5 Глава: Обвенчаться с Дьяволом

              Эфрен проснулся в холодном поту в углу комнаты.        Открыв глаза, он схватился за грудь, часто дыша. Художник не сразу понял, где оказался. С момента пробуждения ему показалось на мгновение, словно он снова в своём доме в Версориоле, но… Эфрен отполз назад, вжавшись в угол, и зажмурился. Глаза невыносимо болели, а прерывистое дыхание заставляло его плечи вздрагивать. …Нет, он не в своём доме в Версориоле. Проморгавшись, пытаясь прогнать с глаз мутную пелену, Эфрен понял, что его окружает та самая небольшая комнатка, в которой вчера он рисовал свою картину. Художник поднёс ладонь ко лбу и приоткрыл глаза, совершая вдох через силу.        И тогда он стал вспоминать…        Вид у него был поистине несчастный.        Неужели это всё действительно было не сном? Не простым кошмаром, ведь?.. Эфрен прижал кулак к груди, сжимая ткань рубашки, словно пытаясь нащупать что-то… Может, своё сердце, а может, и свою душу. Если, конечно, после вчерашнего с ним должно было остаться хоть что-либо из этого. Остатки кошмарного сна постепенно стирались и сходили незаметными образами с картины реальности, заставляя глаза Эфрена вновь заслезиться.               Мысли опустошились, и художник ощутил вместе с улетучиванием последних видений сна тщетность бытия. Запрокинув голову и поглядев в потолок, Эфрен выдохнул, щурясь от утреннего света, исходящего из витража откуда-то слева.        Он моргнул, и зрение его наконец стало проясняться. Над собой он разглядел белые барельефы лепнины потолка: узоры готических лилий и изящных листьев, окантовывающих края стен. Ах, да: этот узнаваемый стиль дворца Люцифера! Лилии… «Любимые цветы Люцифера».        …Эфрен закрыл глаза, только на секунду, предаваясь невольно пришедшим воспоминаниям, смешанным всем в одно, о своём Лидере. Представилось ему, словно щеки его касается белая ладонь, возникающая из кромешной темноты, а потом… Он открыл глаза, и та растворилась в тусклых красках окружающих его стен. Художник, пошатнувшись, поднялся с места — по телу пробежала волна мурашек. Ненавязчивые лучи восхода, немного перекрываемые дрожащими тенями листьев, проникали в небольшую мастерскую, скользя по холодному паркету, с которого только что поднялся Эфрен; манили его к себе. В их виде художник нашёл что-то успокаивающее для себя. В тишине он пошёл к окну, и теперь наконец точно понял, что это всё уже не сон.        Эфрен вдохнул глубже, и ему захотелось сразу же выйти на свежий воздух. Он, перебирая тяжёлыми ногами, остановился у витража и ладонью коснулся стены, другой же потирая зудящие с вчерашнего вечера глаза. На отдалении, будто бы в собственных ушах, послышался некий металлический перезвон.        Эфрен моргнул и, открыв глаза вновь, первым же делом уставился в окно: цветные стёкла окрашивали настоящее в яркие цвета, придавая красок тому, что пряталось за ними. Художник постарался взглядом найти более нейтральный, прозрачный жёлтый, чтобы разглядеть через него вид… Сад. Жёлтый сад. Эфрену послышалось негромкое чириканье птиц, оттого он вздрогнул и нашёл светлое стёклышко чуть повыше: в жёлтом небе, невысоко, резво пролетали маленькие жёлтые воробьи. Художник проморгался, и в груди стало какое-то странное, тревожное чувство. Он отошёл от окна и оглянулся.               Только теперь художник обратил внимание на окружение: справа от него мольберт, на полу валяется кисточка… Весь пол вокруг в краске. Эфрен поднял свои ладони: они были красными, и фиолетовыми, и белыми. Он моргнул ещё пару раз, подняв взор. На потолке вензеля расплывались симметричными узорами лепнины в квадратных плитках, переходя на светлые стены свежего бирюзового оттенка с белой рельефной отделкой, довольно скромной, но исключительно в хорошем понимании этого слова: такой комнате не пошла бы ни капля вычурности — это Эфрен понял сразу. Над головой люстра со свечами, чуть дальше от мольберта у стены небольшой столик на светлом паркете с креслом и канделябром, а более здесь и не было.        От вида одиноких стен Эфрену поплохело: художник вновь взглянул в окно, и в мгновение его передёрнуло. Он забыл. Он забыл, конечно! Как он мог забыть?! Эфрен набрал воздуха в грудь, и дыхание спёрло. От страха всё затихло в его голове. Руки нервно задрожали. Он ринулся прочь из комнаты. Распахнул дверь, в панике стал озираться: где же часы?! «Где они?!..»        Шкаф, окна, дверь, кровать, кресла, пуфы!.. Напольные часы! Эфрен почти проскользил по паркету и, рукой схватившись за опору балдахина, обратил свой взгляд на время!..        Ровно пять утра.        Эфрен с величайшим облегчением выдохнул и рухнул на пол у изножья кровати, ладонью закрыв лицо и посмотрев в пустоту. Раздался отчётливый бой часов, провозглашающий о наступлении раннего утра. «Завтра вы должны будете уже в восемь находиться в кабинете, а потому будет лучше, если вы придёте заранее…» — зазвучали в голове слова советника, Антелуканеэля.        Эфрен глубоко вздохнул и наконец в полной мере вспомнил, что было вчера. Теперь ощутил, что он здесь: в Белой Лилии, во дворце Люцифера, в своих покоях, в спальне… Вчерашние взыскания мигом вломились в его голову: «Мне нужно что-то делать. Я должен что-то сделать!.. Узнать, кто они! Найти Люцифера… Мы должны поговорить, у нас в пятницу встреча. Привычка… Да, точно, конечно, я должен!..» — дёрнувшись, Эфрен снова поднял взор на ритмично постукивающие часы. Высокие напольные часы из эбена, застеклённые, на дверцах которых были вырезаны горные пейзажи, поля и овцы средь вьющихся листьев и колокольчиков, с то и дело покачивающимся из стороны в сторону маятником. Вид их показался Эфрену словно угрожающим, зато очередной взгляд на время привёл к мыслям: «Успокойся, ещё только пять утра. Мне некуда торопиться, нужно во всём разобраться. Составить план действий: решить, что сказать, как найти этих любовников, что делать на работе… В пол восьмого я должен буду находиться в кабинете, сейчас пять… Значит у меня два с половиной часа. Сначала мне нужно…» — Эфрен посмотрел налево, где из-за штор светили высокие окна.        Ни о чем больше не думая, художник поднялся, отошёл к стене, к двери мастерской, из которой вышел, и развернулся лицом к спальне, чтобы оценить обстановку. Конечно, он должен составить план, но для этого в первую очередь ему надо было хоть примерно понимать, где он находится и что его окружает. Одно Эфрен уже смог понять: судя по виду из окна, его покои находились в левом крыле дворца.        Спальня, выполненная в бирюзовых и зелёных цветах, дополненная чёрной мебелью и белой лепниной, оказалась большой, даже очень. Посреди неё располагалась широкая кровать, примыкая к противоположной от Эфрена стене. По бокам от неё стояли тумбочки с подсвечниками. Справа от кровати была некая дверь, ближе к окну стоял небольшой пуфик и вазон цветов; прямо по правую руку Эфрена находился высокий книжный шкаф. Слева же, дальше от кровати, в углу стояла пара кресел с небольшим столиком и вазой аметистовых колокольчиков, пара жардиньерок с цветами. Настенные часы напротив кровати по бокам были окружены шкафами с книжными полками, щедро заставленными всевозможной литературой, и ящиками для одежды. Верхние дверцы были застеклены, за ними стояла пара статуэток с животными: кошками, оленями и баранами. Эфрен зачем-то прошёл к гардеробу и распахнул один из шкафчиков: внутри было пусто и чисто.        «Нужно убрать беспорядок, который я устроил…» — стукнуло художнику в голову.                      …Эфрен решил скрыть от кого бы то ни было своё вчерашнее настроение. Никому не нужно было знать, как и что так сильно задело его вчера, но от своих намерений он не собирался отрекаться. «Нужно найти их… Нужно… Узнать. Что же, я узнаю, кто они и… Я просто буду… » — он глубоко вдохнул спёртого воздуха, средь которого на просвете лучей витали крошечные пылинки, и направился в маленькую комнату. Художник быстро нашёл, чем накрыть мольберт, убрал кисти и краски. Как оказалось, за дверью справа от кровати у него была своя личная ванная: воистину то была не просто спальня, а целые покои. Зайдя туда, Эфрен удивился просторам: ванная по площади была почти такой же, как спальня. Трио узких витражей было завешано плотными шторами, высоко над головой возвышались люстры. Слева у противоположной стены стояли шифоньеры и шкафчики, пуфы, окружённое ими настенное трюмо с деревянной прорезной рамой, изображающей тонкие рельефные колонны, оплетённые колокольчиками. У левой же стены умывальник с ещё одним зеркалом, в уголке стояла ширма с резными ножками, украшенная пейзажными панно. Справа у двери был комод, на котором лежали полотенца, рядом красовался ещё один пуф. Что особенно удивило Эфрена: просторная ванна напротив витражей с пологим краем в нише, утопленной в пол, явно способная вместить в себя более одного демона.        Эфрен стал вымывать кисти, тереть своё лицо, которое не избежало красочных клякс, стараясь избавиться от них. Пришлось заниматься этим в полумраке: ведь у художника не было спичек, чтобы зажечь свечи, и ни в каких шкафчиках он их не нашёл. Это ставило его в тупик, как и отсутствие какой-либо иной одежды кроме той, что была сейчас на нём — конечно же она помялась после сна на полу. Трижды стиранная в холодной воде собственными руками на юге и сушенная на бечёвке, выпрямляющаяся только за счёт собственного веса, с которой Эфрен теперь не знал, что делать. Мало того, ещё и рукава её на этот раз были испачканы красным акрилом в примеси с собственной кровью… Единственное, на что приходилось надеяться сегодня, так это на пальто, которое вчера Эфрен так «предусмотрительно» скинул на постель.        Невзирая на время, художник делал всё быстро, не позволяя себе медлить: неожиданно раздавшийся четвертной бой поторапливал. Отмывая краску с пола одной из найденных в нижних ящиках под раковиной тряпок (коих там было аж шесть, и все они были белыми, чистыми и сложенными в аккуратную стопочку), Эфрен думал, что в этом может быть его возможность, шанс: он выйдет пораньше, изучит коридоры чуть лучше, узнает придворных. «Если они не спят…»        Отжимая тряпку от краски, Эфрен рассчитывал все варианты: «Это мой первый официальный день, на стоит привлекать много внимания… Если я что-то сделаю не так сегодня, это может сильно запомниться и помешать в дальнейшем. Сегодня хватит того, что я получше узнаю коридоры. Нужно понять, как далеко моя комната находится от кабинетов, этого будет достаточно. К тому же я… Должен думать о работе. Да, ведь я теперь…» — только мысль Эфрена касалась Люцифера, хоть малейших воспоминаний о нём, — в его голове снова всплывал вчерашний разговор. Отрывками, навязчиво, без разрешения забираясь в его голову и заставляя болезненно сжимать веки и глубоко вдыхать, чтобы не позволить скребущему чувству вырваться наружу, прорасти и разорвать его в клочки снова! Как вчера, как вечером.        «Дурак. И ты серьёзно думаешь, что этого достаточно?.. Просто посмотри на себя! На кого ты похож?! Ну, конечно… Как Вы можете быть со мной, когда я выгляжу… Так? — Эфрен поднял взор к отражению в зеркале и жалостливо свёл брови. Тот бесёнок в зеркале… В мятой рубашке, потрёпанном жилете и невзрачном галстуке, с цветными рукавами и лохматыми волосами. Рога не натёрты лаком, кожа непривлекательно серая, а глаза отчаянно-уставшие, словно этот демон никогда не слышал в своей жизни обо сне… В голове зазвучал голос со стороны, будто и не его вовсе: — И ведь нисколько не удивительно, что у него есть кто-то ещё… Эфрен, скажи мне на милость, как ты собираешься добиться чего-либо, пока ты выглядишь так?.. Кто он — а кто ты! Какой энергетический баланс у него, а какой у тебя… Почему же, по-твоему, он должен был быть заинтересован в тебе сильнее, чем в ком-либо ещё, когда ты простой лишь бес? Один из многих?.. Нет, я… Ах, Боже!..» — Эфрен коснулся ладонью лба, сдавливая пальцами висок.        «Ах, я не знаю, почему Вы так поступили со мной, Люцифер, но я клянусь, что могу быть ничем не хуже! Я прошу только… Я приведу себя в порядок. Мне нужно выглядеть хорошо, если я хочу встретиться с Вами в пятницу. Или сегодня… Вы ведь сказали мне, что встретитесь со мною, если я захочу поговорить. …Но как я могу просить о встрече тогда, когда у меня нет даже сюртука? Не говоря уже про… Вы взяли меня на такую должность, а я позволяю себе первым же рабочим днём прийти к Вам в своих лохмотьях. И Вы не стыдились меня, когда в наш день знакомства мы шли с Вами по чёрной зале, но Вам стоило бы… Нет, так не может больше быть. Я должен найти что-то поприличнее! Я не могу ходить на такой должности, рядом с Вами, в мятой, старой одежде… Пока у меня ничего нет, но… Раз так вышло, я должен привести себя в порядок, насколько это возможно. Ради себя. Ради Люцифера…»               …Пятна от пола до конца не отмылись, и Эфрен сначала переживал на этот счёт, но потом плюнул на попытку их оттереть и понадеялся, что это никак не повлияет на его работу.        Очередной четвертной бой часов. Эфрен оставил тряпку на краю умывальника, сам сходил за пальто и вернулся с ним в ванную. Вот он снова смотрел на себя в зеркало, на чёрное пальто, свою одежду. Отражение было мрачным, тёмным и плохо различимым, его пересекала единственная полоса света, исходящая от двери. «У меня нет другой», — смущённо подумал Эфрен и лишь посильнее укутался в пальто, надеясь таким образом скрыть свою некоторую неопрятность.        «Нужно будет попросить потом… Нет, я просто не могу. Я придумаю другой способ найти что-нибудь получше».        Как мог, Эфрен привёл себя у зеркала над раковиной в порядок, поправил волосы и хвост, чтобы выглядеть прилично хоть на половину. Он почистил зубы, повторно умылся и вытер лицо полотенцем.        Собственное выражение в зеркале не приносило никаких приятных эмоций. Смотря в свои же чёрные глаза более пары секунд, Эфрен начинал дышать нервно и неровно, норовя сорваться. Он вспоминал, как вчера Люцифер говорил с ним, нежно улыбаясь, касаясь его губами; а потом так «утешающе» говорил о том, что если Эфрена что-то беспокоит, то он может сказать… Мгновениями художнику начинало казаться, когда он думал об этом, словно в отражении, в чёрной тени за его спиной он может видеть лик своего Лидера, пристально мучающий его своим пустым взглядом. Эфрен отчаянно скалился — это было невыносимо.        …Эфрен выскочил из ванной, хлопнув дверью. Он не стал трогать ничего в спальне, всё вокруг казалось ему чужим и пугающим. Излишне богатым, дорогим, огромным: высокие окна, тяжёлые шторы, расписной шёлковый балдахин, прорезная мебель из эбена, все эти вензеля, лепнина, люстры, мрамор, — и так много свободного места!.. Художник поспешно направился прочь, параллельно озираясь. Не чувствуя себя комфортно в своей же комнате, он не видел для себя причин оставаться. В покоях теперь была только одна неизведанная дверь — с другой стороны от шкафов — и Эфрен был уверен, что она ведёт наружу…                      Художник открыл дверь, но, к его удивлению, за ней он не увидел ожидаемого коридора… Эфрен впал в недоумение, наблюдая перед собой во мраке шифоньер с висящей над ним картиной горных полей. Он опустил беспокойный взор и вдохнул поглубже. «Настолько мои покои огромны?..»        Слева его встречали козетка с кофейным столиком. В таком свете было сложно различить детали… Напряжённо затворив за собой дверь, Эфрен сглотнул и прошёл вправо. В полной тишине, сначала практически на ощупь, но глаза беса быстро привыкали к темноте: комната оказалась угловой, её делила высокая арка. Художник медленно прошёл под ней, обескураженно понимая, что он и вовсе не помнит, чтобы был здесь вчера. В памяти всё так сильно смазалось, Эфрен помнил только то, как уже оказался в спальне, а потом мольберт, этот сон и… Зажмурившись, оглядывая мрачные тахту и вешалку у входной двери, стеллаж и высокую жардиньерку с хедерой, Эфрен смутно вспомнил, что всё же успел миновать эту комнатку вчера. Страж отворил ему дверь, они вошли: художник шёл весьма стремительно, не расценив тогда прихожую как часть своих покоев, — потом страж покинул его, а Эфрен закрылся в спальне… Долго об этом не думая, перед тем как выйти, художник прошёл к ещё одной двери, заметив её только сейчас. Мысль о размере его покоев не радовала: Эфрен надеялся, что эта комната окажется последней. «Пожалуйста».        