Мать-и-мачеха

Монотипный род цветковых ранневесенних растений семейства Астровые. Нижняя сторона листьев («мать») мать-и-мачехи, покрытая многочисленными волосками, на ощупь теплее и мягче верхней («мачехи») — отсюда русское название растения. (Википедия)

«То есть это не просто одуванчик??? Мне, кстати, бабушка на днях рассказала, что можно варить мёд из одуванчиков. Из рецепта я запомнила, что нужно 120 полевых одуванчиков, остальное мимо меня.» (Из ТГК Кати Позовой)

Катя всегда хотела быть хорошей матерью. Такой — настоящей, почти идеальной, точнее идеально сбалансированной: чтобы и не слишком строгая, но и не слишком мягкая, при этом вдохновляющая, поддерживающая и искренне разделяющая интересы своих детей. Одним словом, настоящий друг. Тот человек, которого ей остро не хватало в собственном детстве. А когда дети стали постарше, вдруг поняла, что они другие — совсем непохожие на нее. И взгляды на жизнь у них уже оформленные. А еще они внутренне куда свободнее, чем когда-то была она. Что поделать, смена поколений. Единственное, что осталось неизменным, это дачный инстинкт, который просыпался у нее, стоило оказаться за городом, на свежем воздухе, среди родных и знакомых с детства грядок, маленького ухоженного садика за покосившимся забором, старого двухэтажного домика со скрипучими ступенями, в котором пахло деревом и медовыми сотами, и запах этот вызывал до слез счастливые детские воспоминания. Этот инстинкт, к счастью, передался и ее детям. Она не раз мечтала где-то в глубине души провести здесь большую часть лета, как когда-то давно, в глубоком детстве. И, казалось бы, что проще: посадить детей в машину, усесться самой, закинув в багажник пару футболок и сменное белье, и отправиться туда, где прошли самые счастливые годы ее жизни. Но что-то все не складывалось, мешали выдуманные дела и надуманные обязательства. До тех пор, пока Димка не подарил ей в этом году такую возможность очередным всплеском собственной беспробудной депрессии. Поначалу подарок показался ей так себе: она ведь сама психанула и предложила разъехаться на месяцок-другой. Собрала детей, себя в кулак, стиснула зубы и доехала до Воронежа, а там уже дала волю слезам. Благо никто их не видел — мама была на даче. Но стоило до этой самой дачи добраться, как нахлынули воспоминания, да с такой силой, что снова захотелось плакать, только на этот раз уже от счастья. Дверца старого шкафа скрипела, а за ней под пыльной кипой макулатуры, рассыпающихся в прах подписок «Сада и огорода» и совсем уже древних изданий «Наука и жизнь» хранились нетленные сокровища. Смахнув паутину и пыль, Катя выволокла их на свет божий: стопка детских журналов «Трамвай», «Все звезды», изрезанные в клочья на постеры и наклейки, и бережно завернутый в газету номер «Ровесника» с группой «Аматори» на обложке. Катя аккуратно пролистала его, убедившись, что собственные пометки и рисунки сердечек никуда не делись, и вернула его на место. Покопалась еще немного в отделении вещей, нашла черную футболку со «Slipknot», такой же балахон и потертые джинсовые шорты. Вещи пахли пылью и воспоминаниями, и Катя оделась в эти воспоминания, наплевав на легкую помятость, подошла к покрытому патиной зеркалу и усмехнулась: она мало чем отличалась от себя же пятнадцатилетней. Катя вышла в сад, по которому уже вовсю носились дети, запуская яркий пенопластовый планер. В ее детстве таких игрушек не было, но ее удивило, с какой радостью они включились в дачную жизнь. Она-то ожидала, что ребята загрустят вдали от цивилизации. Мама стояла возле кухни и стирала вручную в тазике. Вся в мыльной пене, как когда-то бабушка. Увидев дочку, она разогнула спину, стряхнула с рук пену и утерла лоб. — Давай, я тебе машинку куплю, — предложила Катя. — Да куда ее здесь ставить? — отмахнулась мама. — На зиму не оставишь, к тому же, не экономно. — Что у нас, денег, что ли, нет? — Богачка, — усмехнулась мама. — Да мне просто привычнее мелкие вещи стирать вручную. Потом окинула Катю насмешливым взглядом: — Детство решила вспомнить? — Ну ма-ам, — простонала Катя, чувствуя себя немного уязвленной — она и сама понимала, что эти шмотки ей не по возрасту, хотя всегда старалась быть выше предрассудков. — Что, совсем я старая для такого? — Да не старая ты, — улыбнулась мама. — Выглядишь совсем