10 дрожащих пальцев

      У Серёжи руки ходят ходуном по коленям, и он не может успокоить их даже на секунду. Со стороны Разумовский выглядит героиновым наркоманом в ломке, но бизнес-такси превращает его в просто волнующегося перед важной встречей бизнесмена. Водитель не говорит ничего, лишь жестом предлагает пассажиру открыть окошко, Серёжа жадно кивает головой и получает свежий ветер, треплющий рыжее гнездо на голове и впалые щеки. Был бы с ним Олег, то непременно бы отругал за это, ведь сквозняк может продуть его шею. Только вот одно но… Волкова с ним нет. А может, никогда и не будет.       В голове Разумовского одни мажущие чёрные образы, которые додумываются против воли. Серёжа сжимает челюсть так, что сводит скулы, смотрит на них и понимает: они не могут быть правдой, не должны, просто не имеют права существовать где-то ещё, кроме его головы. В такси пахнет дешёвым освежителем и сигаретами, но он почти не замечает — в ноздри впивается другой запах: йод, кровь, больничный антисептик. Разумовский его ещё не чувствует, но уже знает, что будет.       Серёжа прижимается лбом к холодному стеклу, и город за окном расплывается в грязных потёках. Город за окном мелькает смазанными пятнами, и Разумовский ловит себя на том, что высматривает в толпе Олега. Вот там, у перехода, высокий парень в чёрной куртке, но нет, плечи не те. Вон там заходит в магазин, но походка не та, слишком тяжёлая.       — Можно побыстрее? — хрипло интересуется Серёжа, отрываясь от окна.       Водитель молча прибавляет газ, а Разумовский снова отвлекается на бегущие улицы за окном. «Если он умрёт…» — мысль обрывается сама, потому что дальше — пустота. Не существует мира, в котором Олега нет. Несмотря на пристёгнутый ремень безопасности, Серёжа резко дёргается, когда такси тормозит перед госпиталем. Водитель бросает взгляд в зеркало, удостовериться, что чересчур грустный и нервный пассажир не пропустил, как они подъехали к месту назначения, но Серёжа уже выскакивает на асфальт, даже не попрощавшись.

Вчера

      Разумовский зависает перед экраном с открытой программой, вглядываясь в контрастный код. В висках уже стучит головная боль, но Серёжа знает, если отвлечётся, то потом не вспомнит, где остановился. После последнего обновления патчей безопасности что-то засбоило, и Разумовскому нужно было понять, что именно. Конечно, та же задача стояла и над отделом оперативных разработок, но Серёжа слишком ценил собственное детище, чтобы не попытаться найти ошибки самому. Даже в ущерб собственному режиму сна и ценою шестой кружки кофе за день. Пробегая взглядом со строчки на строчку, Разумовский щурится и тянется за кружкой, делая глоток. Кофе уже горчит, да и фиг с ним. Серёжа пододвигает клавиатуру ближе и снова продолжает стучать по клавишам, вбивая отладочные символы.       Когда в середине ночи тишину резко нарушает телефонный звонок, Разумовский тут же вздрагивает, едва не смахнув локтем кружку с остывшим кофе. По спине прогибают мурашки, да и всё остальное тело прошибает холодный пот от одной только мысли — ночные звонки не сулят ничего хорошего. Серёжа берёт в руки телефон и ощущает ещё одну волну паники, заметив, что номер не определился как знакомый. Прочистив горло, он всё же отвечает:       — Алло?       — Здравствуйте, это… — голос делает паузу и, видимо, читает. — Разумовский Сергей Викторович?       Разумовский Сергей Викторович напрягается и ещё раз смотрит на номер стационарного телефона на экране, который не говорит ему ровным счётом ничего. А вот манера и безэмоциональность мужчины на том конце провода кое-что напоминала. Серёжа до последнего был готов открещиваться, что за него вдруг взялись конторские.       — Да, — говорит Разумовский и чуть прокашливается, чтобы добавить голосу хоть каких-то решительных ноток. — С кем я разговариваю?       — Я уполномочен сообщить вам, что… — снова чертовски длинная пауза на том конце. — Волков Олег Давидович, указавший вас контактным лицом на случай чрезвычайных ситуаций, получил проникающее ранение грудной клетки с повреждением легочной ткани и множественные осколочные ранения грудной клетки. Состояние после операции оценивается как крайне тяжелое, травматический шок, ИВЛ.       Он говорит это так буднично, что у Серёжи холодеет внутри. Всё внутри него протестует: нет, нет, это не должно происходить, не сейчас, не после всего. Руки снова начинают ходить ходуном, но теперь это не просто нервный тик, а частая лихорадочная трясучка.       — То есть он жив, да? Жив?       — На момент эвакуации — да. Список на санавиацию в Петербург формируется. Дальнейшую информацию уточняйте на горячей линии…       Цифры, которые диктовал безэмоциональный голос, проскальзывают мимо сознания, пока Разумовский бормочет их про себя, судорожно ища на заваленном бумагами столе ручку, карандаш, да хоть что-то. Бесстрастная маска, которую Серёжа старательно пытался держать, сейчас полностью трескается и разваливается на кусочки. Разумовский опускает телефон, тишина квартиры внезапно оглушает, а он смотрит на экран монитора — строки кода пляшут перед глазами буквами и цифрами, не имеющими ровно никакого смысла.       Серёжа поднимается с места, параллельно взъерошивая длинные волосы, и шарится на верхних полках шкафа со всякой всячиной. Руки сами находят пачку сигарет, которые Олег бросил ещё год назад, и Разумовский закуривает у открытого окна. Холодный воздух не освежает, а табачный дым заставляет закашляться. Серёжа пытается думать о чём-то практичном: билеты, виза (нужна ли в Сирию сейчас?), деньги. Но мысли как назло расплываются и цепляются за обрывки воспоминаний: смех Олега, его крепкая рука, тяжело хлопающая по плечу: «Я вернусь, обещаю». И тут же возникают навязчивые, мерзкие картины: взрыв, искаженное болью лицо, кровь на песке, всполох огня рядом.       Разумовский пьёт холодную воду прямо из-под крана, забивает в поисковик все незнакомые слова и докуривает все остатки сигарет в пачке, заставляя голову сходить с ума от количества никотина, притупляющего сознание. Даже находит форум, где родственники пишут друг другу обрывки новостей, номера телефонов, имена врачей русских госпиталей в Сирии. Звонит по всем указанным номерам. Одни не отвечают, а другие сонно отмахиваются отмахиваются: «Информация только через официальную линию и в рабочее время». Но бездействие оказывается хуже ломки. Серёжа начинает набирать номер турагентства, специализирующегося на «сложных» направлениях, или частных клиник, которые бы готовы были выделить высококлассных специалистов.       Город за окном постепенно светлеет. Разумовский прикрывает глаза, пытаясь избавиться от молотка, стучащего по височной кости. Он не спит всю ночь, мучаясь от скачущей по груди тревоги, которая только и делает, что сдавливает сердце до невозможности. Серые пятна домов проступают чётче.

Сейчас

      Серёжа вносится в двери военного госпиталя, определённо сбивая с ног молодого медбрата, вышедшего на перекур, и слыша в свой адрес невероятно много матерных слов. В нос тут же бьёт запах лекарств, спирта и чего-то затхлого, и Разумовский морщится от этого сочетания. В такую рань, буквально несколько минут с открытия, народ ещё не успел столпиться в очереди, и Серёжа буквально подлетает к регистратуре. Женщина за стеклом даже не удосуживается поднять на него глаза:       — Посещения только в среду и пятницу.       — Мне нужно сейчас, — Разумовский стискивает зубы.       — Не положено.       У Серёжи просто нет другого выхода, кроме как сдать эту неприступную оборону. Нужен другой подход. И Разумовский угадывает, какой, когда выходит из госпиталя и видит молодую медсестру, курящую за углом. Выглядит девушка совсем скромно, от усталости потирая глаза между затяжками. «Дай на лапу», — шепчет в голове голос Олега так насмешливо и знакомо. Серёжа шарится по карманам в поисках хоть каких-то наличных денег, и как назло подрагивающие пальцы находят лишь несколько пятитысячных, смятых до неприличия. Не то чтобы Разумовский был жадным или прижимистым, но это всё равно казалось слишком большой суммой за фактически гражданское право узнать, как там родной человек. Однако легальных способов пройти внутрь у Серёжи как будто бы нет, а сердце требует успокоиться прямо сейчас, так что ему уж точно не до размена. Разумовский подходит к ней и прикрывает кончик новой сигареты, чтобы девушке было легче прикурить. В ответ она усталым кивком благодарит и с немым вопросом смотрит на него.       — Вы же тут работаете, да? Проведёте к Волкову? Не знаю, какая палата… — для убедительности Серёжа сразу показывает купюру.       Медсестра бросает взгляд на деньги, потом на его лицо Разумовского, и в её глазах что-то вроде жалости быстро сменяется желанием забрать купюру. Потом девушка так же оперативно, почти незаметно, забирает деньги.       — За мной, — бросает она тихо и резко бросает окурок прямо на асфальт. — Быстро.       Серёжа следует за ней вплотную, почти наступая на пятки, и чувствует, как больничный запах становится гуще с каждым шагом. Гортань неприятным капканом обнимает приступ тошноты, но Разумовский сдерживает его, потирая низ горла. Нервам никак не объяснить, что желудок пустой с прошлого ужина.       — Вам не по себе?       Серёжа отрицательно качает головой:       — Мне к нему.       