24 глава. Чувства верующих

Лев был озадачен словами Павла. Одновременно сердце невыносимо сжималось от мысли, что Павел думал про себя так. Что он ошибка и ненормальный, и это надо исправлять. Но одновременно Лев и не понимал его. Из-за этого нужно было уходить так резко? Даже не попытавшись поговорить? Просто бросить и сбежать как последний трус, лишь бы не сталкиваться с проблемой. Но Лев не осуждал. Наверное, потому что любил. И, наверное, именно поэтому не держал обиды. Какой смысл, если Павел рядом? И если они помирились? И он простил всё ему. И уход, и тот злосчастный поцелуй, и все нелестные слова, которые Павел произнёс в его адрес. Возможно, это было неправильно. Лев чувствовал, что он как будто унижается, словно все его страдания обесценивались. Но он и не видел другой ситуации. Не клевать же теперь Павлу мозги. От этого нет никакого толка. Лучше постараться выстроить их отношения. Опять. И все эти раздумья терзали его той ночью. Он ещё долго не мог уснуть, ощущая маленькие иголочки мыслей, что впивались изнутри. Павел настолько ненавидел себя, что попытался переделать. Выкинуть «лишние» детали и заделаться якобы нормальным человеком. Только при этом он делал больно и себе, и Льву, так ничего и не добившись. Как это было глупо. И бессмысленно. Но он просто был рад, что у них всё наладилось. Хотелось в это верить, по крайней мере. Только на следующий день за завтраком Павел был мрачнее обычного. И Льву показалось, что никакого разговора между ними не было, что это всё ему приснилось. Волнение пробежалось волной по всему телу. Неужели это всё было бессмысленно? — Всё хорошо? — спросил он, присаживаясь рядом. Павел ничего не ответил, лишь тяжело вздохнул. — Если тебя что-то волнует, то давай сейчас об этом поговорим. — Лев аккуратно положил руку на ладонь Павла. Но тот резко отдёрнул её, словно коснулся чего-то горячего. И Лев ощутил укол обиды. Хотя чего он ожидал? Что их отношения резко станут такими, как прежде? Похоже, для этого придётся много и много работать. Только вот если Лев готов был, то насчёт Павла он сомневался. — Паш, — уже более твёрдо произнёс он. — Я просто думаю кое о чём, — немного заторможено сказал тот. — Ничего такого важного. Лев не особо был доволен ответом, но решил не наседать. В конце концов, в их ситуации уже хорошо, что они разговаривают. — На тебя готовить яичницу? — Угу. И вроде всё было как раньше, вот они завтракают вместе и даже без гнетущей атмосферы недосказанности, но всё равно ощущалось что-то не то. Словно чего-то ещё не хватало. Точно не разговоров, ведь они и раньше могли есть молча, когда были особенно усталыми или сонными. Тогда чего? Лев отчаянно не понимал. Наверное, его смущали нахмуренные брови Павла. Неужели тот был недоволен, что рассказал вчера обо всём? Пожалел об этом? Или ему не нравится излишняя торопливость Льва в попытках восстановить их отношения? А может ему и вообще не хочется снова в них вступать? С чего Лев решил, что тому это интересно? Может, тот его уже не любит? А может, у Павла просто болит голова? Или не выспался? Или ещё какая-нибудь причина? Лев не знал. И это незнание его пугало. Но прежде, чем он успел задать хоть какой-то вопрос, Павел резко бросил: — Собирайся. Лев опешил: — Что? Куда? — Мы поедем к моим родителям. — Зачем? — У Льва вскинулась верх одна бровь. — Давай быстрей собирайся, — нервно произнёс Павел. — Нет, подожди, так не пойдёт, — он встал из-за стола. — Давай нормально разговаривать. Ответь зачем, и тогда я пойду собираться. Павел поджал губы. Ему явно не хотелось ничего рассказывать. Он бегал взглядом по комнате, словно пытался улизнуть от ответа. Его пальцы нервно тарабанили по столу. — Давай только честно, — произнёс Лев. — Пожалуйста. Со вздохом Павел сказал: — Я хочу кое-что рассказать родителям. И ты мне нужен. Там. — И прежде, чем успел Лев возразить, он