как девочка. Садись, посидим с тобой немного. Мама уселась на ступеньку и приглашающе похлопала рядом с собой. Катя села и положила голову матери на плечо. Она привыкла слышать в свой адрес критику, а тут вдруг такое понимание. — Все образуется, — словно подслушав ее мысли, сказала мама, и у Кати предательски защипало в носу. Потом она гуляла по саду, разглядывала пышные мамины цветы и ела клубнику прямо с куста, не слушая доносящееся с кухни ворчание по поводу немытой ягоды. С куста есть всегда вкуснее. Раньше, когда она приезжала на дачу в середине лета, в первый день совершенно не могла оторваться от поедания всего, что росло на огороде. Ходила и рвала все подряд, пока язык не начинало щипать от кислого. А вот детей ягоды совершенно не интересовали. Савина, набегавшись с братом, пошла делать упражнения. Для фигуристов была разработана специальная программа на лето, чтобы не растерять навыки, и Савина со всей ответственностью эту программу выполняла. Иногда Катя просто поражалась тому, насколько по-взрослому ее дочь относится к своему увлечению. Она такой в ее возрасте даже близко не была. Зато Тео беспечно бродил по травке и собирал жучков. Вот у кого действительно не было никаких забот. *** Улица, на которой стоял их маленький домик, когда-то была полна детей. Заборов тогда между участками не возводили, и ребятня всей толпой носилась из одного конца улицы в другой, перемахивая через грядки под возмущенные крики бабушек, целый день трудившихся на огороде. Конечно, и на самой улице они тоже играли. Благо, машин в те времена было совсем мало. Катины друзья жили по соседству: Даша — на одной с ней улице, но через два дома, а Никита — на соседней, через дорогу, в доме напротив, так что по вечерам они даже умудрялись перемигиваться фонариками. Правда, теперь обе улицы опустели, неслышно было больше детских голосов, а домик напротив купили какие-то скучные дачники. Никита в нем давно уже не жил. Он вообще уехал из России. Катя окинула грустным взглядом когда-то дорогой ей участок, который теперь скрывался за высоким металлическим забором, вздохнула и неспешно пошла вдоль улицы. Дашин домик совсем обветшал. Забор покосился, а садик зарос кустами и деревьями. С тех пор, как бабушки не стало, никто сюда больше не наведывался. Даша превратилась в крутую бизнес-леди, которая едва находила время для того, чтобы отвечать на сообщения, а уж чтобы приехать на дачу под Воронежем… Катя даже заикаться об этом боялась. Когда-то они дружили втроем. Лучшей команды, Катя признавала это, в ее жизни никогда и не было. Они бродили по дачному поселку и постоянно придумывали какие-то игры. Иногда ходили в лес или выезжали на велосипедах на озеро. А иногда — на заброшенный карьер с высокими обрывистыми стенами, где Кате нравилось играть в археологов. Странно, но сейчас она толком не могла вспомнить ни одной игры. Зато точно помнила, что им, троим, вместе никогда не было скучно. Так, незаметно, за размышлениями, она добрела до конца улицы и увидела покосившийся домик с темными провалами окон, который скрывался за густыми ветвями ели. Раньше она до ужаса боялась этого домика. Они придумали, что здесь живет баба Яга, хотя на самом деле здесь жила очень добрая бабушка со своей очень вредной внучкой, которая дружила с одними только мальчишками и всячески обзывала Катину компанию. Звали эту вредную девчонку Задирой, и, хотя все утверждали, что эта кличка — производное от фамилии Зарипова, Катя никогда не видела связи и всегда считала, что это скорее производное от характера — Зарипова постоянно задирала их компанию, стоило только встретиться где-нибудь на дачных просторах, а иногда даже пыталась мешать играм. Катя подошла ближе, вглядываясь в глубь участка, скрывающегося в тени раскидистой ели. Маленький темный домик больше не казался ей страшным, как в детстве — скорее, одиноким и всеми заброшенным, потому что находился он на отшибе, у самого леса. Как, должно быть, неприятно было его хозяевам тут ночевать в лихие девяностые. А, впрочем, у них всегда были на удивление спокойные места. Вдруг в глубине сада мелькнул чей-то силуэт, остановился и пристально посмотрел. Катя буквально кожей ощутила этот взгляд, отчего ей вдруг стало не по себе. Она развернулась и быстрым шагом направилась к дому, размышляя, кто бы