Глава вторая: пубертат — штука индивидуальная.

      Пубертат — штука страшная, и бьет по мозгам он исключительно индивидуально. Юки думает о мальчиках, другие — об убийстве, но и то, и другое — нормально, пока находится в рамках закона.       Внимание, вопрос: под какую статью можно отнести попытку запихнуть одноклассницу в мужскую раздевалку? Хулиганство? Унижение чести и достоинства? Истязание? Умышленное причинение легкого вреда здоровью?       Нет, Юки не решила заинтересоваться законами своей страны и не начала придумывать идеи для травли. Просто, вот беда, запихивали в мужскую раздевалку именно её, а подошва у неё скользкая, по полу с диким скрипом едет, и скоро её всё-таки запрут. В такой ситуации срочно нужны идеи, чтобы понимать, с какой жалобой обращаться в полицию. Или вообще в суд.       — Я вас уничтожу! — кричала она, упираясь в дверной проём всеми конечностями. — Жизнь сломаю! Учителям расскажу, и они про вас в характеристике всё-всë-всë напишут, ни в один университет потом не пустят!       Бывшие одноклассницы лишь противнее захихикали и сильнее налегли на сопротивлявшуюся бывшую старосту. Им четырнадцать лет, университет кажется чем-то далёким и совершенно не близящимся, а угрозы о плохой характеристике от учителей — пустыми. Да и кто расскажет на полном серьезе о такой шалости учителям? Только нытики и крысы, к коим их дорогая бывшая староста относилась, но такую запугать и заставить молчать будет несложно. Мицубу же заставили в началке, терпел, как миленький. А сейчас и не расскажет никогда, раньше надо было, пока жив был.       — Сама-то такая святая, — хмыкнула та, что повыше.       — Ага, сейчас нимб макушку натрëт. — поддакнули ей. — А то, что всем в лицо улыбаешься, а сама потом подставляешь — это поступок настоящей старосты, он тебе в характеристику тоже шикарно впишется.       — А нефиг было уроки пропускать! — возразила Юки с досадой.       На этой очаровательной ноте её всё-таки запихнули в мужскую раздевалку и с силой толкнули вглубь. Адашино, по инерции проскользив ещё пару метров, развернулась и бросилась назад, но дверь тут же оказалась прижата телами снаружи. Она бессильно затарабанила кулаками по дереву, впрочем, рассчитывая не на милость, а на то, что она эту дверь выбьет. Пока получалось фигово.       За дверью послышались новые голоса, уже её нынешних одноклассниц, явно не понимавших, что это за бурная деятельность около раздевалки. На что те получили полный праведного возмущения ответ:       — Ребят, прикиньте, а ваша староста-то извращенка! Она в мужскую раздевалку подглядывать полезла, вот жесть. Хорошо, что мы теперь в разных классах, я с такими отбитыми людьми общаться не хочу.       Первая мысль: «За что?».       Вторая, менее философская, но более актуальная: «А как дышать?»       Потому что стоило ей возмущенно вздохнуть, чтобы отстоять своё доброе имя, как ей тут же в нос ударил густой коктейль из едкого запаха пота мальчиков-подростков. В сочетании с пылью, жарой, старым деревом, хлоркой от бассейна и чем-то отдаленно спортивным он был просто убийственным. Буквально газовая камера, иначе и не сказать.       Правильной статьёй оказалась не травля, а всё-таки убийство с жестокостью.       Дышать здесь было категорически невозможно. Юки пинала дверь ногой со всей силы, та глухо гудела и приоткрывалась на несколько сантиметров, но тут же безнадежно закрывалась обратно. Спустя двадцать секунд отчаянной борьбы за жизнь, свежий воздух в лёгких кончился, Адашино сдалась и ссутулилась. Сделала поверхностный вдох ртом, отвернулась от двери и запоздало вспомнила, что не в плену у отряда 731, где её всего лишь умертвят, доставая все органы один за другим, а в мужской, мать её, раздевалке.       Перед ней застыла вся мужская половина класса в различных стадиях переодевания.       Восемнадцать пар глаз, круглых от шока, были прикованы к ней. Выглядели они настолько напуганными, будто это не овцу к голодным волкам забросили, а волка — к беззащитным овцам. И не сказать, что Юки так уж и хотела попялиться на полуголых одноклассников, там смотреть не на что: мышц нет, ноги волосатые, животы тощие, не мужчины, а мальчики. Ближайшие четыре года им женского внимания можно не бояться, на таких спроса нет. Но они эту горькую правду ещё не знали.       Пока она мысленно готовила речь о том, что тут не по своей воле и вообще они ей нафиг не сдались, взгляд мазнул в левый угол раздевалки и аргументы застряли где-то в горле. Ан-нет, всё-таки сдались.       У шкафчика номер семь стоял Коу Минамото. Коу. Минамото. В одних трусах со Спанчбобом и черной футболкой в руках, которую он, видимо, собирался надеть. Благо, только собирался.