добавил, — не бойся, мои родаки не обольют тебя святой водой. — А после пожал плечами. — Наверное. Этим ответом Лев был удовлетворен, куда больше. Но ему всё равно было непонятно, зачем им ехать к родителям Павла. Не то, чтобы он их боялся, но явно опасался. Они часто высказывались про него не в самом положительном ключе, называя хулиганом, двоечником (что, впрочем, было правдой), так ещё и просто запущенным ребёнком. И запрещали Павлу общаться с ним. Лев всё ещё помнил, как Павел постоянно боялся, что их застукают вместе. И даже не в том плане, что узнают, какими непотребствами они занимаются, а просто прознают про их общение. Удивительно строгие люди. И теперь Павел предлагает пойти к ним. Вместе. Лев даже не знал, к чему это приведёт. Этого и опасался. Ещё он помнил, как родители Павла недолюбливали его родителей. Лев уж не знал из-за чего, ведь папа никогда не пытался кого-то оскорбить и старался вести со всеми уважительно, а мама уж тем более. Нет, конечно, они не были уж такими хорошими людьми, но раз родители Павла верующие, то, значит, они в любом случае должны относиться ко всем терпимо. Разве не так? А ещё не понимал, что там такого хочет сказать Павел, что аж взял его в охапку. И неужели это так важно, что приходится так спохватываться и ехать прямо сейчас. Нельзя что ли подождать другого дня? Но вслух Лев не возникал. И даже не из-за того, что думал, что у Павла есть веские причины для этого, а из-за того, что ему просто не хотелось. Это ж они сейчас опять начнут пререкаться и ссориться. И ни к чему это не приведет. А ещё он просто устал от этого и хотелось хоть какого-то спокойствия. Видимо Павел был такого же мнения, поэтому тоже молчал. Лев был уверен, если бы тот заговорил, то это обязательно было, либо ворчание, либо негодование, либо маты. А может и всё сразу. Лучше бы рассказал, зачем им нужно к родителям. Именно этот вопрос и мучил Льва. И мелкое волнение засело внутри. Словно должно что-то произойти уж совсем ужасное. Но родители Павла всё же ничего не сделают плохого ему, да? В конце концов, даже если обольют святой водой — это не так страшно. Поэтому он откинул все сомнения, глядя на то, как дверь квартиры медленно открывается, и на пороге появляется мать Павла. — Ой, ты чего ж не предупредил, что придёшь? — воскликнула она. — Заходи уж, чего стоишь. — Я не один. Я со Львом. — Павел сделал шаг в сторону, показывая Льва, что стоял позади него. На лице у матери появилось недоумение. — Ну, заходите. Когда Лев снимал куртку, он словно бы перенесся в школьные годы. Как будто они с Павлом пришли после уроков, и сейчас непременно должен выскочить Говноед из-за угла и начать мяукать. А после они опять пройдут в комнату, где будут висеть множество икон и словно с укоризной смотреть на них. Но, если честно, им будет плевать на каких-то усопших старцев. Вот только всё было отнюдь не так. И разувался он под пристальным взглядом матери. Он невольно отметил, как Павел был похож на мать. У неё были такого же цвета волосы, аккуратно собранные в низкий хвост, тонкие розовые губы, прямой нос и выделяющиеся скулы (возможно, даже сильнее, чем у сына). И она была довольно высокой для женщины. Но взгляд… взгляд был совершенно другим. Холодный. Она будто бы смотрела на него сверху вниз. У Павла не было такого. Даже в самые ужасные моменты не было. Но, возможно, Льву просто показалось, и у неё был нормальный взгляд. И Лев мог бы сказать, что она похожа на снежную королеву. Только вот мать выглядела довольно просто: никакой косметики на лице, длинная юбка ниже колена и накинутая поверх вязаная кофточка. Поэтому она смотрелась довольно мило. — У меня ничего не приготовлено такого, — произнесла она, когда они прошли на кухню. — Могу вам лишь чай предложить. — Не надо. Мы всё равно ненадолго, — ответил Павел. — И зачем вы пришли? — хоть она и говорила