это мог быть. Отойдя уже на приличное расстояние, она бросила взгляд назад и только теперь заметила припаркованный за углом внедорожник. Значит, на участке действительно кто-то был. Впрочем, внешний вид дорогого внедорожника как-то слабо увязывался с запустелым участком. Но ведь дом новые хозяева могли купить не так давно и еще не успеть толком обжить его… Катину улицу нельзя было назвать пустующей. За воротами тут и там стояли припаркованные автомобили. Кое-где играла музыка. Кое-где велось строительство. Разглядеть чью-то частную жизнь за высоким забором не представлялось возможным. Но вот детских голосов, по сравнению с ее детством, стало в разы меньше. Наверно поэтому на сердце стало чуть легче, когда она распахнула родную калитку и услышала смех и счастливое повизгивание собственных детей. Мама поливала огород из шланга и щедро брызгала водой на Савину с Тео, а ребятишки нарочно лезли под струи и каждый раз с воплями убегали прочь, стоило холодным брызгам попасть на них. Катя уселась на ступеньки, глядя на эту беззаботную возню. Погода была пасмурная, но теплая. Легкий ветерок доносил аромат цветов, растущих возле дорожки. Огромные шапки пионов, малиновых, розовых, белых, тихонько покачивались от его легких прикосновений и так одуряюще пахли, что кружилась голова. Здесь, в этом маленьком раю, было спокойно и безмятежно, но на Катю вдруг с такой силой накатило чувство одиночества и безысходности, что хотелось завыть. Перед глазами стояла картина их с Димой последнего разговора, а точнее его последствий: вот он молча шнурует кроссовки и выходит из квартиры, не сказав больше ни слова, напоследок громко хлопнув дверью. От этого звука Катя вздрогнула, словно услышала его наяву. Она тогда наговорила ему такого, за что ей было мучительно стыдно, но ведь и он постоянно причинял ей боль. Каково это — жить с человеком, зная, что у него на стороне роман, наличие которого он даже толком не трудится от нее скрывать? Димина холодность пронзала ее сердце ножом, многократно проворачивающимся внутри, пока все теплые чувства не вытекли вместе с кровью, оставив вместо себя лишь пустоту. На глаза навернулись слезы. Все эти дни она мужественно держалась, если не считать ночи в Воронеже, но то была реакция на стресс и усталость. Теперь же на нее накатило по-настоящему. Катя торопливо поднялась на ноги и нырнула в дом, взобралась на второй этаж, скинула обувь и рухнула на кровать, спрятав лицо в подушку. Никто не должен был услышать ее рыданий. Сколько бы она ни твердила себе, что чувства к мужу давно прошли, что она привязана к нему, как к родному человеку и отцу ее детей, Катя любила его. Все еще любила, сильно, страстно и безнадежно. С самого начала, когда они только начинали встречаться, Катя знала, что Дима никогда не полюбит ее по-настоящему. Он воспринимал ее как друга, как близкого и родного человека, может быть, даже какое-то время был немного влюблен, но никогда по-настоящему не любил. А она любила, иногда не отдавая себе отчет в том, насколько сильно. А самое ужасное заключалось в том, что ее чувство с годами не проходило. Оно только крепло, причиняя все новую и новую боль. Вволю нарыдавшись, Катя не заметила, как заснула. С улицы доносился детский смех, спокойный мамин голос, шорох шин и звуки музыки где-то вдалеке. Разбудила ее, как ни странно, собственная фамилия, причем, та, которую она носила еще до замужества. — Добрачева! — надрывался знакомый голос. — Выходи! Я знаю, что ты здесь! Если быть точнее, голос она не узнала. Но интонации, с которыми этот голос произнес ее фамилию, были до того знакомыми, что сразу же погрузили Катю в детство. Вот только воспоминания они порождали далеко не самые приятные. Вскочив с кровати, Катя бросилась к окну, отодвинула занавеску и увидела внизу, за воротами, где стоял ее автомобиль, незнакомую девушку. В груди что-то екнуло то ли от страха, то ли от смущения. Катя не была уверена, что хочет видеть этого человека, но отсиживаться дома было глупо и совсем уж как-то по–детски, поэтому она обула шлепанцы и спустилась вниз. За сеткой рабицей, глубоко засунув руки в карманы дырявых джинс, действительно стояла девушка. Катя сразу же узнала ее бледное, усыпанное веснушками лицо, тонкий нос, чуть раскосые насмешливые глаза и копну рыжеватых волос на