Художник приотворил дверь, разместившуюся между невысоким шкафчиком и жардиньеркой, и заглянул внутрь… Кажется, во мраке находились диваны, сервант, и больше ни одного входа или выхода. «Значит, гостевая», — отрезал в мыслях Эфрен и тут же захлопнул дверь, шумно, забыв о существовании всего этого обилия комнат. Он обернулся на входную дверь, искренне надеясь, что она действительно входная. «Это глупо. Я ведь не во сне… И я не был пьян вчера. Конечно это входная», — подумал художник и вдруг обратил внимание на связку ключей в замочной скважине.        Эфрен прошёл ближе и вынул ключ из замка, через кольцо с ним было продето ещё целых четыре. К ключу была предоставлена бирка, текст во мраке было немного сложно разобрать, но художнику это удалось: «Покои №Л47». На остальных были выгравированы названия комнат мелким готическим шрифтом, за нитку так же привязана некая загадочная записка без подписи: «Эфрен, это ключи от ваших покоев: прихожей, спальни, гостевой, ванной и мастерской. Пока используйте их, в скором времени Антелуканеэль должен будет научить вас энергетическим замкам».        Художник сжал связку в руках, опустив взор. «Мне повезло, что никто не заходил… А ведь я мог остаться без ключей. В следующий раз нужно быть собраннее», — Эфрен вышел из покоев и, закрыв за собой дверь, положил ключи в карман своей рубашки, чтобы наверняка не потерять.                             Теперь у художника был выбор, куда пойти. Немалый выбор. Дворец был неимоверно огромным, Эфрен убеждался в этом лишь сильнее: чего стоят одни его покои! Может, ранее его и поражало это, но сейчас, когда рядом с ним не было Люцифера, эти стены скорее сдавливали: всё же, какие тут высокие потолки! Своды возвышались над головой, давая Эфрену понять, насколько он крошечный здесь, в этом дворце. Чёрные каменные скульптуры над головой в виде бюстов демонов и падших ангелов только и говорили художнику, смотря свысока, что ему тут не место. Они не давали ему сосредоточиться на мыслях, и Эфрен, тревожно вдыхая тяжёлый воздух, направился подсознательно туда, где уже бывал. Туда, где потолки более не могли давить на него, а взоры мраморных скульптур не настигли бы его вида: к лоджии. Он шёл стремительно, мечась взглядом от одних глаз к другим, мечтая спрятаться от них, и ноги сами принесли его к свету.        Лоджия начиналась там, где заканчивался коридор, за застеклённой дверью. Эфрен вошёл в этот поток свежего воздуха и, повелеваясь своему первому желанию, наконец вдохнул полной грудью, закрыл глаза. На него сошла волна некого облегчения. Он выдохнул и коснулся ладонями груди, открывая глаза. Прошёл к балюстраде и коснулся её, заглядывая вдаль гор, окаймленных яркой линией восходящего солнца. «Я всё ещё жив. И я всё ещё чувствую воздух… По крайней мере, я могу радоваться этому. Стоит немного отдохнуть, чтобы думалось лучше. Расслабиться… Чтобы мысли перестали мучать меня. Да, я знаю, что мне нужно думать, чтобы остаться с Люцифером, но… Пожалуй, мне стоит порисовать. Чтобы сосредоточиться, и тогда я смогу мыслить более ясно. Тогда я пойму, что мне делать, а пока…» Обернувшись на скамьи и почувствовав свежий ветерок на своей шее, слушая отдалённое журчание воды в фонтанах, Эфрен направился именно к ним.               Лоджия шла от галерей Белой залы по периметру центральных комнат и левого крыла с внутренней их стороны, а в конце закруглялась, образуя полукруглую площадку, где они с Люцифером в первый день их знакомства и находились. Поэтому Эфрен пошёл в противоположную сторону от столика, пару раз на него обернувшись, поддаваясь горькому соблазну, но не желая сейчас вспоминать ещё больше…        Спустя несколько шагов художнику открылся более обширный вид на внутренний двор и сад Белой Лилии, а также на противоположное крыло. Колонны скользили перед его взором вместе с аркбутанами, а внизу зелёные растения сияли в утренних лучах. Эфрен опустился на одну из каменных скамей вдоль стены. Здесь ветра почти не ощущалось, было тихо и безлюдно, до ушей доносилось только успокаивающее чирикание милых птиц: всё это было как нельзя кстати. Художник на всякий случай осмотрелся: вдоль лоджии выходило множество дверей, по всей видимости, покои с внутренней стороны крыла имели прямой доступ к ней (если то были покои), — Эфрен пару минут внимательно вглядывался в них, но на площадке никого так и не появилось.        Солнце ещё было в процессе своего восхождения, и всё же его лучи уже свободно очерчивали косыми желтыми полосами белые колонны и оставляли полосатый солнечный след на лице и ладонях Эфрена. Художник достал блокнот и открыл его.               Вчера он приехал сюда, чтобы увидеться с Люцифером. И подписал договор, чтобы видеться с ним всегда… И где сейчас Люцифер, а где он? Не променял ли Эфрен всё то, что было у него, на будущее, чтобы потом ему проиграть?..        Вот сейчас Эфрен, несомненно, находится во дворце Люцифера, в самом красивом месте, что ему только доводилось видеть, на лоджии; солнечные лучи нежно касаются его ладоней, но какой во всём этом смысл, если он здесь один? Он мечтал попасть сюда, чтобы наблюдать рассвет с Люцифером вместе, но теперь и здесь художнику приходится разделять все свои чувства с пустотой и блокнотом в руках… Кто бы мог поверить?        Кто бы мог поверить, что он всё ещё несчастен?..               Эфрен старался просчитать всё! Он не стал бы ставить всё на кон, если бы не был уверен!.. Он ведь перепроверял ни один раз и, может, решение его было всё-таки слишком поспешным даже спустя месяц размышлений, художник вряд ли смог бы простить себя, если бы вчера он сказал Люциферу «нет»!        Эфрен ни раз на юге, вспоминая о здравом смысле, пытался «вывернуть Люцифера наизнанку»… Найти то, что могло бы опровергнуть его идеал! Конечно, тогда он больше думал о любви и лелеял её в своей душе, но моментами, отчего-то отчаиваясь, решительно брал блокнот с красками и напряжённо начинал свою работу… Художник часто делал это в прошлом: «выворачивать наизнанку» значило опровергнуть «идеальность» человека, найти его личностные недостатки, что тот так усердно пытается скрыть. Эфрен это делал при помощи картин. Он брал холст, рисовал человека и, вспоминая всё то, что видел, находил в нём недостаток… И рисовал. Рисовал посреди лица эту явную трещину, чтобы проявить её!        Эфрен не делал это из зла или из цели кого-то оскорбить, а тем более сейчас… Иногда да, он был разоблачителем общественного негодяя — к примеру как однажды в Сорренто!.. Но сейчас он лишь хотел понять для себя: правда ли Люцифер может являться тем, к кому его всё это время вела жизнь? Или же это очередной обман судьбы?        Хотя Эфрену было страшно об этом подумать, одновременно с тем он пытался понять: нет ли в Люцифере чего-то такого, что ему уже приходилось ранее видеть в других? Гордыни, алчности, жестокости, тяги к предательству?.. Эфрен, несомненно, испытывал к нему только светлые чувства, он лишь боялся, что его могут обмануть… Да, он бы остался с ним, даже если бы тот не оказался идеалом! Ведь дело не в этом!.. Эфрен просто не хотел бы обнаружить потом неожиданно, что Люцифер на самом деле нисколько в нём не заинтересован… Он предпочел бы заметить заранее, анализируя каждую минуту их общения, что что-то не так… Но тогда Эфрен так ничего и не нашёл.        И всё-таки, теперь он сидит здесь, на скамье, один. А у Люцифера, оказывается, есть ещё другие…        Сейчас можно было бы посмеяться над глупым художником внутри себя и сказать: «О, Эфрен! Как же ты ошибся!» — но нет! Эфрен не верил в это!               Ещё вчера он решил, что дело не в Люцифере… Дело в любовниках. И в обстоятельствах. Однако, не взирая на всё, Эфрен попытался сделать это в последний раз… «Вывернуть Люцифера наизнанку».        Художник, как и во все прошлые разы, вспоминал всё: каждое слово, движение, взгляд! Все их диалоги, и то, что произошло ночью шестнадцатого сентября. Месяц назад. Когда Люцифер целовал его губы, а художнику казалось, что он видит пред собой эту душу… Вспоминать было болезненно, как пытаться разодрать ещё свежую рану на запястье, но тем не менее Эфрен старался заставить себя. Он перебирал в голове всё и выражал это на бумагу: красивое лицо и хаотичные линии. Эфрен пытался, карандаш всё быстрее скользил по бумаге, начиная издавать характерное чирканье, скрип грифеля, и!.. В какой-то момент художнику стало так тошно, его глаза заслезились, и он с хлопком закрыл блокнот, сжав зубы и ударившись головой о стену позади. Ужасно. То, что он пытается сделать — просто ужасно! И у него всё равно ничего не получится, он знает это! В Люцифере нет изъяна, а у Эфрена нет ни одного оправдания.        Тишина…        «Я просто отвратителен».        …И всё же, Эфрен ведь не только выворачивал. Он рисовал и красоту. Она и нравилась ему больше, она не обязывала художника сомневаться и быть наготове каждое мгновение — красота позволяла ему просто взять и взлететь!.. Ввысь над всеми этими гнусными чувствами, взлететь над страхом и отчаянием, бессмысленностью бытия, и обрести наконец в душе какое-то, пусть и временное, всего на одни лишь эти мгновения вдохновения, но истинное успокоение и счастье! Помня об этом, даже в самые ужасные моменты своей жизни Эфрен продолжал жить. И сейчас… Слёзы снова скатывались по его щекам, но он открыл глаза.        Вдохнув этой утренней свежести воздуха из сада, обданного проливным дождём вчера вечером, он с промедлением вырвал лист, смял его, сунул в карман и с остаточной нежностью посмотрел на новый, белый. Художник коснулся его кончиком карандаша и начал силуэт…               Признаться, Эфрен не привык рисовать людей реалистично… Для кого-то даже, наверняка, его обычные работы с лицами показались бы глупыми каракулями, не стоящими и гроша, но он вкладывал в них душу! Да, они были похожи на лица, но потёкшие или треснувшие, или… Они могли треснуть, как старое лживое зеркало, а могли растечься, как капля сладкого нектара… И Эфрен не видел ничего в этом плохого, он так рисовал и Люцифера, когда был на юге: Лидер ассоциировался у художника с чем-то мягким, и нежным, чем-то умиротворяющим, но неизвестным и непостижимым, поэтому Эфрен рисовал его ласковым белым, добавлял к нему холодный пастельный лиловый или изящный фиолетовый, и похож тот был на самые красивые в его жизни цветы! Это было похоже на… Его глаза действительно на звёзды, а волосы, как облака, которые таяли и превращались в лилии, пионы, розы, хризантемы… Да, у него был нос, прекрасный, с чуть вздёрнутым кончиком, и у него были глаза, его чуть лукавые, но добрые глаза-звёзды, и были у него губы, воспоминания о поцелуях которых Эфрен хранил в своей душе как самое сокровенное, но всё же это не был портрет в обычном его реалистичном представлении. И да, художнику это нравилось. Он любил это неимоверно сильно, ведь так мог просто показать своё чувство и нежность через картину, но сейчас он отчего-то задумался над тем, чтобы снова попробовать нарисовать Люцифера таким, каким он был в действительности. Без вмешательств своих внутренних чувств в его облик. Точнее, с ними, без них Эфрен бы не смог, но… Попробовать немножко иначе. Например, профиль…        Эфрен вывел аккуратную линию носа на силуэте, легонько вздёрнул карандашом на кончике и повёл к губам. Его это захватывало, в груди всё наполнялось неописуемым великолепным чувством, и он, на придыхании, с трепетом, со сокровенным страхом, вдруг остановился. Его рука задрожала от восторга, и художник, судорожно вдохнув, попробовал повести линию губ. Эфрен задыхался от чувств, видя на бумаге этот силуэт. Однако…        Боль резью вспыхнула внутри него. Нет, он не может.        Эфрен беспомощно открыл рот, и рука его дрогнула… Он готов был задохнуться прямо здесь и сейчас. Был готов бросить всё к чертям! Никогда больше не брать в свои бездарные руки этот чёртов карандаш! Эфрен вдохнул и застыл, чувствуя, как что-то разрывается в его груди. И зачем он это затеял? Какой же во всём этом смысл?!.. Он не достоин этого. Он не сможет продолжить. Он может испортить! Разве он способен?! «Ты не художник, Эфрен, нет, ты просто…» На лист бумаги вдруг, совсем рядом с дрогнувшей чёрной линией, упала слеза. Вспомнив как дышать, Эфрен закрыл блокнот и прижал его к себе, запрокинув голову и закрыв глаза, вдыхая часто через рот. «Когда-нибудь это закончится… Когда-нибудь это всё закончится».               «Всё бесполезно. Когда его нет рядом, я… Просто не могу. Как я могу нарисовать его?.. Я даже не знаю толком, где он сейчас».                             …И всё же, как мог Эфрен считать Люцифера после всего сказанного ужасным? Ненавистным? Жестоким?.. Это было больно, очень, и до сих пор больно, и никогда более не будет по-другому, но на этом всё не заканчивалось. Как бы не пронзали его душу обида и злоба, художник не мог позволить им уничтожить то чувство, что таилось у него внутри под этой толщей черни. Нет, он не мог! Не было ничего прекраснее этого чувства! И Эфрен брал его в ладони, прижимал к сердцу и обнимал, не собираясь с ним расставаться и не позволяя ничему другому проникнуть к нему и посметь его задеть… Ведь именно Люцифер подарил ему это чувство, прекрасное чувство тепла и вдохновения, и именно он дал ему надежду, силу, возможность не сдаться сразу же после того, как он потерял всё то, ради чего жил до этого!        Всё было совсем не так просто. Это не могло быть предательство. Когда они говорили с Люцифером в его покоях… Эфрен рассказал ему всё, что только мог: о своих картинах, о своей душе — и Лидер сказал ему нечто особенное! Да, Эфрен понимал, что у его Люцифера язык подвешен, и красиво говорить Лидер, несомненно, настоящий мастер, но тогда он говорил не так… Он делал это иначе, но что самое главное, то, как Люцифер смотрел на него! Даже сейчас художник был готов отдать всё, что у него есть, чтобы вновь увидеть этот взгляд! Эти глаза, что смотрят на него так! И если же его боль — это только плата за эти глаза, то… «У Вас могло быть миллиард причин не говорить мне, но это не делает Вас хуже и на грамм. Что бы Вы не думали в тот момент, я знаю, что Ваша причина была достаточно веска, чтобы промолчать. У Вас была причина сделать мне больно».                      …Прошло какое-то время перед тем, как Эфрен заставил себя вытереть слёзы и открыть глаза. «Наверняка, я выгляжу сейчас просто ужасно». Он небрежно стёр рукавом остатки влаги с ресниц, но его щёки и подбородок всё ещё были мокрыми. Заслышав, как слева, со стороны конца лоджии, раздался стук двери и чьи-то шаги, Эфрен дрогнул и опустил голову, смотря в пол. Шаги всё приближались, очень стремительно, словно кто-то собирался перейти на бег. Было похоже на стук каблуков, довольно лёгкий, а значит принадлежал он кому-то невысокому.        — Доброе утро, — резко и неохотно поздоровалась некая горничная, неожиданно проходящая мимо Эфрена. Художник поднял взгляд, провожая им девушку, и только потом тихо ответил:        — Доброе…        «Сейчас уже, наверное, без четверти шесть», — подумал Эфрен безэмоционально, пронаблюдав, как невысокая черноволосая горничная ладонью открыла энергетический замок одной из дверей и исчезла за ней.        — …Инерта, подожди! — вдруг отчаянно раздалось со стороны площадки, и Эфрен невольно повернул голову в сторону голоса. Оттуда поспешно направлялся, наверняка, за той горничной, некий незнакомый художнику белокожий демон. Синие линии теней от колонн скользили по нему одна за одной, а его обувь негромко стучала о мрамор. Художник успел рассмотреть его чуть лучше, приподняв голову: демон был не слишком высоким, на вид довольно утончённым, у него были длинные белые волосы, собранные заколкой за спиной где-то на уровне плеч и длинные прямые рога; одет он был в винтажную рубашку и приталенные брюки.        