«Ого, раздача».

      У Юки в голове что-то щëлкнуло, словно пробки выбило, истощенный мозг отключился и перешёл в сугубо созерцательный режим. Весь гнев и отчаяние исчезли, будто унесенные мягкой волной принятия и благодарности судьбе.       Возможность полюбоваться на подтянутые ноги с острыми коленками была для неё благословением. И за такой внезапный подгон она должна будет сердечно поблагодарить тех куриц за дверью — они неосознанно оказали ей огромную услугу и подарили материал для фантазий на три ночи вперёд. Теперь можно и умирать здесь, на этом пыльном и грязном линолеуме, счастливой.       Первым заорал Рюноскэ – клоун класса, который надел только один кроссовок. Он пронзительно вскрикнул и прикрылся рубашкой, висящей на дверце шкафчика, словно девица восемнадцатого века за тюлевой занавеской, и выпучил глаза.       — Извращенка! — драматично осудил он её. — Адашино с катушек слетела! Подглядывает, пубертатница! Спасите, насилуют!       — Да сдался ты мне! Было бы на что смотреть, ты всегда на скамейке освобождённых сидишь, позорник! — искренне возмутилась Юки. Жаловаться на домогательства в данной ситуации мог только Коу, но тот стоял в ступоре и обвинения выдвигать пока не спешил.       — Так ты еще и разглядывала, раз говоришь, что смотреть не на что?! Сенсей, спасите, домогаются!       Тишина шокированных парней, на чью территорию подкинули, о ужас, девочку, постепенно сменилась шепотками. Кто-то фыркнул, кто-то начал неуверенно хихикать и обмениваться шутками. Сато и Йоко, стоявшие в дальнем углу, переглянулись с явным скепсисом: вроде все и плохо, явно надо помочь, но при этом бывшая староста сама умудряется других попускать. Может, сама справится?       Пока Адашино во всю ругалась с Рюноскэ, Минамото стоял, застыв. Спустя секунд двадцать на его лице вместо полной прострации появилось что-то другое. Сначала — запоздалый шок от такого пристального внимания к его трусам (то есть девочкам нормально носить трусы с Винкс, а мальчикам со Спанчбобом уже позорно, что ли?). Затем резко мотнул головой, выбрасывая лишние мысли, и сосредоточился на главной: над его одноклассницей издеваются.       Минамото набросил на себя злосчастную чёрную футболку, которую все это время держал в руках, одним решительным движением натянул спортивные шорты. Экзорцист решил время на обувь не тратить, и, босиком пройдя по грязному линолеуму (зря), встал между Адашино и Рюноскэ.       Стоило Юки увидеть, что Коу оделся, как она тут же поумерила вычурность своих выражений и ругательств, впав в лёгкую депрессию. Потом и вовсе замолчала. И только Рюноскэ продолжил нести бред о старосте с фетишем на подглядывание. Минамото, стоявший между ним и гадкой извращенкой его не смущал — он всего-то заглянул ему за плечо и продолжил отстаивать свои права.       — А вообще, я не удивлен! Я всегда знал, что ты в волейбольном клубе не потому, что любишь играть, а потому что ты хочешь мужское внимание привлечь!       — Да заткнись ты уже, Рюноске! — не выдержал Коу.       В раздевалке стало тихо, Йоко, который уже сам собирался это сделать, с отцовской гордостью посмотрел Коу: умничка какой, сам додумался.       — А вот ты и рад, что на тебя извращенка пялится, да? Если девочка, то можно? — продолжал гнуть линию одноклассник.       — Ты что, слепой? — голос Коу звучал грубо, но в нём не было злобы, лишь возмущение. — Её же затолкали сюда! Это не смешно!       Чтобы их дорогой сыночка имел численное преимущество, Йоко схватил за локоть сопротивляющегося Сато, который отчаянно пытался надеть хоть что-нибудь, и встал вместе с ним по бокам от Коу для моральной поддержки.       Сато, который был без штанов, вообще-то тоже в моральной поддержке нуждался, из-за чего выглядел особенно мрачным и недовольным.       — Реально, ребят, давайте уже, — миролюбиво поддакнул Йоко. — А то Аянами-чан задыхается от нашего прекрасного горного воздуха. Покраснела уже вся.       