11 глава. Дурак

«Ты, как психолог, должен знать об этом» — эти слова заели у Славы в голове. Конечно, он ещё не психолог, но он учится на психологическом факультете, а, значит, хоть что-то должен уже знать. Как можно было не заметить, что у лучшего друга есть мысли о самоубийстве? Это же не что-то такое мелкое, это же целый суицид! И так проморгать все признаки, которые были прямо перед носом, это нужно было постараться. Какой же из него теперь психолог? Может, он ошибался, что способен разбираться в людях? Если бы умел, то ничего бы не произошло с Богданом. То он бы предотвратил это ещё задолго. А так… «Стоит ли мне уже забирать документы из университета? — раздумывал Слава, — если сейчас я так ошибся, то страшно представить, что будет в будущем». Это он виноват. Он должен был заметить. Всё было совсем на поверхности, можно было догадаться, что панические атаки не появляются просто так, что это явно не первая и не последняя, что растрепанный вид, мешки под глазами и уставший взгляд это не просто небрежность и загруженность, а что-то более серьёзное. В конце концов, Славу должны были насторожить шутки про смерть, нельзя было так легко пропускать их мимо ушей. Да, и уж тем более он обязан был что-то предпринять, когда услышал, что Богдан целую неделю не вкалывал инсулин. Это уж точно на что-то намекает. А он отмахивался. Списывал это, то на характер Богдана, то на учёбу, то ещё на что-нибудь вовремя подвернувшееся под руку. Какой же он после этого друг? Друзья должны помогать, а он только всё усугубил. Слава возвращался домой, ощущая тяжелый груз в душе, словно к нему прицепили кандалы с тяжелым чугунным шаром. И теперь каждое движение отяжелялось. Он больше не шёл вприпрыжку, напротив, весь сгорбился, засунув руки в карманы. Он ощущал себя, как тогда, когда у него умерла мать. Настолько же одинокий, всеми позабытый маленький ребёнок, а мимо проходящие прохожие — это те взрослые, которые не обращали на него внимания, забивая на его мучения. И хоть Слава понимал, что сейчас это не так, и что незнакомые люди ничего ему не должны, да и он сам виноват в своих бедах, но ничего не мог с собой поделать. Это ощущение никуда не уходило, лишь сильнее пускало внутрь свои корни. Ещё и противный вкус валерьянки на языке, что не перебивался даже паршивыми сигаретами Льва. Нет, это точно не может означать ничего хорошего. Он чувствовал, что что-то ещё ужасное случится. И всё это из-за валерьянки. «Надо было чувствовать раньше, когда были реальные предпосылки, — фыркнул он самому себе, — но, нет, ты их проигнорировал. Молодец, Слава. Из тебя выйдет хороший психолог». Ветви деревьев раскачивались, тихо поскрипывая, словно скрипач наигрывал печальную мелодию. В вышине каркнула ворона, пролетая мимо. Всё было в каких-то серых тонах, унылые дома без грамма цвета, что будто хотели задавить своими огромными масштабами тоски, зелёная трава уже пожухла, бывшие раньше разноцветные желто-красные кучи листьев теперь стали мрачно коричневыми, заметно подгнив. В ямах асфальта затаились лужи, сохранившиеся ещё со вчерашнего дождя и отражавшие тусклое серое небо. И от этого всего вида становилось лишь тяжелее на душе. Слава зашёл во двор и приметил единственное яркое пятно. Это были детские качели да карусели. Но не успел он подумать, что вот, хоть что-то светлое в жизни, как заметил, что краска от них изрядно отходит и под ними проглядывает ржавчина. Он нахмурился и просто уже решил зайти в подъезд. Отвратительный писк оглушил уши. Несколько секунд ожидания лифта и вот он оказался в родной, уютной квартире. Слава выдохнул, скидывая куртку. Выбежавшая встречать его Мэгги радостно виляла хвостом, ожидая, когда хозяин обратит на неё внимание. Но тот даже не поприветствовал её, проходя сразу в зал и плюхаясь на диван, как безжизненное тело. И уставился в потолок. Не было сил ни на что. Хотелось уснуть, а потом проснуться, и чтобы всё это оказалось очень