Глава 2. Различия домов

      Честно, он очень удивился, когда на следующий день ноги сами понесли его к заброшенной железнодорожной станции. Это был импульсивный, необдуманный поступок, совершенный без переговоров со здравым рассудком.       Непозволительно часто он проводит дни или недели в режиме автопилота: в голове — ничего, на лице — ничего, в рот кусок не лезет, в голосе нет красок, сплошная монотонность, а в действиях нет той человечной красоты, придающей людям образ по-настоящему живых созданий, а не роботов. В такие моменты он представляет из себя одно сплошное ничего, которое человеком назвать едва ли язык повернется, просто передвигающаяся груда мяса, умеющая говорить лишь односложно и неохотно. Редко случается, когда он бывает собой, а если такое и происходит, то никто не замечает изменений, хотя они, по мнению самого Альбедо, достаточно очевидны и ощутимы.       Ну, так примерно и произошло сегодня — он был на автопилоте, но надоедливые и не отстающие мысли о вчерашних ночных приключениях заставили его неосознанно прийти именно сюда, к эпицентру событий. И сейчас, стоя перед входом в туннель, откуда мрачно воет прохладный ветер, потоками эха отбивающийся от стен узкого прохода, он колеблется.       Он же пообещал себе, что не будет развивать этот непонятный, смутный, довольно опасный и очень подозрительный интерес. Как правило, обещания надо исполнять, но именно сегодня хочется это правило нарушить, хотя обычно он его постоянно придерживался, без исключений, а в особенности был строг в обещаниях перед самим собой. Впрочем, он же обещал себе, а не кому-нибудь другому, поэтому он себя прощает.       Включает фонарик, подаренный Ка Мином со словами: «Да забирайте себе, я всё равно не знаю откуда у нас дома их столько!», и идёт вглубь туннеля без страха.       Когда в нескольких метрах уже начал виднеться сошедший с рельс, заржавелый поезд, Альбедо почувствовал, что не может победоносно и облегченно выдохнуть. Воздух казался разряженным, тяжелым. Он даже не хочет и думать о том, как всё вышло таким образом, что все пассажиры с экипажем погибли, потому что атмосфера и без того до ужаса угнетающая, давит на плечи грузом печальной судьбы тех людей. Запах здесь тоже очень специфический: сырость, пыль и тоска.       Но того чудика здесь не было. Альбедо не удивляется и не чувствует какого-нибудь разочарования, потому что это довольно очевидно, хотя проверить, бесспорно, очень хотелось. Не будет же человек лет семнадцати с ночи здесь шататься… Похоже, будет.       Он полностью обогнул первую часть поезда, собираясь глазами пробежаться по второй, но краем взгляда успел заметить кое-кого, находящегося в достаточно свободном пространстве между разъеденными сцеплениями вагонов.       Парень сидел на земле, прислонившись спиной к самой стене туннеля. Колени были слабо прижаты к телу, на них удобно сложились руки, на которые тот опустил голову в части виска. Глаза были закрыты, бледное лицо расслабленно, а если прислушаться, то можно услышать тихое-тихое размеренное дыхание. Темноволосый выглядел, подобно статуе, поскольку не шевелился от слова совсем, глаза не бегали под прикрытыми веками, грудь если и вздымалась, то делала это настолько мелко, что заметить было невозможно.       Альбедо аж невольно вспомнил свой рисунок, который он небрежно набросал после завтрака, чтобы выпустить накопившиеся со вчерашней ночи эмоции. Слишком часто в его мыслях мелькали частички этого странноватого паренька, будь то различные клички или эмоции, кои Альбедо испытал при взгляде на это нечто вроде-бы-человека. Поэтому и рисунок получился связанным с ним.       Помнит, как взял первый попавшийся карандаш в порыве накатившего вдохновения и, благодаря удивительной удаче, ему попался не ядерно-розовый, а просто чёрный цвет. Штрихи выходили неаккуратными, слишком широкими и резкими, потому что руки немного тряслись из-за того, что такие моменты вдохновения в последнее время его посещают редко, посему он хватается за них, как за спасательный круг. И, как человек зависимый от этого приятного чувства свободы и легкости, он реагировал бурно, забивал болт на все свои планы, сидел часами за столом без еды, если прилив нужного настроя был слишком силён. Наверняка со стороны он выглядел сумасшедшим, но об этом он старается не думать и запирать дверь посильнее.       