Медсестра едва слышно хмыкает, а потом останавливается у тяжёлой двери с круглым окошком. На табличке только номер палаты, но ни имени, ни фамилии. Несколько секунд она так и стоит, словно решает, стоит ли пускать внутрь Разумовского, но всё же приоткрывает дверь и кивает внутрь:       — Пятнадцать минут. И если спросят, я не причём.       Серёжа проходит внутрь палаты, слегка щурясь от яркого света, и первым делом думает прикрыть шторы, но мысли отходят на второй план, когда его взгляд падает на кровать, окружённую медицинской аппаратурой. Рядом стоял экран, мерцающий цифрами и разноцветными линиями, ритмично щёлкали какие-то приборы и слышалось хриплое дыхание. На ватных ногах Разумовский подходит ближе и чуть наклоняется.       Это Олег. И не Олег одновременно.       Волков лежит неподвижно, только грудь поднимается и опускается в такт механическому шипению аппарата. Так искусственно и неживо. Серёжа впитывает каждую секунду этого ужаса: землистое лицо с закрытыми глазами, тёмно-багровый синяк от лба к виску, потрескавшиеся губы, открытые ровно настолько, сколько требует плотно прилегающая кислородная маска. Хочется коснуться перевязанной бинтом головы или провести пальцами по массивной груди, на которой под тонкой больничной простынёй угадываются контуры повязки и каких-то дренажей.       — Олег… — имя срывается с губ Разумовского хриплым шепотом.       Никакой реакции. Только мертвенно-серое лицо и ровное, механическое поднятие грудины. Одна рука Волкова лежит поверх простыни, кисть перебинтована, к пальцам прикреплены датчики. «Жив», — пронеслось в голове Серёжи. — «Он жив. Пока». Но вид этой жизни, такой искусственной, поддерживаемой аппаратами, оказывается страшнее любых картин, которые рисовало воображение Разумовского.       Серёжа выходит из палаты и тут же прижимается спиной к холодной двери. В ушах ещё стояло шипение аппарата, перед глазами — мертвенное лицо Олега. Медсестры уже нет, так что Разумовский по памяти спускается вниз и выходит на улицу, чувствуя себя выжитым как лимон. Он сидит на скамейке в соседнем сквере неизвестно сколько, тупо глядя на асфальт, потому что бездействие было хуже пытки.        Тем же маршрутом с помощью усталой медсестры Серёжа приходит ещё кучу раз. Это уже походит на монотонный алгоритм: дождаться девушку на выходе, сунуть очередную розоватую купюру и войти внутрь. Пройти по этим вылизанным хлоркой коридорам, мимо закрытых дверей, за которыми тоже была чья-то боль, и войти в ту самую палату. Каждый раз картина одинаково чужая и пугающая: землистость лица не проходит, синяк желтеет, повязки на груди и голове постоянно меняются. Всякий раз Разумовский садится на жесткий стул у кровати, берёт неповрежденную руку Олега и говорит. Слова путаются, пока он рассказывает всё, что приходит в голову, лишь бы заполнить эту гнетущую тишину. Иногда ему кажется, что веки Волкова или пальцы под его ладонью чуть дрогнули. Но это лишь игра света, воображения или собственный нервный тремор.       Каким бы наивным идеалистом и борцом с всепоглощающей системой Серёжа ни был, даже он оценил в эти дни прелести коррупции и грубой фразы «дать на лапу». Вообще-то не во все дни в военном госпитале были с посещением, но стоит подкараулить у заднего выхода вышедшую перекурить медсестру и невзначай сунуть в халат купюру, и можно войти в любой день и практически час. Разумовскому не жалко денег, скорее где-то на задворках мозга пульсировала ядовитая мысль, что он кормит змея, которому собрался рубить голову. Только всё это не имеет никакого значения. Серёжа готов поступиться своими утопическими принципами, чтобы увидеть Олега.       Ещё сложнее оказывается Разумовскому узнавать о состоянии Волкова, потому что де-юро он был ему никто. Объяснения, что Олег провёл полжизни в детдоме, своих целей не достигают, а на какого-нибудь дальнего родственника со своим славянским лицом против татарского Серёжа не тянет. Это кажется настоящей мукой, потому что каждый выходящий врач отшвыривает Разумовского в регистратуру, каждая медсестра разводит руками и цокает на условно военный режим объекта, а неприятная и толстая женщина басисто заявляет: «Вас много, а я одна!». Как будто бы в этом стеклянном аквариуме с её габаритами поместился бы кто-то ещё. Серёже буквально выть хочется от всей несправедливости и невозможности что-либо сделать в принципе. Отчаяние душит так, что сложно думать о чём-то ещё. Разумовский впервые чувствует себя по-настоящему беспомощным. Всё то, что было его мнимыми возможностями, от денег на банковском счету до свободной площадки для высказывания, оказалось так фатально далеко от гнетущей реальности.