страшным-страшным кошмаром, от которого ещё долго будут пробегать мурашки. Но уж лучше мурашки, чем осознавать, что это, ни черта, ни сон и всё происходит по-настоящему. «Ты виноват, — шептал ему его же голос, только явно из каких-то глубин, — ты же понимаешь, что если бы не твоя невнимательность и не твой пофигизм, то сейчас бы Богдан не лежал бы в больнице. Он сейчас был бы дома, был счастлив и не мучился бы. Это всё из-за тебя». «Да, я понимаю», — отвечал ему Слава, ощущая себя настолько ничтожным. Господи, на что он, вообще, способен? Если даже не смог помочь своему лучшему другу? Не зря про него говорили, что он клоун ходячий, только и может, что шутить да выглядеть, как дурак в яркой одежде. А ещё хотел людям помогать. Ага, как же. Поможет он. Только всё усугубит, если вообще увидит проблему. Или опять спишет всё на что-то другое. В этом он уже спец. Мэгги запрыгнула на диван. Её уши были навострены, а сама она аккуратно подкрадывалась к нему, обнюхивая. А после остановилась почти у лица. Слава не особо обращал на неё внимания, как-то совершенно не до этого было. Но она взяла и лизнула его в нос. А потом принялась облизывать ухо, нежно так. И щекотно. — Мэгги, — то ли возмущенно, то ли удивленно воскликнул Слава. Но она не переставала это делать, и тогда он чуть отпихнул собаку. И перевернулся на живот, утыкаясь лицом в подушку. Но Мэгги не уходила и легла рядом, тоненько поскуливая. Будто бы всё понимала. А может просто требовала свою дозу внимания. Но в итоге Слава приобнял её, нерасторопно поглаживая и почесывая за ушком. Легче не особо стало, зато стало гораздо теплее. Он прижал её сильнее совсем как плюшевую игрушку, но, кажется, Мэгги была не против. Она лишь слабо застучала хвостом по дивану. Он ощущал тихую скребущую тоску изнутри, что точила об него коготки, раздирая его. И это было невыносимо. Он старался себя убедить, что опасаться уже нечего. Раз Лев сказал, что всё будет хорошо, что врачи зашьют раны и перельют кровь, и ничего сложно в этом нет, то так оно и будет. Богдан там под присмотром, он ничего не сделает с собой. Но Слава всё равно не мог успокоиться. Внутри будто всё переворачивалось кувырком от волнения. У него не выходил из головы один единственный вопрос: «почему?». Что подтолкнуло Богдана на то, чтобы взять лезвие и… сделать своё дело. Ясно, что он не от хорошей жизни на это пошёл. Но… Слава даже и не представлял, какие мысли у того были. Что его терзало? И это было ещё страшнее. Не знать и даже не догадываться, что у человека в голове. «Вау, Слава, из тебя прям классный психолог, так хорошо понимаешь людей», — прыснул он с сарказмом, поджимая колени ближе к себе, ложась в подобие позы эмбрионы. Его лицо больше не было уткнуто в подушку. Он смотрел перед собой и будто выпал из реальности, ничего не замечая. Он не чувствовал, текут ли по щекам слёзы, так и не ощущал, сколько времени прошло. Но и при этом в голове было совершенно пусто. Из некого транса его вывел звук открывающейся двери. Мэгги сразу слезла с дивана и поскакала встречать пришедшего. И если раньше Слава бы в шутку подумал: «предательница!», то сейчас ему было всё равно. Он лишь перевернулся на другой бок, утыкаясь в стену. — Ох, Мэгги, привет, привет, — послышался ласковый голос Прохора. — Я тебя тоже безумно рад видеть, но дай мне хотя бы раздеться. Раздался шорох, кажется, он снимал пальто. — Слава, ты дома? И Слава понял, что ему нужно ответить. Он попытался придать своему голосу, как можно больше радости, чтобы не волновать Прохора. Наверняка, тот пришёл уставший с работы, измотанный отыгрыванием роли, да и в целом, зачем лишний раз тревожить человека своим состоянием? — Да, — его голос звучал очень глухо и безэмоционально. Но это всё, что он мог выдавить из себя. Прохор ничего не ответил, и послышались шаги на кухню. А Слава пытался собрать себя как-то в кучку, чтобы тот ни о чём не догадался. — Ты приготовил ужин? — спросил