В какой-то момент незнакомец почти перешёл на бег, скоро миновав Эфрена, что провожал его взглядом, но на миг зацепился за него глазами и обернулся, не останавливаясь. Демон встал недалеко от двери, куда пару мгновений назад прошла горничная, напряжённо оглядывая её и словно не решаясь двинуться; а потом вдруг кинул любопытный, но быстрый взгляд из-за плеча на художника, будто не желая показаться неприличным. Эфрен заметил это, никак не реагируя, но незнакомец сразу же отвернулся, взмахнув волосами. Художник ещё какое-то время смотрел на него, но потом опустил грустный взор, продолжая размышлять о своём.               Белокожий демон сделал несколько шагов к двери, протянул к ней ладонь, и уже даже собирался открыть, но потом в очередной раз неуверенно оглянулся на Эфрена, сидящего на скамейке. Вид у художника был невесёлым: он опустил голову и плечи, смотря вниз, будто бы сквозь пол. Более того, остатки слёз всё ещё блестели на его глазах в момент, когда демон проходил мимо.        Дверь неожиданно открылась с другой стороны, заставив незнакомца отшатнуться, а Эфрен, сидящий неподалеку, невольно услышал следующее:        — Вы чего-то от меня хотели? — раздался несколько раздраженный голос той самой горничной.        — Нерта, ты же знаешь, она всегда такая, не бери так близко к сердцу, — раздался звенящий, участливый голос демона. Он старался говорить шёпотом, но из-за громкой собеседницы то не особо получалось, отчего Эфрену ничего не мешало их слышать.        — Я знаю, но мне это надоело! Я надеюсь, что после совета она вернётся в свою родную Инвидиа, и больше сюда не вернётся! — горничная заскочила обратно за дверь, что было слышно по скорым, нервным шагам, и голос демона раздался приглушённей, будто бы он шагнул за ней.        Более Эфрен не слышал, только отдельные слова спустя пару минут: «Я сейчас вернусь». Дверь захлопнулась, но художник услышал приближающиеся шаги, и это наконец заставило его вернуться к реальности и вспомнить о своём внешнем виде. Он поглядел на свои руки и блокнот. «Если бы я знал, что тут так быстро появятся придворные…» — Эфрен поспешно сложил блокнот, а за ним и карандаш в карман, подумав, что перед работой, ещё и с Неэлем, ему лучше побыть в уединении.               Художник уже собирался идти, он протёр лицо руками от оставшейся влаги, как вдруг стук шагов остановился в метре от его скамьи, а после раздался тот звенящий голос:        — Прошу прощения, месье, — обратился он. Эфрен вдруг поднял голову, ладони у его лица дрогнули. То был белёсый демон с бирюзовыми глазами. Он почти сразу поклонился головой, и художника это ввело в некоторое замешательство.        — Доброе утро… — тут же ответил Эфрен, не сразу вспомнив поклониться в ответ. Руки он сложил на колени.        — Я не помешал вам? — уточнил демон учтиво, чуть наклонив голову.        Эфрен хотел было ответить, что уже собирается уходить, но вдруг в его голову стукнула мысль: «Я должен лучше узнать дворец и тех, кто здесь живёт…» Он поднял голову, открыто посмотрев на собеседника, и вдохнул носом горного воздуха. Улыбка на серое лицо художника не просилась, но тон его был весьма вежливым:        — Я уже собирался уходить, но если вам что-то нужно…        — Ох, не переживайте, месье, я не стану вас задерживать. Я лишь хотел узнать у вас… — демон замолчал, пред его лицом будто проплыло облако осознания, и он вдруг прервал сам себя: — Ах! Я ведь не представился! Глубоко извиняюсь, месье. Я Леворэль, — он поклонился заново, поднеся ладонь к груди. Имя демона звучало весьма необычно, «р» в нём почти не читалась, будто то было что-то на французском.        — Я Эфрен, — ответил художник коротко.        — Приятно познакомиться. У вас чудное имя! — доброжелательно улыбнулся Леворэль.        — Спасибо… Что вы хотели узнать у меня, синьор? — робко спросил Эфрен.        Леворэль промедлил перед тем, как что-либо сказать, глянув за колонны, на лоджии другого крыла. Впрочем, после он вновь посмотрел на художника, отвечая:        — Я в первый раз вижу вас здесь, вы, наверное, гость Лидера?.. Я хотел спросить: всё ли у вас в порядке? Извините за мою бестактность, но вы выглядите немного, ох… Расстроенно?..        Эфрен удивлённо поглядел на Леворэля, руками чуть закутавшись в своё чёрное пальто.        — Да, вы правы, может быть… Я просто оказался не в очень приятной ситуации, такое со всеми случается… — проговорил художник, с каждым словом всё более замедляясь в речи, и поглядел на скамью, а потом и себе под ноги.        — Ох, в этом вы правы, — Леворэль с сочувствием поглядел на лицо Эфрена, и тогда художник понял, что того привело к нему — сострадательность и небезразличие. Это удивило художника (такое с ним случалось не часто), разве что, он не был уверен, нужно ли ему чьё-либо сочувствие сейчас. — Прошу прощения, месье Эфрен, вы не будете против, если я составлю вам небольшую компанию? — поинтересовался Леворэль.        Художник не ожидал такого исхода своих слов, но чуть отодвинулся к краю скамьи, освобождая больше места.        — Нет, не буду, — вежливо ответил Эфрен, не спуская взгляда с Леворэля, что занял место рядом. Художник немного присмотрелся: бледная кожа была ровной, без единого изъяна, рога абсолютно симметричные, как и черты лица. Кажется, перед ним падший ангел.        — Нечасто здесь в будние дни встретишь кого-то так рано, вы меня удивили, — начал демон, сложив ладони на коленях и сев ровно, что заставило и Эфрена чуть выпрямиться. Сейчас художник заметил, что руки Леворэля были одеты в белые тканевые перчатки, и ими он удерживал некую кожаную папку.        — Все спят? — спросил Эфрен немного рассеянно, с паузой между слов.        — Ха-ха!.. — звонко раздалось от Леворэля. Сейчас художник расслышал, что у него более мелодичный голос, чем показалось на первый взгляд. — Прошу прощения, вы меня рассмешили, — закрыл он рот ладонью и увёл взгляд в сторону. — Вы знаете, я давно уже не сплю… Падшие ангелы не спят, вы знаете? Бывшие люди может и спят, а скорее всего даже точно спят, но не по утрам выходных, как можно было бы подумать. Обычно с вечера пятницы или, дай Люцифер, только с воскресенья они довольно-таки «кутят», если вы понимаете, о чём я, — заговорил Леворэль увлечённо. Рассказывая, он начинал качать головой влево и вправо, иногда так же махая ладонью.        Эфрен же вздрогнул, услышав выражение Леворэля, будто после него Люцифер должен был оказаться где-то неподалёку — тревожно глянул по сторонам, но потом съежился, опустив взор. Впервые он слышал, чтобы вместо «Дай Бог» кто-то говорил «Дай Люцифер».        «Что же, всё правильно, я ведь в Белой Лилии». Тут же он подумал: «Передо мной всё-таки падший ангел… Значит, все падшие ангелы всё-таки не спят? И Люцифер тоже?»        — Не уверен, что понимаю… — скромно ответил Эфрен, подняв взгляд на Леворэля.        — Да? — вопросил демон, чуть шире открыв глаза. — Тогда вы, наверное, будете в разы благовоспитаннее тех, о ком я говорю, — задумчиво ответил он и улыбнулся на мгновение. — А то они кутят и разводят здесь грязь! А вы знаете, я так не люблю грязь!.. — неожиданно отрывисто и возбуждённо воскликнул Леворэль.        — Значит, тут много кто пьет и не убирает за собой? — спросил Эфрен, недолго думая над вопросом, отстранённо, ведь всё ещё не мог отделаться от утренней грусти.        — Ах, если бы только это! — воскликнул Леворэль, склонив голову на бок, жалуясь, но потом вдруг поглядел на Эфрена и вновь принял свой обычный вид. — Но не берите в голову. Лучше расскажите, как ваше самочувствие? Что могло с утра вас так потревожить? — заглянул он в лицо Эфрена, довольно аккуратно, чтобы не показаться невежливым.        Эфрен растерялся, не зная, что ему ответить, и опустил взгляд под ноги. Хвостом он обнял свой торс.        — Вы знаете, вы можете не отвечать. Простите, если я задел вас, — вдруг решил извиниться Леворэль, поднеся ладонь к груди и закивав головой.        — Нет, нисколько… Дело в том, что это долгая история, к тому же, я не хотел бы об этом думать снова, — проговорил Эфрен, помня, что даже если бы он хотел поделиться, то не смог бы.        — Ах, понимаю, да. О таком не расскажешь за пару минут, чтобы выразить все чувства, я вас понимаю, — глубоко вздохнул Леворэль, побродив взглядом по колоннам, но потом вновь вернулся к Эфрену. — Вы, может, торопитесь?.. Не расскажете всё же, если вы не гость: какими судьбами во дворце? И давно ли вы здесь? Вы знаете, мне известен каждый житель дворца, но я никак не могу припомнить, чтобы мы с вами виделись хоть раз до этого, — скоро расспросил Леворэль, до того будто усердно воздерживаясь от этих вопросов ввиду их личного характера, но ответ оказался ему столь необходимым, что обойтись без них не получилось.        Эфрен не знал, можно ли ему говорить о своей должности, но ощутил внутри себя какой-то сопротивление, только заслышав вопрос, а потому сразу же прикусил язык. «Он сказал, что знает здесь каждого… Это так? Если так, то он здесь не просто прохожий. Дворец огромен, и чтобы знать здесь всех… Нужно занимать соответствующую должность. Но могу ли я ему сказать? Может, пока я только на стажировке… Не стоит. Мне нужно будет спросить об этом у Антелуканеэле, но сейчас я не могу сказать».               — Я вчера прибыл во дворец, — признался Эфрен. — Я буду здесь работать скоро, — довольно уверенно ответил он и чуть-чуть нахмурился.        — Правда же? — удивился Леворэль, и лицо его преисполнилось интересом. Взгляд ожидал пояснений.        — Да, скорее всего, если подойду… — тут же добавил художник не так уверенно.        — Кем же? — спросил Леворэль. — Может, вы писатель? Художник? Прошу прощения, я заметил в ваших руках блокнот, пока проходил мимо… — Леворэль опустил ладони на колени, где лежала его некая папка, внимательно глядя на Эфрена.        «Точно, я могу сказать, что я просто художник…»        — Ох, простите же меня! Я вас завалил вопросами, а сам ведь ничего не объяснил, помилуйте! Не подумайте, что я здесь простой прохожий, — вдруг заговорил Леворэль. Он вознёс ладонь к груди и поднял подбородок, гордо представляясь:        — Я — Советник Люцифера по вопросам санитарного и эпидемиологического благополучия Белой Лилии, слежу за порядком не только во всей империи, но и во дворце. Ещё раз приятно познакомиться! — улыбнулся он самолюбиво, но по-доброму и, Эфрен обратил на это внимание, опустил немного тревожный взгляд на свои руки. Снял с одной из них чуть пыльную перчатку и протянул тому ладонь.        Художник промедлил. Не столь из-за увиденного, сколь из-за ошеломления после услышанного. «Советник Люцифера? Ещё один? По вопросам санитарного и… Благополучия империи».        — Можете не переживать, у меня руки точно чистые, — посмеялся Леворэль. — Если вы сомневаетесь, я могу… — он несколько опустил ладонь, задумчиво и с некоторым напряжением глянув куда-то вниз.        — Нет, я не сомневаюсь, синьор. Рад знакомству, — пожал советнику руку Эфрен, а потом вдруг оглянулся с проступившим в лице неподдельным восхищением. — Так вот, почему здесь так чисто! — проговорил он тихо и вдохновенно, но улыбнуться более чем на пару секунд не смог.        Леворэль польщённо заулыбался, подняв подбородок.        — Ах, благодарю! Рад, что кто-то может действительно по достоинству оценить мою работу! Вы знаете, я всецело убеждён: нет более дворцов, в которых могло бы быть так чисто, ведь там не работаю я, — забвенно проговорил он, гордо выпрямившись, а Эфрен отпустил его руку.        — Думаю, вы правы, — доброжелательно согласился Эфрен, кивая головой. Вспомнив вопрос, художник подумал, что советнику наверняка можно рассказать, но, повелеваясь какому-то внутреннему чутью, решил перестраховаться: — Вы спросили меня… Пока, можно сказать, я работаю здесь художником, да, — закивал он повторно, скромно рассматривая плитку пола.        — Пока? — хитро улыбнулся Леворэль, вернувшись к реальности. — Ну, раз пока, то не буду больше расспрашивать, — к радости Эфрена решил советник, явно пребывая в повышенном настроении после его слов. — Не удивительно, что вы здесь. Люцифер любит художников, — с благосклонностью заключил Леворэль, улыбаясь и пальцами поправляя перчатку на левой руке, глядя на неё свысока.        «Люцифер любит художников», — повторил про себя Эфрен.        — Если будете устраивать выставку, знайте, что я приду, — доброжелательно качнул головой Леворэль, говоря удовлетворённо.        — Буду знать. Спасибо, — и всё-таки наконец улыбнулся Эфрен, сам того не заметив. В его голове всё ещё не было ничего подобного на радость, но, по крайней мере, она была чиста от безотрадных мыслей на эти несколько мгновений диалога.               — Рад, что ваше настроение улучшилось… Кстати говоря, — Леворэль с чего-то оживился и резко отпустил край перчатки, отчего та негромко хлестнула его по запястью, — я вспомнил, да: вчера проходило заселение в одни из покоев. Они довольно долго подготавливались для нового жильца, целый месяц!.. «Номер «Л» сорок семь», верно? — вперился он на художника.        — Да… — удивился Эфрен.        — Ах, хорошие, да! Горная тематика, природные оттенки… Как вам они? Надеюсь, там было достаточно чисто… Вас всё устроило? — с озабоченным видом стал расспрашивать Леворэль, внимательно смотря на Эфрена.        «Горная тематика…» — вспоминал художник горы, барашек и колокольчики на дверцах напольных часов, решая, что осмотрит всё подробнее ещё раз, когда вернётся.        — Конечно, да… — чуть растерянно ответил Эфрен, вспомнив, как вчера успел чуть ли не разгромить там всё, испачкать полы в краске, и как сегодня всё это прибирал. — Там очень чисто, спасибо вам! — заверяюще проговорил художник, поднимая взор к глазам советника.        Леворэль выдохнул с облегчением, запрокинув голову и коснувшись ладонью лба.        — Ах, слава Люциферу! — склонил он голову вбок, прикрыв веки, а Эфрен снова вздрогнул. — Замечательно. Я на мгновение подумал: вдруг вас расстроили ваши покои…        — Нисколько, там просторно и уютно, — попытался уверить советника Эфрен, немного переживая за те оставшиеся на полу пятна краски. «Как же мне теперь их убрать?.. Нужно что-нибудь более едкое, нежели вода, но чтобы не повредить паркет… Да, точно, мне нужен спирт», — вспомнил художник, как ранее ему приходилось отмывать краски от пола. С масляными было бы сложнее, хорошо, что это всего лишь акрил.        — Значит, моя работа была выполнена хорошо. Я очень рад! — успокоился Леворэль, опустив руки на колени и удовлетворённо посмотрев вдаль, а точнее, на противоположную лоджию, по которой уже начинали проходить сонные (а местами и очень бодрые) демоны. — Ох! — вспомнил Леворэль, встрепенувшись. — Прошу вас простить меня, я обещал одной из своих подчинённых скоро вернуться, и мне стоит уже идти… Быть может, скорее всего, раз вы теперь живёте здесь, мы с вами ещё встретимся. С вашего позволения, я покину вас сейчас?.. — сделал советник вежливую, ожидающую паузу, жестикулируя ладонью.        Леворэль говорил довольно протяжно, полными и длинными предложениями, но, веря своей интуиции, Эфрен понимал, что лучше не перебивать и слушать до конца, чтобы остаться у советника на хорошем счету.        — Конечно, спасибо вам за приятную беседу, — поблагодарил Эфрен. — Буду рад встретить вас снова, — художник не хотел уступать в вежливости, даже сейчас не забывая улыбнуться приличия ради.        Тогда Леворэль поднялся со скамьи и аккуратно отряхнул свою одежду. Перчатку одевать он не стал, вместо этого снял их обе, довольно обеспокоенно поглядев на свои руки. Сжав перчатки в кулак, Леворэль спрятал их за спину, другой рукой придержав свою папку.        — Благодарю, вам тоже спасибо! Приятного вам рабочего дня, месье Эфрен, — улыбнулся Леворэль вежливо и поклонился головой (отчего художник сделал то же самое). — Буду рад, если вы подойдёте на свою новую должность, — проговорил он ободряюще.        — Спасибо, — повторно поблагодарил Эфрен, качнув головой, но не будучи сейчас уверенным хоть в чём-либо.        Леворэль прождал ещё пару мгновений, глядя на художника, а после направился к двери, за которую ранее прошла горничная. Его звонкие шаги становились всё быстрее и быстрее по мере удаления, и в скором времени он исчез за дверью.                      