***

      В палате царит знакомая тишина, нарушаемая лишь писком монитора. Серёжа как обычно сидит, сгорбившись, и смотрит на неподвижное лицо Олега. И вдруг такое едва уловимое движение, просто чёткий, крошечный рывок мышц под кожей кисти Волкова. Готовый поверить в собственное сумасшествие Разумовский резко приподнимается на стуле, не отрывая взгляда от его лица. Веки Олега, прежде плотно сомкнутые, теперь слегка дрожат, а ресницы слегка колыхаются.       — Олег? — хрипло шепчет Серёжа. — Слышишь?       Никакого ответа. Разумовский не отрывает взгляда от напряжённого выражения лица Волкова и видит практически незаметные движения. Медленно, невероятно тяжело, но глазные мышцы приходят в движение, медленно открывая глаза. Серёжа рефлекторно встаёт над Олегом, чтобы заградить его от яркого света люминесцентных ламп. Простое действие, сделанное на автомате, выражало всю любовь Разумовского.       — Это я. Это Серёжа.       Серёжа ощущает, как по его щеке скатывается что-то горячее. Он даже не сразу понимает, что это слеза. Просто сидит, сжимая руку Волкова до хруста в собственных костяшках, не в силах оторвать взгляда от полуприкрытых глаз, в которых медленно пробивается осознание. Боясь спугнуть этот момент, Разумовский умолкает и просто ждёт, но уже без прежнего напряжения. В уголке глаза Олега, который фокусируется на Серёже, вдруг тоже начинает блестеть влага. Мир сужается до точки контакта кожи с кожей и до хриплого, прерывистого дыхания, которое уже не полностью подчинено аппарату.       — Наконец-то ты вернулся… — голос Разумовского надламывается в самый неудобный момент.       Серёжа опускает голову вниз, чтобы она едва касалась перебинтованной груди Волкова, и чувствует под щекой ритм сердца. В глазах Олега читается не страх, а глубокая усталость и лишь смутное понимание катастрофы, случившейся с его телом. Разумовский поднимает голову, позволяя его собственным слезам капать на больничную простыню и оставлять тёмные пятна.       — Я так рад тебя видеть, — искренне признаёт Разумовский и утирает слёзы свободной рукой. — Но сейчас надо позвать врачей, да? А то мне ничего не рассказывают, представляешь? А мы ведь с тобой вообще…       Будто всё понимая, Волков медленно моргает в ответ и пытается шевелить пальцами. Серёжа, окрылённый этим пробуждением, буквально вылетает в коридор в поисках медперсонала. К счастью, натыкается Разумовский всё на ту же медсестру, которая спокойно его выслушивает и вызывает в палату врача. Слушая их разговор с порога, Серёжа выдыхает и чувствует, как камень с плеч медленно падает. Потом Разумовский обрисовывает врачу положение дел, при котором самый близкий родственник Олега — это именно он. На удивление, в его положение входят. Хотя, возможно, врач просто узнал Серёжу и решил не препятствовать столь важной «шишке», и потому выписал бессрочный пропуск в госпиталь. Кажется, всё самое страшное позади…              Вообще-то Разумовский мог ходить в госпиталь хоть каждый день, но вкрадчивый совет врача дать Волкову оклематься самому возымел действие. Так что Серёжа каждый день носил передачки со всякими нужностями, от еды до одежды, а потом справлялся о состоянии Олега у доктора. Крепкий организм Волкова шёл на поправку уверенно, словно по старой памяти искал дорогу домой. Разумовский понимает, что должен есть, спать, поддерживать хотя бы видимость функционирования, но аппетит пропадает напрочь. Холодильник пустует, а на столе копятся пустые картонные коробки от еды из доставки. При всём перфекционизме Серёжи он не находит в себе сил убираться. Сон приходит урывками, чаще всего на кухонном стуле, когда он кладёт голову на руки и засыпает. Его собственный проект, детище, ради которого Разумовский раньше не спал ночами, замирает. Да и письма от руководителей отделов или сотрудников так и копятся в электронной почте, помеченные как непрочитанные.       