Прохор и, прежде чем Слава успел ответить, раздался звук открывания холодильника. — Ясно, не готовил. Слава, я же просил, чтобы ты сегодня приготовил, ибо ты раньше освобождаешься. Ну как так-то. И Славе стало стыдно. Да, возможно, ему было плохо (сам виноват в этом), но ничего такого серьёзного не случилось. Ну, в смысле с ним. Он ещё здоров и может приготовить ужин. Он и должен был это сделать, а не валяться на диване. Но в итоге он просто забыл из-за всей этой ситуации с Богданом. Господи, почему он такой дурак. Прохор зашёл в комнату, облокачиваясь об дверной косяк и скрещивая руки на грудь. Лицо у него было уставшим, даже немного серьёзным. Но после оно выпрямилось, и брови поползли немного верх. — Что случилось? Тебе плохо? Слава не успел ни встать, ни напустить на себя небрежную улыбку, что всё хорошо. У него просто не было на это сил. Всё, что он смог сделать — это только подняться на локтях и глянуть на Прохора. Он честно попытался нацепить на губы улыбку, но те лишь нервно подрагивали. И он бросил это дело, понимая, что так делает лишь хуже. — Нет, всё хорошо, — его голос дрогнул. Чёрт, чёрт, он окончательно теряет над собой контроль. — Ну, относительно. — Слава… — голос Прохора звучал обеспокоенно. Он подошёл и аккуратно сел рядом с ним, ласково проводя по плечу Славы. — Расскажешь, что случилось? Изначально Слава не хотел рассказывать. Потому понял, что скрывать тоже нет смысла, потому что Богдан, как минимум, бывший ученик Прохора. Поэтому решил, что надо просто упомянуть, как факт без лишних подробностей. Но он не знал, как подвести к этому. Будет неправильным, если он сразу скажет в лоб. Это как-то слишком резко. Он прокручивал в голове разные фразы по типу: «ты только не волнуйся…», «всё хорошо, только…», «не переживай, но просто…». Он понимал, что всё это, наоборот, заставит лишь сильнее волноваться Прохора. — Богдан попытался покончить с собой, — выпалил он на одном дыхании. А потом понеслась. Слава сел и начал рассказывать всё. И как он зашёл в квартиру за шапкой, и как никто долгое время не отвечал, и что он увидел в ванной (его слегка затрясло на этом моменте, потому что перед глазами вновь встала эта картинка с кучей кровей, только теперь, она, казалось, была везде), и как препирался с Богданом, и как приехала скорая, и как в больнице он ничего не понимал. Он рассказывал это, не останавливаясь, сразу же вываливая всё. И сам не заметил, как из глаз вновь потекли слёзы, кажется, последние их остатки. Прохор слушал, не перебивая его. Его зрачок встревожено дергался, но лицо никак не менялось. Лишь губы образовали тонкую линию, похожую на ниточку. И его настораживало. Слава не понимал, что тот думает. Осуждает ли Богдана за такой поступок, осуждает ли Славу, ведь надо было раньше спохватиться, или также переживает за Богдана? Но, не дождавшись никакой реакции, Слава уткнулся ему в грудь: — Я виноват! Надо было раньше догадаться, что что-то не так, предпосылки-то были. Я должен был не отмахиваться от них, а наоборот прислушаться и что-то сделать. Я… Но его перебила рука Прохора, что стала нежно поглаживать по спине, стараясь успокоить. — Ты не виноват в этом, Слав. — Виноват! — воскликнул он. — Я же психолог. — Ты только учишься на психолога, — мягко поправил его Прохор. — К тому же не думаю, что вы успели много там пройти. — Но Богдан мой друг! Я должен был понять, что что-то не так. Это ведь было так на поверхности! — Слава немного отодвинулся от него. — А теперь Богдан в больнице с перерезанными венами. Я не уследил… Ведь всё намекало на это, а я игнорировал. Почему? Ну, наверное, потому что я дурак. А ещё думал, что разбираюсь в людях, — прыснул он. — Я так ужасен. Я плохой друг. — Слава, посмотри на меня, — Прохор аккуратно взял подбородок Славы, поднимая его на себя. А после опустил, когда тот начал смотреть ему в глаза. — Ты буквально спас жизнь Богдану. И после этого ты называешь себя плохим