Оставшись в уединении, Эфрен протяжно выдохнул, не сводя взора с двери и переваривая то, что только что с ним произошло. «Ещё один советник… Их у Люцифера много? Политика, санитария… Наверное, ещё медицина и защита империи или что-то такое?.. Он довольно дружелюбный и очень вежливый, любит чистоту», — внутри Эфрена вдруг что-то щёлкнуло, и он тут же достал блокнот. Открыл последнюю страницу в нём, сгладил листы, и быстро стал записывать: «Советник Люцифера по санитарному благополучию населения. Леворэль. Падший ангел. Очень вежливый, общительный, любит чистоту и ненавидит грязь».        Эфрен невольно улыбнулся, — действительно на пару мгновений плохим мыслям удалось притупиться в разуме, — было приятно, что одно из первых знакомств во дворце выдалось удачным; а ещё лучше было то, что Эфрену удалось узнать уже хоть что-то о тех, кто будет окружать его всё время прибывания во дворце. Только что, советник заметил больше, чем художнику хотелось бы, но это не должно было стать проблемой.               «А если он тоже любовник Люцифера? — вдруг подумал Эфрен, и ему снова поплохело. — Нет, не нужно делать поспешных выводов… Я не знаю наверняка, да и, если Люцифер и… Полигамен… Это не значит, что у него их много! И, конечно же, это не значит, что он спит со всеми! Как о таком можно думать! Он, конечно, выбирает их, и… Наверняка, я пойму», — у Эфрена в груди всё начало сжиматься, и он поспешно поднялся со скамьи, прогоняя все мысли из головы. Он хотел было уже снова сложить блокнот, но вспомнил ещё… Стал записывать:        «Фасетия», — написал он через силу, нахмурив брови. Рука чуть задрожала, но художник взял себя в руки и напряг мышцы тела, чтобы всё-таки дописать: «Придворный музыкант. Болтун. Бахвал. Сквернословец. Шумный… Любовник?..»        Эфрен тяжело выдохнул и грустно посмотрел вниз. Убрал блокнот и сразу направился к площадке, чтобы выйти в коридор, но потом вдруг остановился, развернулся, и пошёл в обратную сторону. Всё же, если он хочет лучше узнать дворец, если он хочет добиться хоть чего-то, если он не хочет остаться позади, ему нужно было разведывать новые пути. Цель и стремления затмевали злость и обиду, он намеренно старался избавиться от зачатков жгучего чувства внутри, думая: «Мне нужно лучше узнать строение дворца… Кто они и где они живут, и какое у них расписание… Я не должен заблудиться. Нужно найти часы, я не хочу опоздать. Сейчас мне необходимо… Если я опоздаю, я испорчу мнение о себе и всё будет кончено. Это самое первое и самое главное. Но я не могу думать только об этом. Я должен… Что-то сделать. Ещё что-то».        Художник пошёл по открытой лоджии, минуя все двери и выходящие на галерею завешанные витражи. «С одной стороны очень удобно, если у тебя спальня выходит на лоджию, но с другой, если ты не завешаешь окно, любой сможет за тобой пронаблюдать, — подумал Эфрен мимолётно, отвлекаясь. — Хорошо, что у меня окна не выходят на лоджию», — решил он. Тем не менее, этот факт показался ему немаловажным.               Художник поглядел за колонны. За деревья и виноградники, глазами цепляясь за сияющий вдалеке витраж покоев, к которым сходятся все дороги сада. Возвышающиеся шпили и скульптуры печальных падших ангелов. Манящий отблеск цветных стёкол приковывал к себе взгляд, а Эфрен вспоминал, каково оно было месяц назад.        Сложно было поверить, что уже октябрь. Будто не прошло и месяца теперь с их встречи, будто всё было вчера… До сих пор все деревья стояли зелёными: середина октября, и ещё ни одно из них не начало желтеть — даже родной Эфрену Сорренто не мог похвастаться такой погодой! В такое время листья там как раз уже начинали окрашиваться в осенние краски, пусть и немного, а полуденная температура начинала опускаться до пятнадцати, в то время как здесь к обеду всё ещё были стабильные двадцать два или двадцать три. Конечно, с утра было немного прохладно, почему Эфрен и не смущался своего пальто — он не любил холод, и температура ниже семнадцати уже казалась ему прохладной, — но его очень радовало то, что никакие туманы и длительные холодные дожди не посещали Белой Лилии. Художнику часто приходилось довольно тяжело в Версориоле, когда начинались холода и ливни; в его родном городе в Италии долго сохранялось тепло, но приходили густые туманы; а здесь будто бы что-то грело землю изнутри. «Может быть, это из-за близлежащих вулканов? Всё же, Ваши земли невероятны…» — подумал Эфрен.        В виде скользящих по вимпергам и ажурным фризам лучей было что-то нереальное — будто это было что-то из сна, сонное марево. В лозах, оплетающих винтажные стены загадочной пристройки, и в фиолетовых цветах, распускающихся на тёплом лимбовском солнце.               …На повороте лоджии к стенам Белой Залы были высокие двери, что, как проверил Эфрен, вели через небольшую залу в главный коридор второго этажа. «Это хорошо. Значит не обязательно обходить всё крыло», — расчётливо и безэмоционально решил он. Художник там не задержался и вернулся обратно на лоджию. Солнце уже взошло над горами, листья в саду начинали блестеть.        «Скорее всего, уже шесть. Или полседьмого. Пройду до конца лоджии, а потом отправлюсь в кабинет, там были часы… Он находится…» — Эфрен закрыл глаза и в голове всплыли картины: «Главный коридор второго этажа ведущий с обоих крыльев в залу с лестницами, там выход на галереи Чёрной и Белой зал, лестница на третий этаж, после подъёма по которой прямо идёт зала со скульптурами и потом, через комнату ожидания со скамьями и свечами, мой кабинет».               Художник прошёл конец лоджии в размышлениях, и вот он уже у очередных дверей. Эфрен вдохнул поглубже и с силой надавил на одну из них — те весьма тяжёлые. Не забывая о своей цели, художник стал предаваться и другим мыслям, всплывающим на поверхность его сознания из глубины души. Ему было не избавиться от них. Не так просто.        «Люцифер сказал, что я ему не безразличен… Что я могу встретиться с ним в любое время. Значит ли это, что сейчас он…»        Перед глазами тут же засверкали солнечные зайчики и огоньки. Эфрен немного сощурился, из-за двери проступили высокие люстры с каскадом хрустальных стёклышек, сверкающие витражи небесных, солнечных и зелёных цветов с падшими ангелами и ниспадающие с вазонов цветы. Невзирая на все эти лучистые краски, изначально напоминающие художнику лишь о прекрасных мгновениях разговора с Люцифером, в этот раз вид Белой залы не заставил его улыбнуться.        Художник аккуратно, бесшумно затворил дверь, придерживая её ладонью. Он потупил взор в полу.        «…Люцифер сейчас в своём кабинете? Может ли он ждать меня там?»        На галереях оказалось пусто. Эфрен прошёл к краю балюстрады, опустив взор к стражам у дверей и направляющимся куда-то редким демонам. Один страж поднял свою голову, пристально глянув на художника — Эфрен тут же отвернулся и отошёл от края, блуждая взглядом по полу.        «…Но когда у него столько дел… Но может всё же! Если он говорил мне, что в любое время, но не сказал, где будет весь день, то он ждёт меня там или… — Эфрен воодушевленно вдохнул, но мгновенно поник. — И что же я ему скажу? Прошла ночь, а я так и не придумал, что мне ему сказать. О том, что мне больно?.. Правда?.. И какой в этом будет смысл? Хочет ли он слышать об этом от меня? Ведь Люцифер не бесчувственный, он и без того знает это, — Эфрен медленно шагал в сторону и сворачивал обратно, смотрел в пустоту, руками выводя что-то в воздухе сходно своим размышлениям. — Он же знает, что я отношусь к этому серьёзно, ведь так?.. Или нет? Может он думает, что я просто сочту это за развлечение, и потому решил оставить всё так, как есть?.. Но я не такой, как они! Может их это и устраивает, но меня… Почему они так Вам важны? Как давно Вы знакомы с ними? Важнее ли они Вам, нежели я?.. Я!.. Ничего не понимаю больше…»               Эфрен вернулся взором к Белой зале, безутешно поднимая свои глаза… Её светлый вид отзывался болью в груди. В центре всех композиций витражей, в конце залы, над всем её величием и над всеми мелкими демонами, что проходили под сводами, возвышался один из них — особенный. Он изображал невероятной красоты облака, сходящиеся под самым сводом, остаточные солнечные лучи посреди извечного мрака, окутывающего небо и бесконечную бездну, стремящуюся захватить всё, что упадает в её жерло. Бездна стремится к свету, не способная достичь его, но тем временем она способна поглотить того, чьи крылья более не защищают себя от падения. То было падение Люцифера. Прекрасного ангела с кровоточащими шестью крылами и нимбом, подобным солнцу, расколотым на тысячу осколков, которые больше никто не сможет собрать воедино. Его несчастного Лидера, теряющего всё и застывшего в одном этом моменте между своим началом и концом, между светлым прошлым и неотвратимым будущим. Между Раем и Адом. Это было падение в самую бездну, откуда вернуться назад было уже невозможно.        От невыносимого зрелища душа Эфрена заныла с новой силой. Он опустил свои глаза, не в силах более смотреть на витраж.        «Всё ли так просто, как может показаться на первый взгляд?.. Вы благоволили мне, чтобы мы провели с Вами вечер и день, и я не посмею после всего Вашего милосердия ко мне решить, что Вы обошлись со мной бесчестно! Я не могу предать Вас, я не хочу бросить Вас, ведь Вы меня не предавали и не оставляли! Ваша судьба трагична и не завидна… В тот наш с Вами вечер мне показалось, что в Вашей душе есть что-то похожее на пустоту, что ощущаю я в своей. Может быть, то была только лишь иллюзия, глупость, ведь Вы сильны, Вы независимы, Вам не нужен кто-то, чтобы продолжать жить без сомнений или сожалений, но… Может Вам нужен кто-то, чтобы жить счастливо? Ведь тогда Вы не были счастливы. И я это видел».        Эфрен поднял глаза к лучам света.        «Я не оставлю Вас от одного лишь препятствия между нами. Если каждый из них готов сдаться после малейшего сопротивления судьбы, то я не оставлю Вас! Вы должны были понять, Вы для меня — не просто любовник. Я настроен серьёзно… Мне не нужны мимолётные интриги. Я просто хочу быть с Вами! И если Вы хотите, чтобы я доказал Вам свою серьёзность… Если Вы ждёте, пока я сделаю шаг по направлению к Вам, то я…»               Эфрен не знал всех нюансов жизни демонов, ведь по их меркам был слишком молод. Он не застал старинной культуры Ада, он не застал и заселения Лимба или построения Белой Лилии. Художник нисколько не мог быть уверен в демонических обычаях, ведь и при жизни, даже пребывая в ложном дьявольском культе, он скорее был христианином, нежели кем бы то ни было ещё; а оттого ему был известен лишь один способ обозначить своё серьёзное отношение ко своей любви, которого он не чуждался:        »…В Лимбе можно обвенчаться?..»        Если было бы можно, то Эфрен, конечно, уже сделал бы это!        «…Нет. Конечно же нет. В Лимбе ведь совсем другие порядки! Когда я уже привыкну?.. Кто-нибудь вообще придерживается таким обрядам здесь? Да и, какое же «обвенчаться»? «Обвенчаться»! Обвенчаться с Дьяволом — как это звучит!.. Но он ведь не Дьявол, не Сатана!.. Но и не человек. Я не человек, чтобы можно было думать об этом. И он не свободен для того, чтобы можно было думать просто даже о помолвке или браке», — болезненно решал в своей голове Эфрен.        «…Спросили бы меня мои родители: когда это я решил обвенчаться с кем-то мужского пола? Впрочем, это сейчас уже не имеет никакой разницы… Я всё равно почти что в Аду — я демон. Да и любовь моя без того отнюдь не свята в глазах тех, с кем был я знаком когда-то. Что будет с того, что я хотел бы этого, если я всё равно не смогу к этому прийти? Или смогу?.. — Эфрен горько усмехнулся сам себе. Вспылил: — Все эти мысли мои не стоят и гроша! Мне нужно действовать! Что с того, как отнеслись бы к этому те, кто давно уже не со мной? Они мертвы в моей жизни. Они были мертвы для меня ещё тогда, когда я был жив… Кто решает, что правильно, а что нет? Кто сможет осудить меня? Кто будет судить Вас?.. Не я. Я Вам не судья, Люцифер, я не имею и права назвать Ваш образ жизни неправильным. Мне никогда не познать всего того, что Вы смогли познать за все свои девять тысяч лет. Того, что Вам пришлось познать. Всё это не важно! Важно только одно: я должен сделать хоть что-то, чтобы заслужить Ваше присутствие рядом, — а поэтому я не могу просто так сейчас стоять здесь, позволяя унынию поедать меня изнутри! У меня больше ничего нет… Ни картин, ни дома, ни семьи, только Вы. И ради Вас я приобрету и потеряю многое… Ради вашей души. Только позволили бы Вы мне быть с Вами».        «Ну, а пока мне нечего терять… Я сделаю всё, чтобы просто заглянуть в Ваши глаза ещё раз. И если вдруг у меня получится… Я предложу Вам остаться со мной. Я предложу Вам быть со мной, я отдам Вам своё сердце».        Эфрен не собирался отступать. Вдохновлённый собственными мыслями, он смело поднял глаза к витражу, к растрескавшемуся нимбу. «Я сделаю это. Наверное, уже семь… Я проверю кабинет, и, если понадобится, я пойду к Вашим покоям. Вы должны быть где-то здесь, ведь Вы говорили про свободное время, а если оно свободное, то где Вам ещё быть, если же не здесь?.. Пять минут! Пяти минут мне хватит, чтобы хотя бы взглянуть на Вас и увидеть в Ваших глазах взаимность! Поговорить мы сможем когда угодно после… Завтра. Ведь пятница завтра».               И Эфрен стремительно отправился к кабинетам.        Проходя лестничную залу, художник услышал от пары болтающих стражей, что Люцифера с восхода нет во дворце, но он не поверил их словам и поднялся на третий этаж. Эфрен постучал в высокую чёрную дверь — ему никто не ответил. И никто ему не отворил. Он настойчиво потянул ручку на себя с надеждой, но дверь не сдвинулась с места, предательски крепко держась на нём.        Тогда Эфрен грустный вернулся обратно на лестницы и, неожиданно для себя самого, пошёл в чёрную залу. Идти к покоям он не решился. Эфрен не знал, был ли бы рад Люцифер видеть его там, зато знал, что времени ему сейчас вряд ли хватит для того, чтобы дойти до покоев и обратно. Тем не менее, даже не взирая на это — он пошёл бы! Если бы не одно «но». Рисковать смысла не было по одной простой причине…               Когда художник хотел зайти в кабинет Неэля, чтобы узнать о времени, он быстро передумал, осознав, что советника пока ещё нет на своём рабочем месте. Он прислушался к колебаниям энергии в пространстве, чтобы это понять.        За двадцать лет жизни в Версориоле Эфрен успел полностью осознать факт того, что всё в мире так или иначе состоит из энергии и её колебаний. Все существа или вещества, предметы — что угодно. Это позволяло ориентироваться в пространстве только при помощи энергии, по крайней мере в том случае, если ты хорошо управляешь своей и тонко чувствуешь окружающую. Души, как весомые сгустки энергии, легко выделялись на фоне всего неживого и просто определялись в пространстве опытными демонами.        У Эфрена неплохо получалось оценивать энергетическую обстановку, сосредоточившись на ощущениях своей души. Замечать колебания энергии и чужое присутствие по ним было естественным умением души, но, чтобы более точно понимать, кто находится с тобой рядом и где именно, требовалась практика. Как ни странно, по какой-то не очень понятной и самому художнику причине, после смерти он уже запросто мог конкретно ощущать присутствие кого-либо рядом, довольно точно понимая местоположение души. На запоминание и опознавание душ ему потребовалось не больше года, а уже спустя полтора года, прислушиваясь к тишине и не дыша, Эфрен без проблем различал движение душ в пространстве, видя их как на ладони в пределах метров двадцати пяти. Подобно белым пятнам в чёрной пустоте.        Единственно что, художник до сих пор совершал ошибки касательно крыс, птиц, белок и прочего: мелких животных с малой энергией ему было очень тяжело заметить даже в пределах двух метров, хотя сейчас радиус их частичного опознавания увеличился метров до пяти. Что ещё было важно: у Эфрена пока ещё не получалось довести определение чьего-либо присутствия рядом до автоматизма, — чтобы оценить окружающее пространство на наличие душ, ему необходимо было намеренно подумать об этом и приложить усилие, а желательно ещё и закрыть глаза.        