Но когда Серёже передают, что Олег спрашивал о нём, то он тотчас срывается из дома, на ходу застёгивая куртку и спотыкаясь на плохо завязанных шнурках кед. Весь путь к палате Волкова кажется сегодня длиннее обычного, но в итоге Разумовский влетает в палату, забыв постучаться, и замирает на пороге. Настоящий Олег. Не скелет из кошмаров, а живой, хоть и бледный, с перевязанной грудью и синяком под глазом. Волков поворачивает голову и вдруг улыбается той самой кривой улыбкой, от которой у Серёжи всегда сводило живот.       — Че ты на меня как на покойника смотришь?       И вот тут Разумовский понимает: сейчас он либо зарыдает, либо врежет Олегу по рёбрам. Но Серёжа выбирает третий вариант, падает на стул рядом и берёт холодную руку Волкова, но совсем не для того, чтобы успокоить его, а чтобы почувствовать хоть какую-то опору самому. А потом Разумовский и вовсе порывисто обнимает Олега, не обращая внимания на все эти проводки, бинты и общий антураж.       — Ты… — голос срывается. — Ты…       — Лёгкие, Серёж, не души, — хрипло, но так знакомо смеётся Волков.       Серёжа с явным сожалением отпускает его и выпрямляется, но сдержать дурацкую улыбку от облегчения не может. Выглядит Олег, уже отключённый от аппарата, намного бодрее и лучше. Как бы Разумовский не скучал всё это время, сейчас не мог не признать, что его вынужденное отсутствие рядом помогло. Серёжа вдруг осознает, что не знает, что делать с этим облегчением. Оно слишком огромное, слишком резкое.       — Напугали тебя эти сволочи? — практически сразу догадывается Волков.       — Ну да, — Разумовский неловко улыбается.       Олег пытается перевернуться на бок, но резко замирает, скривившись от боли. Лицо его слегка бледнеет, а дыхание становится поверхностным и частым. Серёжа инстинктивно вскидывает руку, словно хочет его удержать или помочь, но так и замирает в воздухе, боясь причинить ещё больший вред.       — Лежи, дурак, — останавливает его Разумовский. — Куда тебя понесло?       — Спину… отлежал, — недовольно хрипит в ответ Волков.       Олег прикрывает глаза, сосредоточившись на том, чтобы просто дышать, втягивая воздух неглубокими глотками. Каждая гримаса боли на лице Волкова отзывается у Разумовского тупым уколом где-то под рёбрами и непониманием, как такую боль вообще можно было терпеть молча.       — Лучше расскажи, что у тебя там нового… — просит Олег, очевидно, собираясь отвлечься от своего состояния.       Серёжа невесело хмыкает, чувствуя, как мысли о коде, о социальной сети, о каких-то бытовых проблемах кажутся сейчас нереальными, пришедшими из какой-то параллельной, слишком благополучной жизни. Нервно ероша волосы, Разумовский отвечает не сразу:       — Да бросил я всё к чёрту, — честно признался Серёжа, глядя в пол. — Сидел тут… Ждал. Гнал от себя всякие плохие мысли.       Пронзительный взгляд Волкова, всё ещё мутноватый от лекарств и слабости, но уже осознанный, кажется самым страшным и самым действенным методом допроса. Он не спрашивает: «Какие мысли?», но Разумовский чувствует, что должен сказать.       — Думал… — Серёжа сглатывает комок в горле, заставляет себя поднять глаза. — Думал, что опоздал. Что не успел… многое сказать и сделать. Как всегда. Знаешь, вечно жду идеального момента со своим перфекционизмом…       — Я ж… обещал вернуться, — наконец очень тихо произносит Олег.       — Да, обещал, — неуверенно бормочет Разумовский. От напоминания о его простом обещании у Серёжи предательски свербит в носу, а перед глазами всё размывается. Он резко отворачивается, делая вид, что поправляет одеяло на краю кровати, хотя оно лежит идеально ровно. — Только в следующий раз… возвращайся в более презентабельном виде, ладно? А то видок у тебя, честно говоря, ещё тот. И запах… не фонтан.       — Кто бы говорил! Сам-то когда в последний раз брился? — Олег принимает подначивания, а когда присматривается, то его брови удивлённо поднимаются. — Погоди, это моя кожанка?       — Ты её не забрал… — он неловко жмёт плечами.       — Я не против, тебе идёт, — смешок сам рвётся изо рта Волкова.