довольно милым голосом, но всё равно чувствовалось, что она чем-то была недовольна. — А что я не могу просто прийти поговорить с родителями? — Можешь, конечно, — улыбнулась она. Лев чувствовал себя лишним. Словно он бы подглядывает за какой-то семейной сценой, но его тут не должно быть. Это и говорил красноречивый взгляд матери, которым она его сверлила. Будто бы думала, что это он затеял это. Если бы. Он посмотрел на Павла, который одной рукой упирался в стол. Его лицо было расслабленным, и можно было подумать, что его ничего не беспокоит. Но его выдавали губы. Он нервно кусал их, явно размышляя о чём-то. Или пытаясь набраться сил что-то сказать. До Льва постепенно начало доходить, зачем они здесь. — А где папа? Разве у него не выходной сегодня? — Его вызвали на работу. — Жаль, жаль, — покачал головой Павел. И ничего больше не говорил. Мать тоже не предпринимала никаких попыток, лишь рассматривая их. А Лев, пытаясь уйти от неловкости, принялся оглядывать кухню. Ничего не поменялось с последнего раза, как он был здесь. Всё такой же линолеум на полу, стены, которые наполовину были заделаны голубой плиткой, а сверху поклеены обоями с цветочками, кухонные шкафчики, что остались здесь ещё с прошлого века, но выглядели вполне прилично без потрескавшейся краски, маленький стол, накрытый скатертью. Сверху была маленькая люстра, что излучала тёплый оранжевый цвет. Слишком тёплый, возникало ощущение, что это горят свечи. И, конечно же, иконы в углу, как самое главное украшение. Они чуть поблескивали, видно, что за ними ухаживали. — Так, что ты хотел сказать? — мать сложила руки на груди. Похоже, терпение у неё заканчивалось. Павел переступил с ноги на ногу, глянул на Льва, словно бы это тот должен был подсказать, что ему говорить. А после тяжело вздохнул. — Я гей. Лицо матери вытянулось, а после сплющилось. Между бровями появилась еле заметная складка. — Это шутка? — в его голосе стали проскальзывать холодные нотки. — Нет. Я серьёзен как никогда. В её глазах промелькнула растерянность. Она приоткрыла рот. Руки она опустила. В ней нельзя было углядеть никакое проявление злости, но Лев чувствовал, что она есть. Что она витает в воздухе и готова вот-вот электризоваться и взорваться. — Ты хоть понимаешь, о чём ты говоришь? — Прекрасно понимаю, мам, — твёрдо произнёс Павел, ещё сильнее опираясь на стол. — Я столько лет скрывал это и прятался, что мне надоело. Я живу со Львом. И он мой парень. У Льва пробежались мурашки от последних слов. И будь они в другой любой ситуации, он бы обрадовался. Но сейчас понимал, что это лишь сильнее подогревает огонь, который разрастался между матерью и Павлом. Он лишь мог надеяться, что последний понимал, что делает. И что говорит. Мать перевела взгляд на Льва. Это был тяжелый взгляд. Ещё более тяжелый, чем она бросала на него до этого. Словно она обвиняла во всём его, что это он развратил её сыночку. Лев сглотнул. — Зачем? Зачем ты губишь свою жизнь? — прошептала она встревожено и даже совсем без гнева. Но от этого было лишь страшнее. — А как же внуки? — Внуки для тебя важнее, чем моё счастье? — Да, какое это ж счастье! Ты заблуждаешься! Глубоко заблуждаешься. Ты отрекаешься от Бога. — И пусть, — уверенно сказал Павел, даже не моргнув глазом. Мать воскликнула и прикрыла рот руками. — Ты что… Ты что такое говоришь?! Ты понимаешь, что это путь в никуда. Это ненормально. Это содомия. — Я честно пытался измениться, мама. Встречался с девушкой. Но не получилось. Уж прости, такой у тебя непутевый сын, — он усмехнулся. — Ты недостаточно пытался, похоже. Путь к Богу никогда не бывает прост. Но это же не повод сходить с него. Может, ты ещё подумаешь? Оно же тебе не нужно, Паша… — Нечего тут думать. Мать нахмурилась, и уголки её губ опустились. — Ты глубоко убеждаешься. Я понимаю, тебе кажется, что это всё весело, что это модно и круто. Но это