В этих его умениях не было бы ничего удивительного, если бы художнику не приходилось в первые годы своей загробной жизни слышать от окружающих его демонов, живущих в Лимбе уже порядка пяти, десяти и даже двадцати с большим лет, что научиться различать души — дело сложное и требует оно десятки лет практики. То же говорилось про любые умения, связанные с окружающим мировым энергетическим полем. Эфрен даже знал одного старика, который и спустя сорок лет жизни в Лимбе со своей женой не мог определить: принадлежат ли шаги у порога его возлюбленной, или же кому-либо чужому?.. Но и выглядел тот почти что подобно чёрту, на его лицо было тяжело взглянуть без жалости и холодящего ужаса от осознания того, что способна сделать энергия с демоном, совершенно не контролирующим её внутри своей души: художник почти не сомневался, что старик этот в скором времени должен был окончательно потерять над ней контроль.               …Несомненно, учитывая всё это, Эфрен заранее понимал, ступив в залу с колоннами-скульптурами, что за дверьми кабинета его никто не встретит. Такую душу, как душу Люцифера, нельзя было просто не заметить: она была огромна и её присутствие легко определялось даже малоспособными демонами издалека. Разве что, разница между ними и Эфреном заключалась в том, что те не понимали, кто грядёт и почему их это незримое присутствие так пугает, а художник понимал. Ещё с первого дня их знакомства.        Особенно всё стало на свои места в голове Эфрена тогда, когда Люцифер уничтожил чёрта в присутствии бесовской толпы. Полагать, что низший демон может быть его максимумом, — просто смешно, — это лишь мелочь для его царственного величия! Душа Люцифера была способна в тот день задавить всех присутствующих на речи. Без исключения.        Тем не менее, художник всё равно попытался дождаться ответа у двери. Однако теперь он понимал, что никаких отголосков души Люцифера рядом не было и в помине.                             С учётом всех изменений, план менял своё направление. Эфрен прошёл через распахнутые двери в чёрную залу. Как и вчера, когда страж провожал художника к Неэлю, двери не закрывались ни на мгновение, что было понятно, — демонов было много и все они блуждали из одной залы в другую в ожидании чего бы то ни было.        «Горничная сказала, что будет какой-то Совет, — вспомнил художник разговор Леворэля с девушкой, глаза его медленно плыли по присутствующим. — Надеюсь, когда он пройдёт, я наконец смогу увидеть эту залу такой, какой она должна быть — без всех этих гостей».        Эфрену необходимо было, по первому пункту его мысленного плана, узнать время у кого-нибудь из стражей, после оценить обстановку и, при наличии времени, ориентируясь на его количество, разведать первый этаж, как самый малоизученный. Между тем, художник с этим не торопился. Внимание его быстро было привлечено кое-чем иным…               Народа собралось не мало, тот в действительности «скитался» туда-сюда от лестниц и обратно, точно как морской прилив достигал берега, обдавая его волной, а после возвращался обратно, чтобы в скором снова повторить сие действо. Это усложняло попытки изучить окружение, плывущие «волны» из демонов преграждали то вид, то путь.        И всё же художник смог заметить пару компаний, расползшихся по зале, что были как прикованы к своему месту — они не блуждали, а размеренно болтали или же ждали чего-то — Эфрен знать не мог. Были и одинокие личности, стоящие ближе к колоннам или стенам, но они мало интересовали художника.        Мимо Эфрена то и дело проходили болтающие группы или пары, чьи слова даже не пытались скрыться от его ушей, но всё же пролетали мимо, — художник не слушал.        Он подсознательно искал кого-то.               Эфрен шагнул вперёд, не обращая никакого внимания на тех, кто проходил мимо, даже если те глядели на него впритык, — его взгляд метался от одной компании к другой, от одного беса к другому, перескакивая на новую персону так же быстро, как оставляя предыдущую. Художник зажмурился, у него в голове словно всё помутнело, он опешил, но тут же вдруг открыл глаза и уставился в сторону левого нефа.        К нему пришло осознание.        Эфрен затаил дыхание, его сердце стало биться чаще. То самое место… Там стояла какая-то группка демонов… Кто-то рогатый. Кто-то высокий. Кто-то с волнистыми волосами и блестящими от лака рогами. Внутри что-то щёлкнуло. Неужели это был?..        Художник услышал сердцебиение в своих ушах.        Внутри что-то вспыхнуло!        Потеряв в одно мгновение всё своё самообладание, Эфрен направился туда. Сначала медленно, неосознанно, сверля глазами эти блестящие рога, но дыхание начало учащаться. Художник вдохнул через рот, его шаг становился всё стремительнее и стремительнее с каждой секундой! Эфрен перестал видеть всё вокруг, другие демоны просто не существовали для него! Он видел только эти бесовские рога, что виднелись из толпы, закручивающиеся в баранки. Эфрен видел их, он должен был знать!.. В голове все мысли исчезли, они погрязли в вязкой, жгучей ненависти.        Она затмила всё.        Эфрен шумно вдыхал и выдыхал через рот. Он готов был в это же мгновение побежать. Подол пальто развивался, не поспевая за его шагом, а рука уже со всей силы сжимала на груди лацканы! Воздух начинал подхватывать чёрные кудри, его волны проскальзывали по вспотевшим щекам! Эфрен собирался ринуться туда и увидеть!..        Нога художника сорвалась на бег…               Тот, кто виноват во всём.        Тот, кто всё ему испортил.                             — …Эфрен!        Строгий, холодный голос со стороны прорезал чернеющую пропасть мысли. Художник почти что споткнулся на ровном месте, но успел сохранить равновесие и в то же мгновение замереть посреди залы. Он вдруг услышал своё бешеное дыхание, а стук в ушах отступил на второй план. Эфрен как будто задыхался. Он судорожно вдохнул и закрыл рот рукой, вздрогнув. Он пришёл в себя, как от обморока, и мысли тут же ворвались в его разум: «О Люцифер, что я делаю!.. — глаза художника ошарашенно округлились. — Куда я иду?.. Зачем, ведь его там быть не может, а даже если и есть, то…» — Эфрен со страхом обернулся.        Вокруг бродили демоны. Они окружали Эфрена и справа, и слева, за несколько шагов или метров, хаотично плывя своими путями. Для них словно ничего и не поменялось, художник, благо, был им совершенно безразличен, и редкие недоумевающие взгляды ограничивались только парой секунд. Эфрен вдохнул и выдохнул.               В стороне, над головами неизвестных, выглядывали пыльно-сиреневые глаза на бледном лице и высокие рога, — посреди демонов почти что неприметно стоял Антелуканеэль со сложенными пред собой руками. Он безотрывно смотрел прямо на Эфрена.        «Вот же глупость! Что я делаю… И что я сделал бы, будь это действительно он? Эфрен, о чём ты думаешь! Вряд-ли Люциферу понравилось бы, если бы он узнал, что в первый же день я затеял ссору с его… Нет. Я не могу больше об этом думать… Это просто отвратительно», — неожиданно в голове всплыло воспоминание из сна, и художник прижал ладонь ко рту, невыносимо сморщившись и с силой сжав губы.        Художник опустил голову и не смог сделать и шага. Тогда советник, махнув головой и выдохнув в пол, прошёл к нему, огибая бесов и падших ангелов. По телу Эфрена прошёл холод. «Который сейчас час?..»               — Вы заблудились? — зазвучал уже привычный тон.        — Нет, синьор Антелуканеэле, — тут же ответил художник на придыхании и опустил ладонь. — Я проснулся рано и решил изучить дворец, — пояснил Эфрен, качнув головой вперёд. Нервозность не давала ему успокоиться, хвост то и дело выворачивал непонятные петли в воздухе, ладони прятались то в объятии рёбер, то в карманах пальто.        Теперь Эфрен стал замечать, что на них косятся некоторые присутствующие.        — Мне казалось, что эта часть дворца вам уже известна, — Неэль поднял подбородок и глазами осмотрел залу. Ни один мускул не дрогнул на его лице — советник проявлял невероятную терпимость к странному поведению будущего «новоиспечённого секретаря».        — Да, вы правы. Мне было интересно зайти сюда после галерей… — поторопился объясниться художник, стараясь не смотреть по сторонам.        — Галерей Белой залы?        — Да… — «Откуда он знает?»        — Вы уверены, что нашли бы свой кабинет, если бы забрели ещё куда-нибудь? Не будь здесь меня сейчас, вы точно нашли бы лестницу? — устремил Неэль взор со сводов на художника.        — Конечно, ведь я как-то дошёл до сюда… — недовольно ответил Эфрен, раздражаясь мнению советника о себе.        — Ваш рабочий день начинается через двадцать минут. Вы ведь знаете, что должны были ожидать меня у кабинета? Почему вы этого не сделали?        «Двадцать минут?! Сейчас семь сорок? — леденящий страх прошёлся по кромкам души Эфрена. — Как я мог так ошибиться, я же рассчитывал…»        — Уже семь сорок?!.. — тревожно повторил Эфрен вслух. — Я прошу прощения, я собирался прийти к назначенному времени, конечно, видимо, я ошибся, я!.. — художник сжал борт пальто, невольно потянув его вниз, и опустил голову, прижимая запястье к виску. Он ссутулился, бегая глазами по полу, точно ожидая своего конца.        Антелуканеэль лишь непонятливо вознёс бровь.        — Нет, я имел ввиду, что осталось двадцать минут до назначенного времени, — Неэль вдруг поднял руку и закатал рукав пиджака — там были часы. — Сейчас семь часов одиннадцать минут… М-м, значит, осталось уже девятнадцать минут.        Эфрена пронзило холодом, и тут же волной жара.        — Тогда что не так?! — спросил он разгорячённо, подняв голову и всплеснув руками. Чёрт возьми! Мысленно он уже почти похоронил себя!        — Проблема в том, что для вас не было указаний прогуливаться по дворцу, — Неэль спустил рукав, поднял взор и вновь сложил руки перед собой. — А если вы и решили, то стоило бы иметь с собой часы, иначе я не сомневаюсь, что вы потерялись бы во времени, как сделали это только что.        Эфрен уже хотел было ответить, но замолчал, поняв, что это было бы неуважительно и вспыльчиво, а так он выглядеть со стороны точно не хотел. Не в глазах Главного советника Люцифера по вопросам имперской политики.        — …Я прошу прощения. В следующий раз я найду часы и буду внимательнее, — вместо этого извинился художник, покорно опустив глаза и скромно сложив руки по карманам.        — Буду приятно удивлён, если вы действительно это сделаете, — пристальный взгляд пыльных глаз не давал Эфрену спуска. Художник ощущал его физическую тяжесть, и точно казалось, будто смотрит на него не одна пара глаз, а целая тысяча. И это странное чувство, ранее замеченное Эфреном совсем не в такой большой степени, заставило его проглотить любое своё негодование и принять правоту Главного советника. — Как бы там ни было, раз уж мы с вами встретились, предлагаю не тратить времени в пустую. Чем раньше мы с вами начнём, тем больше успеем сделать. Вы ведь не планировали потратить оставшиеся минуты на изучение дворца? — вопрос звучал серьёзно, советник склонил голову вбок, ожидая ответа. Наверняка даже, если бы Эфрен проявил желание поблуждать по дворцу ещё немного, Неэль отпустил бы его, но в том теперь не было смысла. Девятнадцать минут ничего не стоят, по крайней мере тогда, когда за тобой в оба глаза смотрит наставник на стажировке. С другой стороны, советник явно знал резиденцию Люцифера от врат до лидерских покоев, — но в таком случае и за весь день вряд ли можно было бы изучить все эти тонкости дворцовой архитектуры, заглядывая в каждый угол, — Эфрену нужен был только примерный план, но всей Белой Лилии сразу.        — Нет, синьор Антелуканеэле. Вы правы, — согласился художник. — Раньше начнём — больше успеем…                      …Не стремясь более оставаться в зале, они с советником отправились к кабинету. Ничего примечательного по пути не случилось. Эфрену казалось, что вид дворца начинал терять в его глазах свои краски — и не только он. Всё вокруг становилось тяжёлым и вязким, норовя оторвать и проглотить от него свой кусочек. Всё же… Без Люцифера дворец совсем не тот, что с ним. Не только дворец.        Эфрен таил надежды на их встречу — единственное, что могло бы спасти его и вытащить из тяжёлых образов, пытающихся затянуть его с головой. Они — как бездонная чернота, схватившая его за руки и за ноги, вцепившаяся в горло, лишь бы утопить художника в себе. Эфрен хотел верить, что Лидер вернётся во дворец к обеду и они смогут поговорить один на один, спокойно, чтобы их ничего не отвлекало и не поторапливало! Но даже так он не знал: как их диалог должен был повлиять на незыблемый факт того, что Люцифер — полигамен?        Только если Люцифер передумает. Если Эфрен его переубедит…        Художник всё никак не мог поверить в это! Как его Лидер мог оказаться приверженцем полигамии? В конце концов, даже само слово «полигамия» Эфрен только однажды случайно увидел в учебнике по истории восточных стран (иначе он и вовсе никогда бы не узнал, как такое безобразное явление называется), но то ему, конечно же, очень хорошо запомнилось. Художника возмутило само существование этого термина!        Нет, ведь… Если у кого-то есть истинная любовь и её хватает, то нет необходимости в таком количестве партнёров! Так ведь? Значит, всё довольно очевидно: просто никто из них не любит Люцифера достаточно сильно, чтобы это могло считаться истинной любовью! Ну, ничего, Эфрен может исправить это недоразумение… Кто эти любовники? Неужели если брать в расчёт их всех вместе взятых, то их любовь сможет превзойти те чувства, что испытывает Эфрен к Люциферу? «Что ж, посмотрим…»        Помимо всего прочего, художника беспокоил теперь ещё более важный вопрос: «Значит ли всё это то, что Люцифер заключал со всеми ними что-то вроде «брака»?.. Или нет?»               В конце концов художник совсем поник. Он не знал, что будет делать, если его единственная глупая надежда провалится. Ведь Эфрен в любом случае остаётся простым бесом… А Люцифер подобен великой, властной ночи! Ангельскому осколку, божественному отблеску! Никому не сравниться с ним, и у Эфрена не было воли повлиять на его уже сошедшее с губ решение.                      …Так и начался первый рабочий день Эфрена. Первый стажировочный день. Эфрен совершенно не был готов к нему, как бы не пытался себя убедить в том или уверить. В голове всё плыло, у него не получалось сосредоточиться хоть на чём-либо. Всё в этом кабинете ему напоминало о Люцифере, и любая вещь, любая тема или хотя бы надпись, хоть как-то касающаяся его Лидера, вскрывала волну болезненных, готовых хлынуть подобно крови из открытой артерии, воспоминаний, а что ещё хуже, додумываний или предположений, фантазий. А фантазия у Эфрена была хорошая… Слишком хорошая. Она мучала его нещадно, в Сорренто его прозвали сыном Дьявола за неё, а в кругах лживых культистов хвалили как гения искусства! Она была бурной и, в случае тяжёлых жизненных потрясений, которых в жизни художника хватало с головой, приходила ни к чему иному, как к трагедии, образу ужасного исхода. Ум Эфрена сейчас склонен был скорее к таким вещам, нежели к положительным и светлым.        Необузданная фантазия не делала его плохим человеком при жизни или жестоким демоном отныне, ведь никогда не служила какой-либо подпоркой его деяниям или поступкам, что и отличало его от других людей с бурным воображением, закончивших свою жизнь с репутацией сумасшедших; но, тем не менее, она наградила его репутацией приспешника Сатаны, как художника, посмевшего рисовать всё то, что ему приходит на ум.        И в этот день, каждую секунду воображение рисовало Эфрену те картины, которых он предпочёл бы не видеть. Никогда. Ни в своей голове, ни тем более в реальности.        Эфрен старался, действительно старался влиться в работу, войти в поток, но тревога и периодически накатывающая не отступающими волнами боль не позволяли. Казалось моментами, что ему удалось окончательно успокоить себя, но в тот же момент ему становилось ещё хуже и никакие слова уже более не могли утешить его. Эфрен между тем винил себя за это с одной стороны, с другой же более вспыльчиво и напористо напоминал себе о том, почему конкретно он чувствует себя так и не может ничего с этим поделать. Борьба начиналась с мысли о том, что если бы Люцифер не поступил бы так с ним, то и мыслей, этих чертовых мыслей не было бы! Потом же, уже с другой стороны, Эфрен кричал себе, что это не позволяет ему подобным образом думать о Лидере! Люцифер поступил с ним так не намеренно. Люцифер не мог быть виноватым в этом, он не мог быть виноват в его чувствах или картинах, что рисовало его воображение. Объяснение должно было быть… И оно, несомненно, где-то было.        