Сато молча кивнул, скрестив руки на груди и ясно давая понять: если ситуация не решится в ближайшее время и его позор продолжится, он всех присутствующих расчленит и... нет, в пирожные не добавит, пирожные этого не заслужили. Так что просто расчленит. На самом деле его стойка сработала бы лучше, будь он в штанах, но насупленный подросток без них выглядел гораздо внушительней, чем с ними.       Рюноске попытался что-то буркнуть про «всё равно неприлично» и двойные стандарты, но Коу повернул к нему голову, и что-то в его взгляде заставило того замолчать. И тут несчастная дверь, уже знатно поколоченная Юки и со следами подошв её кроссовок, с грохотом распахнулась и ударилась о стенку. Удивительно, ибо в обычных условиях она открывается наружу, но мир не без чудес.       — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХО… — учитель физкультуры, которому уже донесли, что «кто-то кого-то там домогается в мужской раздевалке», решил пропустить прелюдии и сразу начал орать. Но тут его взгляд упал на Юки. Ту самую Юки, которая состоит в клубе по волейболу, посещает все уроки и на протяжении всей учёбы ведёт себя просто прелестно. Слова «домогательство» и «Адашино» ставились в одно предложение лишь с тем посылом, что домогались её. Но никак не она. Такое вообще не клеилось. Он стушевался, замолчал на половине фразы и смущенно-обеспокоенно осведомился. — Адашино, хм? Что ты здесь делаешь?       — Она не виновата! — тут же заступился Коу, но на него махнули рукой: человеку, на прошлой неделе мячом зарядившему по окну, веры не было.       — Минамото, цыц. И босиком не стой, тут пол грязный, пятки потом не отмоешь. И, это... э-э... — физрук замялся, все еще не понимая, как ему поступать с любимой ученицей.       Заминкой воспользовалась Юки.       Она вдохнула эту адскую смесь пота и вонючих кроссовок (ей хотелось верить, что в этом амбре есть еще и запах тела Коу, чтобы было не так грустно) через нос, и из глаз брызнули натуральные слёзы беспомощности — актёрского мастерства не надо. Осталось лишь поджать губы и робко подойти к учителю, как к единственному защитнику в этом несправедливом мире.       — Миура-сенсей, честно, я не сама... меня затолкали... я... — говоря между нами, её обрывистое дыхание было вызвано не рыданиями, а асфиксией и лёгким головокружением из-за качества воздуха.       «Ками-сама, как же её вштырило», — подумали Йоко с Сато. Играла она правдоподобно, и это напрягало: уж лучше рядом с Коу будет искренняя и простая девушка, которая врёт из рук вон плохо, чем... Юки. Но это также восхищало: надо же, только что Рюноскэ называла перекочеврыженным шишкоедом с плоской задницей, а теперь слёзы льет так, что её вправду пожалеть хочется.       — Сенсей, вы бы слышали, как она меня минуту назад поносила, не верьте ей! — возмутился Рюноскэ. — А еще пялилась и приставала! Если вы сейчас на её сторону встанете чисто из-за того, что она девочка, я разочаруюсь в этом мире и тоже юбку носить начну!       — Рюноскэ, будь другом, убереги нас от этой участи, — настороженно попросил Сато. — Мы не хотим это видеть.       — А я тебя без штанов видеть не хочу, но почему-то вижу! Тут сплошняком извращенцы! — продолжил тот.       Сато, который и так страдал от необходимости быть телохранителем в одних трусах и футболке, от этого замечания окончательно ощетинился.       — Ну тут уже ничем помочь не могу, глаза закрой. Или радуйся, что на мне всë ещë трусы есть, — буркнул он.       — Ты угрожаешь их сейчас снять?       — Так, стоп! Осуждаю!!! — каким-то образом Сато и Йоко, не сговариваясь, решили сказать это хором. Дальше Йоко метнулся в сторону и загородил лучшего друга собой. — И вообще-то у него есть муж. Так что перед тобой или кем-нибудь ещё, кроме меня, он трусы снимать не будет!       