не так. Это лишь развращение. Самые низменные пороки человечества. Ты содомит. Павел дернулся. Лев заметил, как напряглись плечи у него. — А что подумают люди? Как мне теперь им в глаза смотреть? Что же ты творишь… Ты ведь даже не задумываешься о последствиях. Ужас, ужас. А как отреагирует папа? Ты понимаешь, насколько он будет зол? Может, ты пойдёшь в церковь, покаешься, пока не поздно? Ты ещё молод. Ещё можно это исправить. Женишься на православной девушке, и будет у вас всё хорошо. И детишки. Ведь как же без детей ты будешь? Не продолжишь род? Павел чуть опустил голову. — Я ничего не буду менять, мам. Тогда лицо матери преобразилось. Если раньше она хоть как-то пыталась сдерживать себя, то сейчас просочилось всё пренебрежение, которое сидело в ней. — Значит так, да? Решил, что ты теперь взрослый мальчик и тебе больше не надо слушаться родителей? Для тебя больше их слово ничего не значит? Только вот знай, ты ещё вспомнишь, что я говорила тебе, когда поймёшь, какой ошибочной дорогой ты пошёл. Отрекся от Бога, предал семью… Ты же знаешь, что у гомосексуалистов не бывает счастья. Это лишь страдания, порожденные похотью. Вся эта ваша «любовь» — это лишь игры, ничего общие не имеющие с настоящей любовью. А после разбежитесь, как шавки подзаборные. Она зыркнула на Льва, и тот непроизвольно сжался. По-настоящему страшная женщина. — И не будет у тебя ни детей, ни Бога, ничего. Останешься один. Осуждаемый всеми. Со всевозможными половыми болячками. Оно тебе надо? — она сложила руки в замок. — Ты не думаешь ни о своём будущем, ни о нас с папой. Эгоист. Хотя лучше бы ты был просто эгоистом, чем гомосексуалистом. Руки Павла задрожали. Он нервно облизывал губы. Лев попытался поймать его взгляд, но тот вечно уводил его. Голова, как и плечи, опустилась. И Лев честно не хотел вмешиваться в их разговор, считая это некультурным. Но сейчас уже не мог терпеть. Он не мог просто смотреть, как Павла унижают. Поэтому он сделал шаг вперёд, закрывая того, и заговорил прежде, чем это сделала бы мать: — А вы лучше бы поддерживали сына, чем осуждали его. Разве не этому учит религия: люби ближнего своего? В нём бурлила злость. Очень хотелось ударить мать, но он понимал, что это будет слишком. Хотя, возможно, и справедливо. За все те слова, которые она наговорила. — Я не собираюсь способствовать греху, — сказала она агрессивно-спокойно. А после сощурила глаза. — А тебе, впрочем, тоже бы не помешало окститься. Ты и завел Павла на эту скользкую дорожку, да? С твоим воспитанием это и неудивительно, что ты таким стал. Лев мог простить всё. Но только не то, что задели его родителей. — Не трогайте моих родителей, они, в отличие от вас, хотя бы приняли меня таким, какой я есть. А не устраивали весь этот цирк с покаянием и обвинением. — Так разве хоть один нормальный родитель будет рад такое услышать?! Разве он не будет попытаться образумить ребёнка? — Образумить надо здесь только вас. К сожалению, древняя книжка уж слишком сильно засорила вам мозг, чтобы вы могли взглянуть хоть немного шире на этот мир. А главное добрее. И да мои родители нормальные, и они спокойно приняли такую новость. Даже не устраивали истерик. — Неудивительно, — холодно произнесла она, — твои родители бандюганы. У них нет моральных ориентиров. — Очень жаль, что бандиты оказались куда порядочнее, чем верующие люди. Лицо матери побелело, рот приоткрылся. Она выпученными глазами смотрела на него. — Грубиян! — взвизгнула она. — Не отрицаю. — Лев понимал, что, наверное, переборщил. Но не мог ничего с этим поделать. Внутри кипела такая злость, что хотелось всю её выплеснуть. Ведь как можно было так относиться к собственному сыну? Осуждать его так, словно он был преступником или наркоманом, а не просто любил свой пол? Разве в этом было хоть что-то криминального? — Если ты хочешь быть геем, то ты мне больше не сын, — произнесла