другом? Да, не приди ты вовремя, не успей ты перевязать и не вызови скорую, то думаю, добром бы этого не кончилось. Без тебя бы Богдан уже давно лежал в морге, а не в больнице. — У Славы задрожали руки лишь от мысли, что Богдан может быть мертвым. — Боже, извини, я сказал, не подумав, — Прохор тут же приобнял его, желая утешить. Но Слава отстранился от объятий. — Да, но если бы я предпринял что-нибудь раньше, то ничего бы и не было. Прохор обреченно вздохнул: — Это сейчас тебе кажется, что всё было очевидно и на поверхности. Очень легко смотреть на ситуацию издалека. Как там говорится… большое видится издалека, так и здесь. Я не вижу никаких моментов, где бы ты был виноват, потому что ты всегда старался поддержать Богдана. — Но я же… Прохор не дал ему и слова сказать: — Хорошо, чтобы ты сделал, если бы таки попал в прошлое до попытки, при этом уже зная всё? — Я, — Слава задумался. А действительно, чтобы он сделал, чтобы помочь Богдану? Поговорил бы с ним? Но он же и так с ним разговаривал, интересуясь его состоянием. А тот никогда особо подробно и не отвечал. И что тогда сделать? Надавить? Но это не этично. Да и вряд ли бы тогда Богдан хоть что-то сказал, а не закрылся бы ещё сильнее в себе. — Я не знаю. «Неужели это нельзя было предотвратить?», — с ужасом подумал он. — Вот видишь. А у тебя даже и нет возможности отправиться в прошлое и попытаться что-то исправить. Поэтому не надо так сильно убиваться по этому. Уж лучше постараться наладить всё в настоящем. Потому что здесь ты можешь что-то поменять. А пока ты будешь переживать из-за прошлого так и всё настоящее проморгаешь, — Прохор провёл рукой по его спине. — И ещё хочу сказать, не стоит слишком много на себя брать ответственности. Да, ты его друг, да, ты учишься на психфаке, но ты не какой-то всесильный человек. Ты не можешь всё знать, всё замечать и всем помогать. Иногда некоторые вещи находятся вне нашего контроля. Но Слава не прислушался к последней части. «У меня есть возможность исправить всё в настоящем, — раздумывал он, — теперь-то я должен внимательнее относиться к Богдану, чтобы такого больше не повторилось. Надо обязательно с ним поговорить, чтобы разобраться, что с ним происходит. И помочь. Обязательно помочь». Почему он был уверен, что Богдан без него не справится. Если бы справлялся, то не совершил бы попытку суицида. А Прохор тем временем поднёс руки к лицу Славы и осторожно стирал слёзы, немного размазывая их по щекам. И Слава вначале этого не замечал, слишком задумавшись, а потом слегка улыбнулся. Как же хорошо, когда у тебя есть кто-то из близких. А Прохор, заметив улыбку, тут же убрал руки, смущенно отводя глаза. Но потом его взгляд загорелся, словно к нему пришла гениальная идея. — Погоди, я знаю, что поможет слегка улучшить твоё настроение. Он поднялся, уходя в кладовку, и Слава заинтересованно посмотрел ему в след. Он совершенно не догадывался, чего тот решил сделать. У него даже предположений не было. Из кладовки послышалось чертыханье, какие-то шорохи, а потом что-то и вовсе упало. Слава уж хотел проверить, а не придавило ли там Прохора, но тут он показался в проходе, держа что-то большое и чёрное в руках. И это был чехол от гитары. — Стоп, откуда у тебя гитара? — удивленно спросил Слава, глядя на то, как тот садится обратно диван и с особой осторожностью достаёт её из чехла. — Да, так, в подростковом возрасте музыкой занимался, — он провёл рукой по струнам, и получилась ужасная какофония. — Я не держал её лет… даже не знаю… С класса девятого? Или десятого? Расстроилась вся бедная. Ну, главное, что жива. Слава с интересом наблюдал, как тот поочередно дергал струну и подкручивал колки, настраивая гитару. У него просто в голове не укладывалось: Прохор и играет на гитаре? Почему-то это казалось очень необычным фактом. Возможно, потому что Прохор выглядел слишком серьёзным для такого. — А почему перестал играть? — спросил Слава. И потом более