Он чрезмерно давил на карандаш — так, что уже немного сглаженный кончик попросту отломался, но даже в этом случае он не обратил внимания на лежавший рядом канцелярский нож для заточки. В конечном итоге рисунок до костей пробирал чувством чего-то негативного, тусклого и подавленного. Парень будто повернул голову немного вбок, чуток опустив подбородок. Над глазами Альбедо тогда очень постарался и закрасил их наичернейшим из оттенков, взгляд которых был направлен в нижний угол листа. Светловолосый понятия не имеет как смог передать такую жуткую бездушность, бесконечную скуку, мёртвое равнодушие и отсутствие жизни в нарисованном взгляде, без всяких бликов или мелких деталей, используя навык одной лишь небрежности. Чужое выражение лица открыто показывало безысходное смирение.       В общем, значит этот человек спит, сидя на земле рядом со сломанным поездом в туннеле на заброшенной железнодорожной станции. Милая ночевка.              А теперь надо понять, что ему делать. Как бы… Альбедо пришёл без единой мысли о том, что говорить при встрече с запугивателем подростков, поскольку был уверен, что его тут не окажется. И ситуация выходит ещё более странной, потому что вроде-бы-человек спит, наверняка отмораживая жопу на холодной и сырой земле, при чём спит крепко, раз на свет от фонаря даже не поморщился. Просто уходить не хотелось — не зря же он шёл до станции полчаса, а потом доходил до самого поезда дополнительные пятнадцать минут.       Но всё же это странно… Почему этот парень решил подремать в холодном туннеле? Мазохизм какой-то. Надо осмотреться.       Альбедо начинает медленно крутиться вокруг своей оси, освещая фонариком окружающие его предметы. Мусор, заржавелые железяки, поломанные палки, бутылки, смятые сигареты, неровный рисунок полового органа на стене, упаковка от контрацептивов, небольшие и старые шприцы… Чего только не найдешь в заброшенных местах, наподобие этого.       Слегка отрешенный взгляд лазурных глаз зацепился за кое-какие детали, выбивающиеся из общей картины. Отсоединенный от остальных двух частей поезда вагон, у которого открыта дверь, находящийся буквально в паре метров от него. Интерес взял над осторожностью вверх и он, как под гипнозом, поплелся к одиночному вагону, внешней конструкцией слабо отличающимся от других.       Без труда заходит в полуоткрытую раздвижную железную дверь, направляя свет фонаря вглубь небольшого помещения. Всё выглядит доверчиво и будто бы безопасно, что даже казалось, словно это купе сохранилось лучше других. Вероятно, это самый хвост поезда, судя по тому, что дверь только одна, а чтобы быть головным вагоном здесь нет органов управления поездом для машиниста. Альбедо смещает положение светового круга и душа тотчас покидает его тело на секунду.       Отшатываясь, он хватается за сердце и едва не роняет фонарик из руки. Еле сдержал вскрик удивления. Что-что, а увидеть красную собаку из шарика в подобном месте он совсем не ожидал.       Тихо выдыхает, успокаивая ускоренное от испуга сердцебиение, и продолжает осмотр хвостового вагона, будучи готовым ко всему. Тут так много надувных шариков в виде каких-либо фигур… Собачка, но синего цвета, сабля, недоделанный цветок, корона, непонятная куча мала, — вероятно, неудачные попытки, — знакомая жёлтая собачка, а в самом углу у потолка висел обычный широкий, круглый шарик бледно-голубого цвета, за ниточку привязанный к выпирающему железному пруту. Жутко, но мило. Альбедо всегда удивлялся всяким аниматорам, которые быстро умели скручивать воздушные шарики в какое-нибудь животное или предмет.       Подходит к выделяющемуся круглому шарику, кладя фонарик на небольшой металлический наполовину ржавый стол. Без единой мысли берет шарик двумя ладонями, намереваясь рассмотреть поближе, потому что ему показалось, что там есть какой-то рисунок, но тот в ту же минуту лопнул с громким звуком, который отбился эхом по пустынному туннелю, заставив его мелко вздрогнуть и одернуть руки. Почему шар лопнул?.. У него, вроде, на руках нет ничего острого: ни колец, ни заостренных длинных ногтей, ни стекла в ладонях.       