Художник заполнял глупые бумажки и документы по образцу. Ошибался. Заполнял их ещё раз. Он записывал номера и диалоги Неэля со звонящими, записывал даты аудиенций и имена, заполнял отчёты и делал выписки из документов, но всё это проходило мимо него. Тянулось тяжёлым грузом на пути к тому, чего он действительно ждал. И было бы хорошо, если была бы хоть одна гарантия, что он дождётся… Но надежда заставляла его решительно продолжать и не сдаваться, даже в самые, казалось бы, невыносимые моменты сжимать кулак, отказываться от целительного рисования и продолжать писать, заполнять ненавистные документы, отвечать на вопросы Неэля и мириться с его требовательностью. Эфрен даже моментами старался сделать всё как можно лучше, понимая, что это может ему засчитаться даже перед самим Люцифером, но те быстро подходили к концу с очередной навязчивой, пугающей мыслью.        Что, если Эфрен будет стараться изо всех сил, пробудет здесь месяц или даже более, но даже тогда Люцифер не найдёт для него времени? Забудет про него? Не говоря уже о чем бы то ни было ещё?..               Эфрен попытался выловить Лидера на обеде: как только Неэль оставил его одного на время перерыва, он сразу вышел в залы, прошёлся скоро до лестниц, спустился на второй, на первый этаж, стремительно отправился к главному входу во дворец, — Люцифера нигде не оказалось.        После этого день стал ещё хуже.        Как так вышло, что Люцифер обещал выслушать его по крайней мере вне рабочего времени, но даже не был во дворце сейчас? Как так вышло, что вчера он говорил о том, что Эфрен ему не безразличен, а сегодня даже не посчитал необходимым самому зайти к нему хотя бы на пять минут? Или хотя бы дать шанс найти себя! Встретиться! Поговорить! Да и не было ничего страшного в том, что Лидер не нашёл времени подойти лично, но он хотя бы мог передать записку или письмо, или что угодно другое!        «Или, может, он собирался поговорить со мной, но произошли какие-то непредвиденные обстоятельства? Может быть, раз он не сообщил мне, что мы не сможем обсудить всё сегодня, то он ещё собирается это сделать? Ведь у Лидера столько дел и, может быть, появилось ещё что-то неотложное, из-за чего он не успел меня предупредить?»               Параллельно думая обо всём этом, Эфрен чуть с ума не сошёл, перебирая в руках все бумаги и страницы журналов, что у него были, чтобы найти и понять, чем с самого утра занят Люцифер!        Конечно же там ничего такого не было. Какие-то встречи на юге с неизвестными именами с раннего утра. Была парочка «но», которые можно было засчитать и как подтверждение, и как опровержение его теории: какими бы ранними встречи не были, первая из них была назначена только на семь утра; а в обеденное время у Люцифера встреч не должно было быть! Но ушёл тот до рассвета, если верить разговорам стражей, и на обед не вернулся. Стоило взглянуть на вечерние встречи, и вопросов появлялось ещё больше: в восемь вечера Люцифер должен был в последний раз за день встретиться с неким «Иракондом», но не было известно, во сколько Лидер собирался возвращаться от него. До самых трёх ночи протягивалась длинная, нехарактерно небрежная для Неэля надпись по диагонали: «Н е н а з н а ч а т ь!».        В конце перерыва Неэль нашёл Эфрена сидящего на полу в углу между стеной и шкафом, рисующего невесть что в своём блокноте.        Советник предложил чая — художник отказался.               Неизвестно было, что обо всём этом думал Неэль — он высказывался исключительно по поводу работы, а единственным комментарием на странное занятие Эфрена было: «Я прошу вас не забывать, что теперь вы фактически стажёр на место секретаря, и вам стоило бы позаботиться о вашем виде со стороны. Прошу вас, если во время перерыва вы хотите отдохнуть, — не делайте этого на полу, — у нас есть стулья».        В процессе последующей работы Эфрен почувствовал внутри себя какое-то совсем уж неприятное чувство от одной лишь надобности отвечать хоть на какие-то письма, обращённые к их Лидеру. Он попросил Неэля не давать ему сегодня корреспонденции и, как бы удивительно это не было для самого художника, советник без лишних вопросов или поучительных советов согласился.                             Не заметив конца рабочего дня и не придав значения ничему прочему, ныне Эфрен направлялся с Неэлем к дверям своих покоев. Наступил вечер. Не весёлый и не спокойный, нет. В округе было тихо, но эта тишина съедала с потрохами и обгладывала до костей. Невзирая на это, художнику очень хотелось наконец остаться одному, где-нибудь не здесь, не под этими давящими, жестокими сводами, а в саду, среди цветов и успокаивающих запахов, среди звёзд, откровения на виду у которых он не боялся, в отличие от возможной искренности среди холодных, мрачных стен. Без Люцифера они были совсем не такими. Это была уже не та прекрасная, парящая, вдохновляющая и дарующая свободу мысли готика, это была готика как во храмах божьих. Та, что способна была расплющить тебя до хруста костей за твою ничтожность и беспомощность, хотя должна была спасти.        Нынешний вечер уже не нёс за собой надежды, но не взирая на всё, у Эфрена были силы ждать. Виной и тому, и другому стал сложившийся где-то чуть меньше часа назад диалог между советником и художником:        — Синьор Антелуканеэле, могу ли я узнать у вас: Люцифер сегодня вернётся во дворец?        — Могу смело предположить, что сегодня нет. Вчера последние обсуждения переселения на юг заняли около шести часов. Как мне известно, в этот раз Лидер собирался вернуться зачем-то во дворец на время обеда, однако, по какой-то причине, он этого не сделал. Полагаю, что ему и герцогу Ираконду не удалось прийти к согласию к установленному времени.        «Люцифер хотел вернуться на время обеда?.. Он хотел вернуться, чтобы поговорить со мной? Люцифер хотел поговорить со мной… Значит, он помнит обо мне», — мысль согрела собою душу, сглаживая болезненные раны.        Тогда они убирали документы со стола, расфасовывая их по ящикам. Антелуканеэль отнёс стопку отобранной корреспонденции на столик с печатной машинкой, сложив их в папку с пометкой «Люциферу» поверх ещё одной примерно такой же по объёму стопки. Эфрен тогда подумал, что и сам мог бы написать что-нибудь и аккуратно спрятать своё письмо среди прочих, но сделать что-то подобное сейчас было сродни подаче документов на увольнение, а значит, в его случае, ещё и сродни самоубийству.        — Эфрен, вы хотели нечто обсудить с Лидером? Вас что-то не устроило в договоре? — спросил Антелуканеэль, отодвигая папку в сторону.        Эфрен не знал, что ему нужно было ответить. Тем не менее он ответил:        — Нет. Меня всё устраивает в договоре, — художник прибирался на столе, складывая всё на свои места: убирал перьевые ручки в футляры, ставил папки с документами на полки в шкаф позади, и прочее.        — Если вам что-то потребуется, лучше сразу обращайтесь ко мне. Сегодня даже мне не довелось толком поговорить с Люцифером, и я сомневаюсь, что в ближайшие дни что-нибудь изменится. Скоро состоится Межимпериальный Совет, а после него ещё и сбор Совета Белой Лилии — до момента их окончания спокойствия никому не будет, — Неэль вернулся ко столу, убирая журналы и проверяя рабочее пространство на чистоту и аккуратность. Эфрен же, со всем закончив, почти что безэмоционально поглядел в окно, наблюдая парящих в золотых облаках птиц.        — Почему совет собирают только сейчас? — спросил Эфрен даже с неким подобием интереса, безразлично следуя глазами за крыльями воробьёв. — Его сбор же связан с ультиматумом ангелов, так ведь?        — И тот и другой, да, — Неэль вдруг опустился в своё кресло, откинувшись на его спинку и сложив руки в замок. Он запрокинул голову и через пару мгновений прикрыл веки, заговорив неторопливо: — Первый Межимпериальный Демонический Совет Лимба был сорван самими же лидерами других империй.        Эфрен оторвался от птиц, наконец повернувшись к советнику.        — Сорван? — спросил он тревожно, а потом внутри него вспыхнул отчаянный гнев: «Из-за какого-то чёртова «лидера» Люцифер сегодня не смог встретиться со мной! Теперь он каждый день не возвращается во дворец допоздна и проводит встречи по шесть часов, как сегодня, как вчера, вместо того чтобы!.. — вдруг сквозь злость до Эфрена дошло ещё кое-что: — …Неэль сказал, что вчера последняя встреча Люцифера длилась шесть часов. Вряд-ли это было до подписания договора со мной, и Лидер говорил, что ему надо будет встретиться ещё с кем-то… Значит, он не встречался с тем бахвалом? Это правда?»        — Один из лидеров решил, что будет довольно остроумно с его стороны отправить вместо себя на сход посла с письмом, адресованным всем участникам совета, в котором точно даст понять о своём пренебрежительном отношении ко всем другим империям и их лидерам. На его отсутствие можно было бы не обратить внимания, если бы его территориальное и политическое влияние не стояло на втором месте после влияния Люцифера. К тому же, совет не оценил послания. Вести переговоры с демонами — невыносимо, а когда один из них прямо задевает гордость всех остальных — тем более.        Художника с новой силой одолело возмущение:        — Своё пренебрежение?! — «Люциферу?!» — Да как он может?! — Эфрен упёрся ладонями в стол, стукнув по нему, и посмотрел на Неэля; его хвост изогнулся в яростной латинской букве «S». Однако у советника их тема диалога, по крайней мере сейчас, не вызывала подобного возбуждения — он махнул ладонью вниз, как бы унимая пыл художника, призывая его присесть и успокоиться. Грустно разведя брови, Эфрен опустился на место.        — Это не имеет значения. Важно теперь только, чтобы второй сбор прошёл осмысленно. Мы и так потратили целый месяц. Ходить к каждому лидеру в отдельности сейчас — не имеет смысла — совет ещё даже не смог принять единогласного решения благодаря этой выходке. Как я понимаю, он своего добился: показать чуждость всех остальных мнений и забот для него, поставить под сомнение авторитет нашего Лидера, а также заставить участников совета «зависеть» от его решения, — самонадеянный, юношеский поступок. Тем не менее, нам это не на руку. Впрочем, как и ему.        Эфрену, несомненно, не понравился этот «лидер». Художника злил сам факт того, что кто-то смеет пытаться «ставить под сомнение авторитет» его Лидера. Если сам он себе этого не позволял, то кто вообще может… Но кроме того осознавать масштабы Эфрену сейчас было трудно, и мысли ни во что толковое не складывались. В голове он только смог выделить для себя самое главное: «Некий лидер не пришёл на первый совет и сорвал его, из-за чего Люциферу приходится повторно мучаться со всеми этими сборами…»               — Я не понимаю… — Эфрен сложил ладони на коленях, на них опёршись, какое-то время рассматривал черноту теней под ногами, а потом поднял взор на советника. — А если он решит снова проигнорировать сход, что тогда? Как он может просто не прийти? Почему нельзя принять решение без него, раз ему так чужды заботы других?!        Неэль наконец открыл глаза, слушая все эти вопросы художника. Он проморгался, пальцами массируя переносицу, а потом выпрямился и тут же склонился ко столу, облокотившись на него и упёршись лбом в собственные ладони. Эфрена это несколько смутило (ведь для советника в принципе не было типично хоть какое-то положение за столом, кроме как смотрящее прямо с ровной спиной), но, конечно, он не подал виду. До этого Эфрен как-то не замечал, но сейчас, когда советник перевёл на него взор своих блёкло-пепельных глаз, художнику показалось, словно под ними он видит синяки. «У падших ангелов могут быть синяки под глазами?»        Кроме того, Эфрен обратил внимание, что характерные почти что круглые вмятинки были у Неэля не только под глазами, но и на шее: сейчас, когда тот наклонился ко столу, те выглядывали из-под воротника.        — По моей договорённости с Люцифером я обязан ответить на любой ваш вопрос касательно работы, однако, я предлагаю вам не задерживаться на этой теме: о политике говорить можно бесконечно. Конечно, вам это знать полезно, но, признаться, мне так часто приходится об этом говорить и думать, что я предпочёл бы как можно меньше заниматься этим тогда, когда у меня есть на это возможность, — голос звучал низко и сдержанно, как и всегда, но строгий, пристальный взгляд, казалось, достигал самой души, говоря: «Больше. Ни одного. Вопроса». Однако приказывающим он не был, в конце художнику явно виделось вежливое, но стойко призывающее «Пожалуйста».        Не сказать, что сам Эфрен хоть когда-то любил тему межгосударственных взаимоотношений. Сначала слова Неэля вызвали в нём какую-то волну несогласия, но художник не дал ей проникнуть куда-то кроме собственных ощущений. Он решил, что лучше будет согласиться. В любом случае не имело значения, как скоро Эфрен окажется снова в своих пугающе пустых покоях — раньше, позже — ему хватит и минуты нахождения в одиночестве, чтобы стена безразличия к мучающим его весь день обстоятельствам пала.        — Хорошо, — ответил он.        Тогда Неэль отвёл взор и закрыл глаза.        — Я отвечу на уже заданные вами вопросы чуть более кратко, с вашего позволения: на этот раз, если Вири́лис решит не прийти на собрание, то совет поступит как раз так, как вы и сказали. Ему уже было сообщено месяц назад, что в случае неявки соглашение будет принято без его участия, однако, в зависимости от решения, тот всё ещё будет ему подчиняться в той или иной степени. Если он решит проигнорировать совет, это будет автоматически значить, что он согласен с любыми их требованиями и заключениями. Это может вызвать нежелательные реакции, но лучшего варианта в данном случае не предвидится. Об остальном я прошу вас спросить либо у меня позже, либо у Люцифера. А сейчас мне необходимо научить вас пользоваться энергетическими замками.        Эфрен запомнил это имя. «Вирилис». Он запомнил так же и то, что сегодня встречи с Люцифером ему не видать. Но были и радостные выводы: Лидер действительно был занят работой, и дело не в «близких»; это подтвердил Неэль и у художника не было резона сомневаться в его словах. Кроме того, Люцифер хотел вернуться во дворец, — Эфрен верил, что тот хотел с ним поговорить. Мысли эти не заставляли излишне повеселеть, и было понятно, что на сегодняшний день всё тщетно, но они не давали художнику потерять надежду. Люцифер хотел встретиться с ним. А значит, завтра, в пятницу, шестнадцатого октября они точно увидятся. Вечером.               Сейчас же Антелуканеэль обучал Эфрена обращению с энергетическими замками: с внесением энергии в них всё оказалось довольно просто. В торце двери покоев художника, под засовами замка посеребрённой линией был выведен контур шестигранника. Неэль легко нажал указательным пальцем в его центр и тот подался вперёд — советник вытянул небольшой металлический футляр без трёх продольных граней сверху. Предполагалось, что если ты не способен (в отличие от Люцифера или других редких особ) внести энергию потоком частиц через замочную скважину, чтобы та обрела там физическую форму крови, то её необходимо было вносить вручную в шестигранник. Можно было, по словам Антелуканеэля, оставить в нём небольшую часть своего тела (к примеру палец или связку волос) или просто залить кровью. Эфрен поступил довольно прозаично: одолжил лезвие у Неэля, сделал надрез на ладони. Сейчас ему было неприятно этим заниматься, — художник не любил боль, — и пусть в прошлые разы в сильных эмоциях он забывался о таких вещах практически мгновенно, в этот раз и после пяти минут с заживления раны ему казалось, словно ладонь мерзко, неприятно зудит.        