мать, уже не глядя на Льва. Павел замешкался. Но после молча вышел из кухни. И Лев поспешил за ним, напоследок кинув матери: — Надеюсь, вы пожалеете о своих словах. Вышли они из квартиры в полной тишине. Павел был мрачнее, чем утром. В лифте он прислонился головой к стенке и смотрел в одну точку, пока двери не открылись на первом этаже. А Лев думал, что всё же не стоило так резко разговаривать, всё же это была мать Павла. И, наверное, из-за этого тот сейчас так и мрачен. И сейчас обязательно начнёт тому грызть мозги, что он был слишком груб к матери. Лев это признавал. Но если бы он вернулся в прошлое, то поступил бы точно также. Потому что он чувствовал, что это было правильно. Что нельзя было молчать. К тому же она сказала про его родителей, а никто не смеет говорить про них плохо. Даже родители его парня. Но когда они вышли на улицу, то Павел резко остановился. Он шумно выдохнул, и изо рта появился клубок пара, что тут же растворился в воздухе. Волосы трепетались, как колосья в поле на ветру. Павел чуть сгорбился. И Лев почувствовал сильный прилив стыда. Да, он точно сказанул лишнего. — Паш, изви… Но как только он подошёл к нему, то заметил, что Павел плачет. Из глаз тонкими струями стекали слёзы по щекам, скапливаясь внизу на подбородке. И Павел сразу же закрылся руками, как заметил, что Лев смотрит. А у Льва будто внутри всё оборвалось. Хотелось вновь вернуться в квартиру и высказать уже всё, что он думает, матери. Чтобы у неё тоже лились слезы рекой, чтобы она прочувствовала то же самое. А может даже и хуже. Но вместо этого он поднялся на носочки и аккуратно убрал ладони Павла от лица. И начал руками вытирать слёзы, чуть поглаживая по щекам. Павел дернулся, вскидывая брови. Его взгляд ушёл в сторону. Но руки Льва он не убрал. Напротив, прижал их своими руками ещё сильнее. Они были близко. Их разделяло буквально пару сантиметров. Лев мог буквально почувствовать тепло Павла и ощутить его дыхание, что чуть колыхало его волосы. Они смотрели друг другу в глаза. И Лев пытался передать всю нежность, всю любовь, что была у него внутри. Он хотел показать, что несмотря ни на что, он поддерживает Павла. Всегда. Он аккуратно проводил большим пальцем по щеке, смахивая всё ещё идущие слёзы. И сердце разрывалось от них. Но было приятно, что Павел больше не прячется от него, а показывает всё. Всё, что он чувствует. И это было бесценно. И так хотелось прильнуть к его губам. Но Лев понимал, что ещё не время. Слишком быстро. Слишком неподходящее место. К тому же на улице. Павел явно не готов к такому. Но Лев подождёт. Он чуть опустил голову Павла так, чтобы она соприкоснулась с его лбом. И тихо прошептал: — Всё хорошо. Я рядом. Я всегда буду рядом. Павел всхлипнул. И у Льва разрывалось сердце от этого звука. Так и хотелось сказать «не плачь», «успокойся», но как-то подсознательно он понимал, что это лишнее. Пускай уж лучше тот поплачет, чем будет скрывать это всё внутри. Дыхание Павла согревало. Они смотрели только друг на друга, даже не замечая, что творилось вокруг. Оно было и неважно. Важно, что они были друг у друга. Но Павел как-то нервно дёрнулся и отодвинулся. Он быстро протёр слёзы. Больше между ними не было той близкой атмосферы. Лев глянул тому за спину и заметил, как в одном из окон за ними наблюдала мать Павла. Он не мог точно разглядеть её выражения лица, но был уверен, что там была смесь из гнева и презрения. Он ухмыльнулся, вытянул руку и показал её средний палец. «Пускай завидует молча, что у меня отношения с её сыном лучше, чем у неё самой», — ухмыльнулся он. — Ты что делаешь? — удивлённо спросил Павел, глядя на него, как на дурака. — Показываю фак твоей матери. Павел проследил за взглядом Льва и вздохнул: — О, господи… — он потёр переносицу. — Впрочем, ладно. Как закончишь, то пойдём домой, а то я уже замёрз. Оскорбитель чувств верующих, блин.