Гробовое молчание. Йоко говорил эту чушь запальчиво и так уверенно, что сам сперва не понял, что конкретно он сморозил. А Сато, который тем временем понял, что его злейший враг был не так далек от истины, ибо тут сплошные извращенцы, в отвращении начал отступать к стенке. Чувствовал он себя преданным, будто моти, которые он с удовольствием уплетал по выходным, оказались не с персиком, а с загустевшим клеем ПВА. Его лучший друг — тоже извращенец, и у них, оказывается, брак не чисто платонический для воспитания Коу, а... даже вслух говорить не хочется. Ужасно.       — Не подходи ко мне больше, я подаю на развод. Коу остаётся со мной, мы с ним берем обет безбрачия и уезжаем в монастырь, — Сато говорил это ровно и тихо, без права на апелляцию. Потом понял, что лишил Юки (которая, к слову, тоже извращенка) шанса на счастье, и буркнул, — Аянами, извини. Ты пыталась.       Адашино, уже смирившаяся с новой фамилией (с сочетанием Юки Минамото она бы смирилась охотнее), шмыгнула носом и вцепилась в кофту физрука в поиске опоры, потому что она окончательно надышалась этим ужасом так, что её начало шатать.       На короткое время все забыли, ради чего они тут собрались, и просто слушали попытки Йоко оправдаться, что он случайно это ляпнул и что вообще они соулмейты и им нельзя переставать дружить, тем более разводиться. Но ужасное состояние Юки заставило учителя прийти в себя, и он внезапно решил исполнить свою роль взрослого и гаркнул на эту мыльную оперу.       — ЧТО ВЫ ЗДЕСЬ УСТРОИЛИ ВООБЩЕ?! — Юки испугалась внезапного вопля прямо над ухом, резко отшатнулась в сторону и смачно впечаталась головой в стенку. Учитель от такой склонности добить себя окончательно обалдел и смущенно поубавил громкость. — Так. Остановите петушиные разборки, оденьтесь — и марш в зал. Сато, Йоко и Рюноскэ: сейчас же подобрали сопли и побежали десять кругов. С Адашино сейчас разберемся, кто её сюда запихнул. Потом её в медкабинет проводит...       — Минамото-кун, — с мученическим выражением лица изрекла Юки свою последнюю волю.       В том, что она действительно мучилась и была близка к тому, чтобы отмучиться, у физрука сомнений не возникало, так что он лишь посмотрел на неё растерянно и кивнул.       — Да. Минамото, Адашино, идите за мной. Йоко, как круги наворачивать закончишь, проведешь разминку.       Йоко, находившийся в депрессии после несправедливого развода без права обжалования в суде, возражать не стал. В конце-концов, он состоял в клубе лёгкой атлетики и зачастую выступал в роли подручного учителя физкультуры. Привык.       Миура-сенсей напоследок бросил испепеляющий взгляд на непереодевшихся оболтусов, а Коу обернулся к Юки, склонил голову набок (его сережка с омамори с шорохом покачнулась) и поддерживающе улыбнулся. Потом, смутившись от ничего не выражающего, абсолютно угашенного вида Адашино, посмотрел себе на ноги, понял, что кроссовки с носками так и не надел, и бросился на скамейку исправлять это.       Юки мысленно взлетела от счастья к облакам лишь от его улыбки, окончательно потерялась в пространстве и поплыла.       — Иди, Адашино, а то парни застесняются совсем или, что ещё хуже, сейчас начнут считать тебя за свою, — сказал учитель, открывая дверь и уступая дорогу, но поплывшая Юки со всей дури врезалась в дверной косяк.       За спиной снова захихикали некоторые мальчишки, но ей было плевать: в голове стояла лишь картинка тех самых трусов со Спанчбобом, объединившаяся в коллаж с заботливой и немного вымученной улыбкой Коу. Получился Коу в одних трусах и с заботливой улыбкой, шепчущий, что ни в какой монастырь он не уезжает и что фамилии на «А» ей не подходят, поэтому он готов одолжить свою. Юки была абсолютно счастлива.       Прежде чем она врезалась в другой угол, учитель взял её за плечи и, как дурную тележку со сломанным колесиком, направил по безопасному маршруту.       Пубертат — штука страшная. Но если сперва у Адашино Юки мозги просто были набекрень, то теперь они обогатились лёгким сотрясением и кислородным голоданием.