После Эфрен попробовал использовать замок: оказалось, что просто поднести руку было недостаточным. От владельца энергии требовались определённые усилия, и с этим возникли некоторые проблемы. Художнику тяжело представлялось устройство замка и после объяснения советником, но суть была примерно такая: механизм внутри замка был способен без участия хозяина энергии распространять её подобно куполу на территорию всех покоев при помощи пластин оллума, расположенных внутри стен, полов и потолков на равном расстоянии; а чтобы открыть или закрыть замок, требовалось, чтобы сам хозяин энергии заставил запирающие штифты сдвинуться с места. Эфрен предполагал, что его энергия должна была обрести внутри замка форму, он должен был её представить и заставить с силой надавить на штифты, но не понимал, как ему нужно было это сделать. Да, художник чувствовал часть своей энергии в скважине, и да, он мог заставить её совершать малейшие колебания, уплотняться или рассеиваться, но, когда пытался предпринять что-то более серьёзное, ему начинало казаться, словно он чувствует, как по его венам двигаются какие-то «ниточки». Это заставляло Эфрена одёргивать руку с ужасом и встряхивать её до того момента, пока невыносимое, тошнотворное чувство не покидало его. Сие ощущение было столь неприятным, что художнику совершенно не хотелось это повторять, а накопившаяся за весь день эмоциональная усталость толком даже не давала серьёзно обеспокоиться этим. Эфрен понимал, что ему нужно открыть этот замок, ведь иначе это будет означать, что его контроль энергии не так хорош, как полагал Лидер, но он так же понимал, что сейчас у него это с очень большой вероятностью не выйдет.               — Эфрен, вам не стоит переживать из-за того, что замок не поддался с первого же раза. Такое бывает у многих, но я советую вам улучшить ваш энергетический резерв и контроль. Это вам пригодится в любом случае, к тому же, демоны намного проще способны уважать тех, кто энергетически превосходит их хотя бы в одном из параметров, а на вашей должности это необходимо, — Неэль стоял чуть поодаль от двери, наблюдая пару попыток художника отворить дверь.        Эфрена же тревожила мысль о том, что он будет делать, если замок так ему и не поддастся. «Смогу ли я просто воспользоваться ключами? Будет неудобно, но… Это не так важно сейчас».        — Синьор Антелуканеэле, вы не могли бы посоветовать мне, как я могу это сделать? — спросил художник, ни на мгновение не сомневаясь в том, что Неэль точно знает. Он отшагнул от двери, потирая запястье, и посмотрел на советника с надеждой. Уже темнело, и в коридоре было довольно мрачно даже с зажжёнными свечами в руках чёрных демонических горельефов, отчего Эфрен частично начинал сливаться с окружением.        Неэль на секунду задумался, не отводя взора от художника, а после спросил:        — …Вы ведь владели энергией внутри своей крови, отделенной от вас, верно? Не беря в расчёт этот энергетический замок.        — Да, — Эфрен придался воспоминаниям о дне знакомства с Люцифером.        — На самом деле, это весьма неплохой уровень. Особенно учитывая тот факт, откуда вы родом. Если хотите потренироваться на чем-нибудь, то управление кровью — весьма неплохой способ. Вы можете отделить кровь от себя, но попробовать заставить её потечь в нужном вам направлении или… Вы можете нанести себе порез и попробовать заставить кровь саму перебежать каплями на стол или, например, просто пробежаться по вашей руке и впитаться в другом месте. Ещё вы могли бы попробовать заставить вашу кровь взмыть над порезом, но это сложнее. Если этот способ вас пугает, можете попробовать лучше ощутить вашу энергию при помощи медитации. В крайнем случае, вы можете попробовать понаблюдать за другими демонами, прислушаться к их энергии. Вам повезло, вы находитесь в обществе Люцифера, — демона, что овладел своей тёмной энергией настолько искусно, насколько никому пока ещё не удавалось, — если вы способны, то вам хватит и пяти минут нахождения рядом, чтобы что-нибудь да подчерпнуть для себя. Только хочу вас предостеречь: не пытайтесь сейчас пробовать сложные техники. Даже если вы освоите движение крови или частичное преображение своей телесной оболочки, я крайне не рекомендую вам пытаться использовать переходную форму или менять свой облик. Вы так же можете много интересного прочитать в книгах из дворцовой библиотеки, но и с ними будьте аккуратны. Если у вас что-то вызывает сомнения, то лучше спросите у меня или Лидера, на себе не пробуйте. И не пробуйте лучше ничего из того, о чём я вам не говорил, в принципе. Вы меня поняли? — Неэль практически не двигался, рассказывая, он не жестикулировал и только изредка моргал, не сводя с художника глаз. В своём вопросе он был предельно строг, ожидая осмысленного ответа.        Мозг Эфрена заработал. Он слушал, сначала кивая и стараясь так просто всё запомнить, но потом достал блокнот, чтобы записать на скорую руку:        «Энергия.        Тренировка.        1. Движение крови.        2. Медитация.        3. Наблюдение. Люцифер, пять минут.        4. Книги.        5. Не пробовать сложные техники.        6. Спрашивать у Люцифера или Неэля».        В конце художник прижал блокнот к себе.               — Да, Синьор Антелуканеэле. Спасибо вам, — Эфрен в действительности был признателен. Слова советника чем-то взбодрили его. Антелуканеэль внимательно вгляделся в художника после ответа, будто был способен оценить, насколько тот намерен его послушать, а Эфрену эти несколько секунд тишины позволили услышать вечерний треск свечей.        — Можете не благодарить, это часть моей работы… — Неэль замолчал, сделав некоторую паузу, размышляя над своими последующими словами. Он даже отвёл взор в сторону для этого, но в скором вернулся к художнику. — Признаться, я до последнего момента думал, что вы откажетесь от должности. Но раз уж вы этого не сделали, то моей прямой обязанностью является помогать вам. Как с вопросом энергии, так и со всем остальным.        Слушая, Эфрен потупил взор. От слов советника в его голове в очередной раз зазвучали вчерашние слова Лидера. Мысли замедлились и поплыли. Художник бессознательно опустил руку в карман, собираясь убрать туда карандаш, но неожиданно наткнулся пальцами на что-то острое…        — Говоря об этом, я хочу вернуться к теме вашей должности, пока вы ещё не занялись своими делами…        Эфрен почти что перестал слушать слова Неэля, ошарашенный находкой. Это была не булавка. Это было что-то треугольное. Художник опустил мимолётный, дрогнувший взор к карману и увидел в своей ладони заколку… Детскую заколку для волос с рисунком белых барашек на голубом фоне, которой он обычно закалывал волосы в Версориоле при рисовании. Он ведь думал, что та давно потерялась в уже сгоревшем городе…        — Эфрен, я прошу вас послушать меня, — голос требовал вернуться к реальности.        Художник сжал заколку в ладони и спрятал её в карман, подняв взор. «Но откуда она могла там взяться? Неужели я просто всё это время не замечал её?..» — думал он, но что-то тёплое возникло в его душе, заставляя его лицо посветлеть. Ведь это такая старая вещь, не просто заколка, она была с художником с самого…               — Вы смените меня на должности довольно резко, и это может вызвать много проблем, в частности для вас, если вы не сможете заставить демонов уважать вас, — Неэль говорил настойчиво. Понимая, что Эфрен в ближайшие несколько минут явно соберётся выйти из-под его надзора, он стал говорить чуть быстрее, нежели обычно, чтобы закончить со всем, о чём он хотел поведать молодому секретарю: — Я постараюсь всем помочь вам, но в первую очередь, помимо вопросов энергии, я посоветовал бы обратиться к горничным за тем, чтобы они помогли вам с одеждой. Это их работа, вы можете не утруждать себя стиркой и прочим. Остальным займёмся после, — Неэль кивнул на вопросительный взгляд Эфрена, и тот спросил, не разжимая ладони:        — Антелуканеэле… Вы не знаете, где я могу купить новую?.. — спросил художник озабоченно. Раз и Неэль заметил, что его вид не слишком опрятен для секретаря, то этот вопрос точно нельзя было оставить без внимания. Эфрен помнил: в договоре прописывалось, что оклад за стажировку ему полагается, а значит, пусть до того была ещё целая неделя, новую одежду он себе позволить сможет. «А завтра… Придётся справляться с тем, что есть. Если я смогу постирать и выгладить одежду, то будет уже неплохо».        Неэль, кажется, удивлённо вознёс брови, но ответил:        — В городе много мест, где вы можете приобрести себе одежду поновее, но здесь вам лучше посоветоваться с кем-нибудь ещё. Если решите обратиться к горничной, то можете у неё и спросить: им часто приходится выходить в город за продуктами, и не только.        — Я прошу прощения, Антелуканеэле, а где мне их найти?.. — у Эфрена не то что прислуги никогда в жизни не было, у него не всегда было приличное жильё, чтобы он знал о всех этих обычаях богатых домов или тем более дворцов.        Неэль перевёл взор на входную дверь покоев Эфрена и переложил ладонь из одной в другую.        — Вы знаете, что такое «сонетки»? — спросил советник без насмешки, серьёзно и внимательно. Так, словно Эфрен задал вопрос, способный заставить приличных людей посмеяться над ним, а тот пытается смягчить эту неприятную оплошность. Эфрен вспомнил, что когда-то где-то что-то такое он слышал или видел, но никак не мог понять, когда именно и где.        — Не уверен, синьор…        — Это ленты для призыва прислуги. Вы за них тянете, а в комнате прислуги звонит колокольчик… — в ожидании Неэль посмотрел на художника.        И тут Эфрен вспомнил. Да, он слышал, и даже видел, но это было так давно, когда художник ещё был человеком, и так не часто, что он совсем позабыл об их существовании! В Сорренто были большой редкостью зажиточные дома, и художник только раз вживую видел там сонетку, и только пару раз слышал о том, чтобы у кого-то в доме была прислуга…        — Да, точно, я знаю, да, — стеснённо протараторил Эфрен, разглядывая плитку пола.        — Обратите внимание: обычно по одной такой есть в каждой комнате. В прихожей должна быть у самой двери, остальные найдете.        — Да. Спасибо, — художник поклонился головой, и тогда Неэль наконец проговорил:        — Доброго вам вечера, Эфрен. Сегодня, полагаю, это уже не кстати, но как-нибудь в следующий раз я познакомлю вас с проживающими во дворце. Не унывайте на новом месте, если вам станет скучно, то можете прогуляться по главным залам или же зайти в гостевые комнаты неподалеку от выхода с лестничной залы на второй этаж. Там часто собираются придворные, чтобы повеселиться или скрасить свой вечер. Если вам понадобится библиотека — она на первом этаже левого крыла, можете спросить у стражей, чтобы долго не блуждать. Вы можете так же выйти в город, но будьте бдительны: здесь не так тихо, как на юге.        Художник впитал всю сказанную Неэлем информацию, в очередной раз поблагодарив:        — Буду знать. Спасибо вам, Антелуканеэле.        Теперь советник поклонился головой, а Эфрен по инерции повторил жест ещё раз.               Тем вечером Неэль уже собирался покинуть Эфрена, он направился в сторону главного коридора. Художник же успел сложить блокнот в карман и достать сомкнутую в кулаке ладонь, но тут вдруг опомнился, подняв взор к двери, и поспешно развернулся к Неэлю, погромче вопросив:        — Синьор Антелуканеэле, а если у меня не получится открыть энергетический замок?.. — спросил Эфрен, жалостно изогнув брови, что получилось у него ненамеренно. Голос его отдался негромким эхом по коридору.        Неэль обернулся.        — Ваша энергия не способна навредить вам самим, так что считайте, что перед вами обычный замок. Можете пока воспользоваться ключами, с вами ничего не случится. К энергетическому замку мы в последующем ещё вернёмся.        — Спасибо!        Неэль одобрительно кивнул и направился дальше, но художник вдруг вопросил вновь, вспомнив ещё кое-что:        — Я прошу прощения! Антелуканеэле, я ещё хотел узнать у вас… — Эфрен подался вперёд и сделал паузу, взявшись за лацкан пальто и посмотрев себе под ноги.        Неэль зажмурился и помассировал левый висок, а потом вновь обернулся. Эфрен тут же поднял взор к лицу советника, освещённому белыми свечами, и вопросил смущённо:        — Во дворце все люстры зажигаются вручную, верно?        — Энергетически или при помощи огня. У вас возникли сложности?        — У меня нет с собой спичек, — пояснил Эфрен.        — Посмотрите внимательно в комодах и ящиках. Вам должны были оставить огниво, — склонил Неэль голову, немного погодя на случай, если художник вспомнит вдруг ещё что-нибудь. Советник не был раздражён его рассыпчатыми вопросами, скорее просто выглядел слегка утомлённым. Однако, более у Эфрена вопросов не оказалось:        — Хорошо. Доброго вам вечера.        — И вам того же. Не забудьте прийти завтра вовремя. Будильник у вас на прикроватном столике, если вдруг напольных часов будет недостаточно.                      В этот раз советник наконец покинул поле зрения Эфрена, исчезнув за дверьми в главный коридор. Тишина разъедала остаточные мысли, художник решил не медлить и поскорее вернуться в покои. Он попытался открыть замок энергетически, вознеся ладонь, но в очередной раз ощутив только то, как энергия пронизывает его артерии вместе с пульсирующей кровью, поспешно оставил эту идею, вслух негромко болезненно зашипев и отворив дверь ключом (он опустил до того сжатую в ладони заколку в карман на время, пока не окажется в более приватной обстановке).        Первым делом он повторно осмотрел прихожую (в этот раз после закрытия двери на ключ) и действительно заметил слева между дверью и тахтой сонетку. Как можно далее оттягивая её возможное использование, Эфрен взглянул на себя в зеркало, нащупал во мраке на стеллаже канделябр и прошёл в спальню. С открытием двери он наконец увидел свет: вечерние мягкие лучи приятного оттенка, стоящего где-то посреди лавандового и гиацинтового синего, легко проникали внутрь, отражая на полу и близстоящем к окну пуфике множество косых прямоугольников. Эфрен вздохнул и опустил голову. Канделябр он поставил на полку шкафа, чуть потеснив книги, и после опустился на кровать с опущенными к полу руками.        Делать ничего не хотелось, думать тем более, хотя Эфрен знал, что рано или поздно эти образы снова его застанут, они заполонят его голову, залезут в душу, и высосут из неё любую оставшуюся надежду, чтобы… Для чего?.. Художник обнял себя, закрыл глаза и, казалось, вот-вот слёзы снова побегут по его щекам. Вместо этого он открыл глаза и заглянул в окно, на красивое лиловое небо.        В любом случае, пока ещё была возможность отодвинуть пришествие порабощающих образов, пока ещё можно было делать вид, словно облик Люцифера не посещает его головы каждые пару мгновений, пока ещё можно было просто отвернуться от мучительных мыслей и вообразить в своей голове молчаливый вакуум — художник делал это. Он поднялся вновь, повинуясь простой мысли: «Огниво».        Спустя пару шкафчиков он действительно отыскал футляр с огнивом, но не в спальне, как можно было предположить, а в прихожей. Эфрен сложил его рядом с канделябром у книг.        Тогда художник снова вспомнил про заколку. Он достал её из кармана вновь, бережно, и, не нуждаясь в зеркале, заколол пряди слева. Это действие сопровождалось каким-то внутренним благоговением перед такой, казалось бы, простой вещью. Теперь это даже заставило Эфрена забвенно улыбнуться, вспоминая о далёком прошлом, но воспоминания были столь мимолётны и размыты, что вернуться к реальности ему труда не составило. Пожалуй, наверное, пусть его настоящее запутано и полно неопределенности, но, по крайней мере, у него есть что-то из того прошлого, где всё пока ещё было достаточно понятно и хорошо. Вещица мала и не несёт ценности ни для кого, кроме него, но пока он живёт — он помнит, чем она так важна. Слёзы сами навернулись на глаза, но Эфрен смахнул их. Он решил наконец воспользоваться сонеткой.               