нагло произнёс, — и почему мне не сказал? — Ну, на то были свои причины, — буркнул неохотно Прохор. — Скажем так, мне просто было не до этого. Ладно, — он перехватил лучше гитару, когда настроил последнюю струну, — ух, надеюсь, я хотя бы что-то помню, — он поставил пару аккордов, ловко переставляя пальцы левой руки. — Что тебе сыграть? Что-то грустное или что-то более веселое? — О, а давай «Батарейку»! — Боже, Слава, нет. — Тогда давай что-то повеселее. Грусти и так сейчас хватает. — Хорошо, так, — Прохор задумался, явно пытаясь вспомнить песни. — Кхм. Его пальцы вновь задвигались, но играть он пока не начинал. Он, то ли подбирал аккорды, то ли просто вспоминал их. А Слава замер, как зачарованный глядя на это. Он не мог дождаться, когда Прохор наконец-то начнёт петь. Ему было интересно, как звучит тот. — Раз ты называешь себя дураком, то, как раз и песня про это, — произнёс Прохор. — Этой песне меня обучил один мой друг… когда… Когда я тоже был не в самом лучшем расположении духа, скажем так, — он неловко кашлянул. — Ого, у тебя были друзья? Прохор сжал губы. — Друзья есть у большинства людей, Слав, — произнёс он, а после провёл рукой по струнам. — Так, ладно. Его пальцы задвигались по грифу гитары. Они были длинными и напоминали своим движением лапы пауков. Правая рука ловко дергала струны, создавая прекрасную мелодию. И после недлинного перебора Прохор начал петь: — Грохочет гром, сверкает молния в ночи, — его голос звучал очень мягко и сладкозвучно, хоть и вначале было слышно, как он не совсем уверен себе. Но после он взял в себя в руки, — А на холме стоит безумец и кричит. Слава был поражен. Нет, конечно, он подозревал, что Прохор поёт красиво, но чтобы настолько. Для него не было разницы между оригиналом и этим. Возможно, у Прохора получалось даже намного лучше! — Сейчас поймаю тебя в сумку, и сверкать ты будешь в ней, — он слегка изменил тон и добавил экспрессии. Даже мышцы лица у него задвигались, словно тот и вправду был тем самым безумцем, — мне так хочется, чтоб стала ты моей! Слава даже не дышал, вслушиваясь в пение. Это было до безумия завораживающее. Прохор будто бы ожил, будто бы жил этой песней, горел ею. И это невольно передавалось и Славе. Он упивался гитарным боем и мелодичным голосом и расслаблялся. Ему по-настоящему становилось легче. Он знал, что проблемы никуда не исчезли и с ними всё равно придётся разбираться, но сейчас ему хотелось просто наслаждаться моментом. Удивительно, но песня его успокаивала, хоть и была больно энергичной, и на спокойную, ну, никак не походила. Прохор, кажется, настолько увлёкся, что сам невольно стал постукивать ногой в такт себе. Слава никогда не видел его таким… эмоциональным. Будто бы он все чувства, которые у него копились в жизни, выплескивал в музыку. И от этого всё это становилось ещё более очаровательным и… интимным моментом. Словно Прохор позволил слегка заглянуть ему в душу. И всё, чтобы утешить Славу. И он был признателен за это. — Надо ж выдумать такое — во дурак! — пропел Прохор и повернулся на него, хитро улыбаясь. И Слава притворно надул щёки. А потом неожиданно ко всему добавилась и Мэгги. Она резко подскочила со своей подстилки и начала гавкать, словно бы подпевая последнему куплету. Правда, получалось совсем невпопад. И Слава не выдержал и засмеялся. Потому что это было очень забавно, как Мэгги своим высоким тявканьем перебивала баритон Прохора, то ли возражая ему, то ли наоборот присоединяясь к нему. И так они провели оставшийся вечер. Слава сидел на диване, облокачиваясь на спинку, и с полузакрытыми глазами слушал Прохора. И он чувствовал такое спокойствие. Впервые за этот день. И он понимал, что, возможно, всё не очень хорошо (всё очень плохо, будем честны), но ещё не всё потеряно. У него есть шанс всё исправить, все ещё живы, и в целом у него есть крыша над головой. И Мэгги с Прохором. И пока что живой Богдан. А большего ему для благополучия и не надо.