голове, теперь уложенных в аккуратную короткую стрижку. — Задира, — сказала Катя, удивленно хлопнув глазами. Губы девушки растянулись в улыбке, и зажатая между зубов спичка перекочевала с одной стороны на другую. — Добрачева. Так и знала, что это ты, — беззастенчиво сказала Задира. Голос у нее был низкий, приятный, ничем не напоминающий тот противный детский писк, на который она обычно переходила, когда начинала язвить и ехидничать. — Я тебя увидела за забором и почему-то сразу узнала. Катя смущенно поправила растрепавшиеся после сна волосы и потерла сонные, опухшие от слез глаза. Задира скользнула по ним внимательным взглядом, словно прочитав Катины мысли, но говорить по этому поводу ничего не стала. — А ты совсем не изменилась, — усмехнулась она. Кате хотелось сказать в ответ то же самое, но это была бы неправда. Задира изменилась: повзрослела, похорошела и, несмотря на небрежный стиль одежды, выглядела очень женственно. А еще, когда она улыбалась, вокруг глаз появлялись мелкие лучики первых морщинок. Возраст не щадил никого. Когда Катя в последний раз ее видела, им обеим было лет по пятнадцать. А если быть совсем точной, то Задире было четырнадцать, поскольку она была на год младше. Тогда она вела себя и одевалась как пацанка и мало чем отличалась от мальчишек, с которыми дружила: худенькая девчонка с вечно нечесанными волосами, в неухоженной одежде без единого намека на женственность. Теперь же перед Катей стояла довольно привлекательная женщина, по-прежнему стройная, но женщина, с красиво очерченными бедрами, тонкой талией и аккуратной грудью, которую обтягивала виднеющаяся из-под рубашки белая майка. Задира поймала взгляд, беззастенчиво блуждающий по ее фигуре, и снова усмехнулась: — Что, изменилась я за эти годы? — Изменилась, — признала Катя, а потом, спохватившись, сказала: — проходи, чай попьем, поболтаем. — Я чай не пью, — отрезала Задира, — но в гости загляну на минутку. — А что пьешь? — поинтересовалась Катя, когда пропускала ее в калитку. — Кофе, крепкий черный кофе. Катю кольнули ее слова, ведь Дима тоже пил исключительно кофе, но эти мысли пришлось отогнать куда подальше, иначе пришлось бы объяснять, по какой причине она тут разводит сырость. Они прошли по дорожке в направлении старенькой кухни. Мама уже завершила полив и теперь возилась у плиты, пока дети играли на веранде, раскидав игрушки по всему полу. — Мам! — позвала Катя. — Я тут кое-кого привела! Мама выглянула в окно, вытирая руки вафельным полотенцем, и опустила на нос очки, стараясь рассмотреть гостью. — Здрасьте, теть Тань! — поздоровалась Задира, приветливо помахав рукой. — Ксюша? Это ты, что ли? Мама отложила полотенце и вышла на веранду, а Катя с запозданием сообразила, кто такая Ксюша. Она и думать забыла, что у Задиры есть нормальное, человеческое имя. — Точно, Ксюша, — убедилась мама. — Привет! Надо же, какая ты! Ну просто красотка! Как ты поживаешь, как мама с папой? — Мамы в прошлом году не стало. А папа ничего, правда, мы с ним не так часто видимся. Но приехала я сюда одна. Решила провести в тишине заслуженный отпуск. — Ох, — мама всплеснула руками. — Ты прости, что спросила… Ну, что вы стоите? Кать, веди Ксюшу на кухню, сейчас чай будем пить. А ну-ка, подвиньтесь, малышня! — Эу, у нас тут город, вообще-то! — возмутилась Савина, торопливо убирая игрушки из-под так и норовивших раздавить их ног. Нормального кофе у мамы не оказалось — только замшелая банка растворимого Нескафе — и Задира вежливо согласилась на чай. Пока они с мамой непринужденно болтали (у них почему-то обнаружилось много общих тем), Катя осторожно разглядывала Ксюшу. Она поймала себя на мысли, что этой девушкой легко было залюбоваться. А Катя любила красивых женщин. Правда, чисто платонически. Ей нравилось на них смотреть с эстетической точки зрения. Поэтому она частенько залипала на всяких моделей, восхищаясь их стройными, длинными ногами и грациозными походками. Задиру тоже можно было назвать грациозной. Вот уж чего бы она никогда не подумала, глядя на худенькую, угловатую девочку-подростка с дергаными движениями и непропорционально длинными конечностями. За прошедшие годы гадкий утенок успел стать лебедем. Правда лебедь эта была отнюдь не леди. В ее манере держаться едва уловимо проскальзывало что-то мужское, властное, дерзкое, которое, впрочем, в