Горничная подоспела быстро. Сонетка у кровати снисходила с той стороны, где, по идее, у лежачего должна была располагаться правая рука. Представляла собой она вышивку по длинной полоске ткани с фиолетовыми колокольчиками, вензелями и восходящим в самом верху композиции, над цветочными горами, солнцем. Эфрену стоило только потянуть за её край, и теперь невысокая улыбчивая девушка сопровождала его на первый этаж в хозяйственную зону. Она предлагала просто принести ему чистую сменную одежду и унести грязную, но Эфрен сам попросился пойти с ней. Признаться, от её незатейливого общения и самому художнику захотелось пару раз улыбнуться. Так вышло, что горничной даже удалось вытянуть из него несколько искренних ответов на простые темы о вкусной еде, прекрасных цветах в саду и удобстве балдахинов. Только после её слов Эфрен вспомнил о том, что не ел с самого утра…        Раздевшись в гардеробной за ширмой, Эфрен отдал одежду в стирку (всю, кроме своего пальто), а после примерил отданную горничной, что, к его большому удивлению, сидела на нём так же хорошо, как и его собственная. На вид она была новой и никем не ношенной, а горничная в последствии уточнила, что одежда была сшита под него по просьбе Люцифера. Художник оттого растерялся: он тогда ещё не понял, откуда у Лидера взялись его мерки.        Эфрену сказали так же, что постиранную одежду ему занесут завтра к шести (ведь на странный вопрос о том, когда художник обычно встаёт, тот рассеянно ответил: «В шесть?..»), но он сказал, что заберёт одежду сам и вежливо извинился за неудобства. У Эфрена в процессе всех этих дел проявился явный голод, и желудок бесстыдно давал об этом знать, но ему повезло: горничные схематично показали на листке бумаги, где во дворце находится Большая столовая, и Малая столовая, и даже кухня, а потом и вовсе лишили художника надобности идти хоть куда-то — предложили ему чай и булочки с воздушным кремом. Конечно Эфрен согласился, но надолго не остался: от чая он отпил лишь пару глотков, а после собрался идти. Ему предлагали взять чай с собой, но он вежливо отказался, зачем-то попросил прощения, а потом попросил медицинского спирта, после чего ушёл, доедая булочку по пути к покоям, с литровой бутылью в левой руке.                      И вот сейчас он лежал на кровати. Все предсонные процедуры были завершены по пришествии в спальню, будильник был заведён на пять с половиной утра. Отданная горничной одежда, удивительно хорошо сидящая на Эфрене, сложенной лежала на тумбочке слева, рядом на полу стояла нетронутая бутыль медицинского спирта. Пальто художник почему-то побоялся вешать в прихожей, вместо этого оно размашисто расположилось на боку ближайшего к кровати кресла. Кроме этого, дверь в спальню он закрыл на ключ, так же как и входную. Сами ключи были спрятаны в первом ящичке прикроватной тумбы, на которой сейчас лежали блокнот с карандашом. Заколку Эфрен бережно снял и зацепил за одну из страниц блокнота.        Он лежал лицом вверх с распахнутыми руками, по грудь накрытый одеялом, и никак не мог позволить себе теперь уснуть. Мягкий свет канделябра озарял его комнату с полки шкафа напротив. Несколько минут назад Эфрен зажёг его при помощи огнива с гравированным кресалом, — у тёти в Мета-ди-Сорренто никогда не было спичек, — проблем у наученного художника возникнуть не могло. Часы ритмично тикали. Эфрен часто моргал, смотря над собой.               Никогда ранее художнику не приходилось ночевать в таком богатом месте. В том смысле, что никогда у него самого не было такой хорошей спальни, ведь, несомненно, спальня Люцифера определённо расценивалась Эфреном как шикарная, и лучше он в своей жизни не видел, но там он всё-таки был в «гостях». Можно было даже сказать, что художник привык жить в маленьких каморках и относительно неплохая спальня вечерами встречала его только в конце человеческой жизни в Тортоли…        …Нет. Нет. Всё же нет, не встречала. Только не в Тортоли. Как только Эфрену пришлось расстаться с Нинеттой, комната мгновенно приобрела мрачный тон и отголоски их несчастных отношений окрасили её в болезненные оттенки. Возможно, именно эти «болезненные оттенки» и заставили художника тогда смертельно заболеть, но о том ему сейчас вспоминать совершенно не хотелось.        Суть была в чём: пожалуй, всё же, самое приятное место для сна у Эфрена было только последние несколько лет в Версориоле. Спаленка была небольшой и скромной, но уютной, не вызывающей у него чувства тяжести или расстройства. И вспоминая о ней, художник прекрасно видел, что новые покои мало чем её напоминают. Оставалось только надеяться, что страх перед излишним изяществом в скором отступит, и Эфрен сможет поверить в то, что это всё действительно принадлежит ему, а не кому-либо ещё. Хотя, в сущности, эти покои и не принадлежали ему. Они принадлежали Люциферу.               Лежать на такой большой кровати в одиночку было совсем непривычно… Вероятно, она была слишком велика для него. Если Эфрен спал один — он спал на маленькой кровати в уголке комнаты. Так повелось, и сейчас, когда он прилёг на свою новую постель, расстелив покрывало и подложив под голову чистую белую подушку, Эфрен ощутил себя так странно… Ему хотелось сжаться в комок и переместиться в угол комнаты, где он спал вчера… Да, подушка с одеялом были неимоверно удобными и мягкими, настолько, что слезть теперь с кровати, наверняка, он и не смог бы, но чувство собственной неуместности в этой большой красивой спальне не покидало его. Для него одного здесь было слишком много места. Может быть, ранее он и не задумался бы об этом настолько, но сейчас это ощущение было слишком явным.        Глубоко вздохнув, Эфрен закрыл глаза, расправив руки, но всего через пару мгновений отворил их. Над головой висел балдахин, украшенный большой композиционной вышивкой с всяческими многообразными мелкими узорами. Художник немного пригляделся и ему показалось, что он заметил некий сюжет: вышитые белой нитью небольшие барашки следовали за одной большой барашкой, чтобы… Сложно было сказать, для чего. Этих барашек окружало большое зелёное поле. Оно было изрисовано золотыми полосами, и после каждой такой полосы зелёный немного менял свой оттенок. Графичная картина… Барашки стоят на зелёном лугу, как цвет молодого клевера, чуть выше это уже цвет свежей холодновато-зеленой травы, потом бирюзовый. Потом над ними шло светло-голубое небо, золотая полоса, и оно уже синевато-серое. Вдалеке от барашек шли горы и солнце, что низилось ближе к горизонту — время послеобеденное, почти вечернее. Разглядывая балдахин как панно, Эфрен улыбнулся. Картина с барашками была похожа на те картины, что представляются обычно в детстве под мамины сказки. К тому же, они были совсем как на его заколке…        Почему над его головой весит именно этот балдахин? Почему Эфрену достались именно эти покои?..                             Пятница. Завтра Эфрена ждала пятница. Вечером Люцифер приглашал его провести время вместе. Очевидно было, что то была не просто встреча, — то было свидание. Нужно было очень хорошо подготовиться, Эфрен это понимал. Было необходимо разобраться с пятном в мастерской, забрать свою одежду, вымыться дочиста, причесаться, порыться в ванной в поиске лака для рогов и шампуня для хвоста и, желательно, приобрести где-нибудь симпатичный букет цветов или даже чего-нибудь сладкого. Эфрен не привык дарить цветы, у них это не было принято, но он заметил, что в Лимбе демоны часто дарят их на свидание… Касательно сладкого: к сожалению, пока ещё художнику не удалось узнать, любит ли Люцифер конфеты или шоколад. Если любит, то какие?.. Признаться, ведь он ещё ни разу не дарил ничего Лидеру. Да и, если так подумать, то и свидание это у них первое. Назначенное, а не случайное.        Художник вспомнил теперь к тому же, что ни разу не говорил Люциферу о своих чувствах прямо, и то не было удивительно, ведь они провели вместе всего один день и пару часов вчера… Удивительно было то, как Эфрену хватило одного лишь дня, чтобы возыметь к Лидеру такие сильные чувства, и он думал теперь: а мог ли Люцифер за такой короткий промежуток времени почувствовать к нему хоть что-то? Может он вовсе не воспринимает всё это всерьёз и… Конечно Эфрен в этом виноват! Он ни разу ни сказал Люциферу прямо, что чувствует к нему! Да, он говорил вслух о том, как Лидер прекрасен и красив, он говорил, что был бы счастлив видеть его каждый день — этот момент художник никогда бы не забыл! Как Люцифер, невообразимый во своём незримом сиянии, лежал напротив, спрашивая Эфрена, хочет ли тот увидеть его ещё раз? И он ответил, конечно Эфрен ответил, но ведь это совсем не то же самое, что сказать Люциферу о том, как ему дорога каждая секунда проведённая с ним рядом! Это не то же самое, что сказать, как ему хотелось бы говорить с ним чаще! В конце концов, художник не сказал Люциферу о том, что он его любит! А Лидер, несомненно, не говорил ему ничего такого в ответ.        «Я должен буду сказать завтра. Обязательно».        Эфрен очень хотел увидеть Люцифера. Он просто хотел взглянуть на него вновь, поговорить о чём-то отстранённом, обнять… Поцеловать, посмотреть с ним на звёзды, обсудить самое невозможное в этом мире, чуждое всем остальным; что-то такое, чего ни с кем другим обсудить он бы не смог!        Вечерние сумерки, как он и думал, захватывали его во тьму. Образы становились явными, словно были они не в его голове, а наяву. Были полярными: в его голове картина их мирного вечера с Люцифером сменялась видением их громких разногласий.        Верно. Разногласий... Ведь они с Люцифером запросто могли не понять друг друга. Они провели вместе так мало времени... И всё же Эфрену казалось, что в тот вечер Люцифер прекрасно его понимал, что он видел его насквозь и чувствовал то же самое. Может, Лидер хотел, чтобы Эфрен подтвердил это чувство? Художник сейчас, например, очень нуждался в том, чтобы Люцифер сказал ему, что тот не безразличен его душе!        …Точно. Люцифер ведь говорил. И он просил Эфрена сказать о своих чувствах. Но Эфрен ничего не сказал. Только то, что его ничего не беспокоит.               Почему Люцифер должен был думать, что для него это так важно? Почему он должен считать, что Эфрена что-то беспокоит, если он сказал обратное? Почему Люцифер должен говорить художнику правду, если вчера тот ему солгал прямо в лицо?        «Он ведь знает, что я солгал. Вы знаете».        Эфрен почувствовал себя виноватым, но между тем он не забывал о любовниках. Ладони его задёргались, но художник не двинулся, смотря над собой.        «И чем я лучше? — спросил он себя безразлично. — Я не сказал Вам о своих чувствах, а Вы не сказали мне о своих любовниках — всё честно». Тут же в душе закоробило, но Эфрен даже не ударил себя по ладони, как в прошлый раз. Если подумать об этом, то был ли бы Люцифер оскорблён его словами? Нет. Ведь Эфрен никогда не хотел бы его оскорбить, он просто подумал… Это правда. Всё честно.               «И неужели после всего этого я жду, что всё произойдет само собой? Конечно, и как я заслуживаю быть с Вами рядом, просто надеясь, что в этой беспроглядной тьме Вы найдёте для меня время? Вы слишком много для меня сделали. Я Вам благодарен, но я не могу так просто ждать теперь. Я должен что-то сделать. Я должен сказать Вам, что я готов быть с Вами всегда. Сказать, что я хочу быть с Вами. Что я люблю Вас! Что Вы для меня значите намного больше, чем какой-то там любовник! И тогда, может, Вам никто больше и не понадобится? Может, тогда Вы решите, что я для Вас важен? Может не сразу… Мне сразу и не нужно! Я знаю, что мы с Вами провели слишком мало времени вместе, чтобы Вы стали мне доверять, но тогда может мы сможем видеться каждый день, и тогда Вы подумаете, и решите, что!.. Я дождусь. Мне нужно ждать. Пока что просто ждать завтрашнего вечера и быть готовым. Мне тоже нужно сделать для нашей встречи что-то. И если мне нужно будет… Подловить момент и… заинтересовать Вас. Сделать так, чтобы Вы смотрели на меня и желали говорить только со мной… Я это сделаю».               «Вы подарили мне всё это. Надежду и свою любовь… Я лучше останусь здесь с Вами, пусть и среди этих… Любовников… Лучше я останусь здесь, чем уйду и лишусь всего того, что Вы мне отдали так просто, не жалея этого для меня. Если у меня есть хоть мизерная возможность просто оставаться рядом с Вами, любить Вас, говорить с Вами, то я ей воспользуюсь! И ведь никто не сможет мне в этом помешать… Лишь бы только я мог проводить с Вами время вместе. Это самое главное».                      Снаружи совсем стемнело. Эфрену снова захотелось на свежий воздух. Он поднялся с кровати и распахнул окно. Холодный воздух лёгким дуновением проник внутрь, и художник закрыл глаза, вдыхая его носом. Окна почти что доходили до пола и, пожалуй, сделай бы Эфрен всего один шаг вперёд, он мог запросто вывалиться в сад.        «Если у него есть… Другие… То что мне с ними делать? Как мне жить, если я знаю, что помимо меня у Люцифера ещё есть многие?.. Ладно. Это неважно. Всё будет в порядке. Всё будет хорошо. Мне просто надо собраться и подготовиться к вечеру. Мы наконец сможем поговорить… Никуда не торопясь, уж точно наедине, и всё прояснится».        «Может ли всё стать так же, как до вчерашних Ваших слов? Не знаю. Но я останусь с Вами».               Сверчки развеивали тишину своим стрекотанием, и густой туман близящейся ночи проникал внутрь спальни еле заметными, сырыми облаками. Эфрен вдохнул поглубже и отчаянно выдохнул.        Сейчас уже не было смысла бежать от всего. Не было смысла пытаться бросить и забыть. Он останется здесь, несмотря ни на что. Эфрен не отступил в день их знакомства в Аппосите, не отступил и вечером в саду, не отступил следующим утром, ни во время поездки на юг, ни на юге, ни по пути обратно, ни у высокой лестницы, ни у нагнетающих шпилей, ни у давящий стен, ни вчера вечером. Он мог, но не сделал этого. И сейчас он стойко решил для себя, что не уйдёт. Теперь, когда он в нескольких шагах от всей сути этого мира, когда он способен быть так близко к кому-то столь великому, когда он способен что-то сделать для него! Пока они рядом, по крайней мере настолько, насколько это возможно, у Эфрена есть смысл жить.        Эфрен не может сдаться теперь, когда всю жизнь он потратил на поиски, теперь, после того как он несколько раз потерял всё ради своих стремлений, потерял и их плоды… Жизнь его бессмысленна, в ней было столько боли и пустого существования! Но теперь, когда он чувствует это в своей груди… Это не просто любовь. Это высшая цель. Сам Люцифер! Если же Эфрену повезло обрести с ним знакомство в Аппосите, в самом грязном и ничем не примечательном городе, раз он смог поговорить с ним, раз Люцифер обратил на него внимание и сделал ему предложение работать у него! Раз они провели ночь!.. Теперь нет смысла уходить. Теперь выбор неимоверно прост: либо Эфрен остаётся и предпринимает хоть что-то, чтобы спасти остатки смысла в своей жизни, чтобы хоть как-то починить то, что он и окружающие ломали годами, чтобы починить свою любовь и жизнь, продав душу Дьяволу; либо все его старания, гордость, искусство и стремления действительно были бессмысленны и никому не нужны. Но он делал это для Люцифера! Для прекрасного падшего ангела! Художник не знал об этом всю свою жизнь, но теперь он знает! И теперь, осознавая это в полной мере, Эфрен лучше падёт с ним вместе, — а иначе умрёт!        Часы стали бить одиннадцать вечера. Ночной мрак окутывал художника, казался ему таким знакомым и родным, пока он направлялся к единственному источнику света в этой темноте. Мрак был чем-то подобен на присутствие Лидера. В полной темноте можно было поверить, словно его присутствие в окраинах покоев может быть не выдумкой разума. Явью.        Эфрен прошёл к свечам и задул остатки сверкающих посреди холодного тумана огоньков. Серебряная подставка стукнула о край полки. Недолго думая, художник прикоснулся к застеклённой дверце напольных часов. В ней отражался острый месяц убывающей луны. Не боясь о него порезаться, Эфрен отворил дверцу и завёл кулачки часов за скобу, предотвращая ночной бой часов. В конце всего он прошёл к окну, затворил его и завешал тяжёлыми, плотными шторами. Эфрен наконец остался в полной тишине. Ни луча света более не освещало его спальню, только тьма. Мать всех демонов — душа его бесподобного Лидера.        Тогда художник наконец прошагал к центру комнаты, и тело его рухнуло в холодную постель.