***

      На четвёртый день уже каждодневных посещений Олег вдруг предлагает совсем странную вещь, оставляя Разумовского совсем в ступоре. Кажется, от его слов во всём госпитале воцаряется тишина.       — Что значит тебе нужен нотариус? — Серёжа тупо повторяет просьбу, словно робот, не справившийся с обработкой информации.       — Нам обоим, — поправляет Волков, всё ещё настаивая на этом. — Я хочу написать на тебя доверенность. Генеральную.       Волков знает, что за глаза такие доверенности, написанные ныне погибшими солдатами, остальные зовут мёртвыми бумажками. И совсем люто, когда человек, который должен получить эту бумажку, стоит рядом и не может понять, зачем она нужна, если ты дышишь. Олегу правда не хочется объяснять причины своего решения…       — Ты… Ты чего? — Разумовский несколько раз моргает, потому что мозг откровенно отказывается воспринимать эти слова. — Это же как… На всё. На квартиру, на счета…       — Ну да, — кивает Волков. — Чтобы в следующий раз тебя не швыряли по регистратурам.       — Олег, это пиздец. Ты понимаешь, как это звучит? Как… — Серёжа не может договорить, потому что как только произнесёт это вслух, то это станет правдой. Как предсмертная воля. Как последнее распоряжение. — Ты… Ты чего? Это же… Это как завещание, что ли?       — Нет. Это страховка, — Олег поднимает на него усталый взгляд. — На случай, если опять случится что-то такое, ты сможешь хоть что-то решать. Иначе тебя даже близко не подпустят.       — Но это же дурная примета! — вырывается у Разумовского. — Ты что, собираешься…       — Собираюсь жить, — перебивает Волков голосом, не терпящим возражения. — Но если что, у тебя будут права решать как у родственника. Потому что ты мой самый близкий человек, Серёж.       Серёже хочется кричать, что не надо, что это чёртово чувство, будто Олег уже готовит его к худшему, но слова застревают в горле. Потому что он понимает, Волков просто привык контролировать то, что ещё можно контролировать.       — Я не хочу решать! — Разумовский почти срывается на крик. — Я хочу, чтобы ты… чтобы ты…       «Чтобы ты просто был в порядке».       Но сказать это вслух — как признать, что Олег не в порядке. Серёжа хочет крикнуть, что это бессмысленно, что не допустит, чтобы он… Но кулаки сжимаются сами собой, потому что отказ сейчас — это самое настоящее предательство. Разумовский просто ненавидит этот госпиталь, эти стены, этот запах антисептика, эту систему, которая заставляет его давать взятки и подписывать бумаги, словно готовясь к худшему. Но больше всего он ненавидит себя за то, что соглашается.       — Ладно, — глухо отзывается Серёжа.       Они не говорят о любви. Никогда не говорили. Она просто существует во всём этом: в трепетно сжатой руке в момент пробуждения, в украденной кожанке, в готовности Олега отдать всё, лишь бы Серёжа не чувствовал себя чужим у его больничной койки, в готовности Серёжи принять эту тяжёлую ношу доверия, ненавидя саму её необходимость.       Любовь?       Она в этой чудовищной, циничной предусмотрительности Олега, привыкшего к худшим сценариям. В том, что Волков отдаёт ему всё: ключи от своей жизни, право распоряжаться ею и, страшно подумать, смертью. Абсолютное, слепое доверие, выдрессированное тишиной ночных звонков или грохотом далёких взрывов, доносившихся из динамиков телефона.       Любовь здесь не возвышенное чувство.       Она — грязный асфальт под ногами у госпиталя, запах дешёвого освежителя в такси, смятые пятитысячные в кармане и равнодушный холод официальной бумаги.       Она — выбор остаться в этом кошмаре, не отворачиваясь.