присутствии Катиной мамы маскировалось под мягкими манерами. — Правда, Катюш? — Что? Катя встрепенулась. Она так задумалась, что даже не услышала маминого вопроса. — Ксюша сказала, что на озеро на днях собирается. Может, и вам с ребятами съездить? — Присоединяйся, — подмигнула Задира, и Катя от этого вдруг смутилась. — Пойду, посмотрю, как там Савина с Тео, — сказала она, резко поднимаясь из-за стола. — Мне вообще-то тоже уже пора, — поднялась следом Ксюша. — Спасибо, теть Тань. Очень вкусное варенье. Я к вам еще загляну. Когда они вышли на веранду, Задира присела на корточки рядом с Тео, который собирал из лего какую-то сложную конструкцию. — Как тебя звать? — спросила она. — Теодол, — представился Тео с очень серьезным видом. — Очень приятно, Теодор-тореодор. А я Ксюша, — она протянула ему руку, которую Тео, спустя какое-то время, с достоинством пожал. — Самолет собираешь? — Истьебитель. — Ясно. Похож. А ты, наверно, Катя-младшая? — обратилась она к Савине. — Я Савина, — сказала девочка. — Прикольное имя. Ты на маму очень похожа, — сообщила она девочке, поднимаясь с корточек. И, уже обращаясь к Кате: — Заходи в гости, я тебя кофе угощу. Если, конечно, не боишься бабы Яги. Она подмигнула, окончательно вогнав Катю в краску, и пошла в направлении калитки. Катя смущенно смотрела ей вслед, думая о том, что Задира оказалась не таким уж неприятным человеком. Даже наоборот. И от этого было почему-то волнительно. Вечером, перед сном, Катя читала детям «Снежную королеву». Они уже знали эту сказку, особенно Савина, которая была знакома с сюжетом и по книге, и по советскому мультфильму, но все равно каждый раз с удовольствием слушала. А Катя с удовольствием перечитывала. Она любила сказки Андерсена, хотя большинство из них заставляли ее грустить. Грусть эта всегда была светлая и вселяла веру во что-то хорошее, что ждет впереди, заставляла верить в людей и надеяться на чудо. Но сегодня что-то пошло не так уже с первых страниц: «Бедняжка Кай! Теперь его сердце должно было стать как кусок льда. Боль прошла, но осколки остались. — О чем ты плачешь? — спросил он Герду. — Мне совсем не больно! Фу, какая ты некрасивая! — вдруг крикнул он. — Вон ту розу точит червь. А та совсем кривая. Какие гадкие розы! Не лучше ящиков, в которых торчат. И он пнул ящик ногою и сорвал обе розы. — Кай, что ты делаешь! — закричала Герда, а он, видя ее испуг, сорвал еще одну розу и убежал от милой маленькой Герды в свое окно». Катя запнулась и уставилась невидящим взглядом в книгу. Строки перед ее глазами расплывались. — Мам, ты чего? — спросила Савина. — Ничего, — встрепенулась Катя. — Устала, наверное. Давайте завтра дочитаем, хорошо? Потом она долго ворочалась в постели, думая о Диме и о том, что в его сердце будто тоже попали ледяные осколки — таким холодным и безжалостным он был по отношению к ней в последнее время. Да и к себе тоже, если быть честной. Диму словно еще в далеком детстве поцеловала Снежная королева. Катя догадывалась, что это как-то связано с его семейной историей, но сделать ничего не могла. Как она ни старалась отогреть его собственным теплом, у нее ничего не выходило. А может, ему это было попросту ненужно — он стремился к чему-то недосягаемому и никак не находил покоя в своих вечных стремлениях. Она так страдала от его холодности, что, казалось, промерзла насквозь. Но все еще шла, нагая и босая, как Герда — к Северному полюсу в надежде отыскать своего Кая. Отыскать и отогреть. Но теперь, кажется, все наконец-то закончилось. Осталось только отпустить ситуацию. А сделать это было мучительно трудно. Катя повернулась на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, понимая, что вряд ли сумеет сегодня заснуть. Плакать ей больше не хотелось, но в груди по-прежнему щемило от боли. Она постаралась переключиться на что-то приятное и вспомнила о Задире. Так странно было видеть ее, спустя столько лет, посерьезневшую, повзрослевшую. Похорошевшую. Катя тихо хихикнула, вспомнив худенькую белобрысую девочку, вечно заглядывавшую за забор и показывавшую ей язык. Неужели в детстве они ненавидели друг друга? Вопреки собственным сомнениям, через полчаса Катя уже крепко спала, убаюканная свежим воздухом и пением камышовки за окном. Ей снилось что-то теплое и приятное. Что-то про детство.