В любом случае, случилось слишком много мини-инфарктов…а это только начало дня. — Это ты… — услышал он полуудивленный шёпот за своей спиной, оттуда, где вход. Он резко оборачивается, проклиная это утро. Зачем так много резких и неожиданных звуков, предметов, да даже людей?! Сердце не выдерживает уже. Такими темпами он в Бога поверит, потому что запугиватель школьников, видимо, проснулся и очень страшно стоял во мраке. — Да, я, — скептично отзывается Альбедо, сохраняя самообладание. Надо оставаться спокойным…       Он не видел выражения чужого лица из-за того, что свет фонаря как раз-таки был направлен на него самого, а не на стоящего напротив парня. Поэтому и не мог представить о чём тот примерно думает во время этой неловкой минуты молчания. — Тот звук… Ты лопнул голубой воздушный шар? — наконец говорит что-то темноволосый, в голосе явно чувствуется неудобство, неловкость и нерешительность. — Да, я случайно… Просто коснулся, а он лопнул. — Ясно.       И опять молчание. Альбедо так с ума сойдет. Ситуация максимально странная, а в сотый раз повторять слово «неловко» уже невозможно. Он чувствует себя загнанным в угол. Свет светит на него так, будто он какой-то экспонат на показе, от этого становится некомфортно, посему он мнется на месте, предпочитая рассматривать различные шарики, чем смотреть на стоящий в тени силуэт. — …И что ты здесь делаешь? — жуткие и расплывающиеся из-за плохого зрения очертания человека двинулись в его направлении, отчего Альбедо инстинктивно сделал мелкий шаг назад. — Интересно было здесь ли ты до сих пор, — отвечает честно, не видя смысла лгать. Хотя и это отчасти не является правдой, Альбедо сам не знает, что тут забыл, поскольку просто плыл по течению своих бесконтрольных и импульсивных решений, выстроенных на странном интересе, которому он ныне не намерен препятствовать. — А куда мне ещё уходить? — как-то криво усмехнулась тень в ответ. Бледные костлявые пальцы из мрака проникнули внутрь светового круга фонарика, отодвигая предмет ближе к стене вагона и разворачивая его на девяносто градусов, чтобы свет падал на них обоих. — Домой? — вопросительно-утвердительным тоном предполагает Альбедо слегка недоуменно. Отлично, теперь он видит того, с кем говорит. Так легче и комфортнее. — Я здесь…обитаю, значит это и есть мой дом, — безмятежно жмет плечами тот, надавливая пальцем на спину одной из воздушных собачек, наблюдая за тем, как шарик забавно подпрыгивает, стоит ему перестать давить.       Ну, или пытается выглядеть безмятежно, — отметил Альбедо. Парень оказался страннее, чем казалось. Обитает…здесь? В этом вагоне с надувными шарами? Глупость. Хотя…всё же есть такая вероятность, что поезд это его дом, потому что ни один нормальный человек с нормальным жильем бы не стал дремать на земле в жутком туннеле одному.       «Обитаю» — странный подбор слов.       Темноволосый вновь сдвинулся с места, вытащив Альбедо из размышлений. Он молча подошёл к углу, где раньше висел шарик. Смотрел вниз, на разорванный и сморщенный латекс, как-то непонятно…будто с какой-нибудь потерянностью или озадаченностью. — Извини за это, я правда не специально, — Альбедо стало неудобно, вдруг этот не похожий на других воздушный шар был важным. — Нет, ничего страшного, просто чувство странное, — на выдохе пробормотал тот монотонно, пару секунд ещё нечитаемо пялясь на остатки шарика. После чего он развернулся к Альбедо, взглянув на старшеклассника по-новому. С любопытством, без враждебной настороженности. — Пришёл аж сюда только из-за интереса? — переспросил парень, слабо ухмыльнувшись. — Да, только из-за него, — светловолосый прочистил горло, сам не до конца понимая врет или нет. — По этой же причине уходить прямо сейчас не хочу. — В таком случае, — парень разворачивается и идет к другому металлическому небольшому столику, который находится аккурат напротив того, на коем лежит фонарик, и с легкостью запрыгивает на облезшую ржавчиной поверхность, не боясь, казалось, неустойчивой конструкции. — давай познакомимся получше. Я Сёки но Ками Скарамучча, а ты?       Альбедо даже сперва растерялся. Эта ситуация выглядит абсурдно, диалог странный и сквозящий неловкостью, а тут ещё и завуалированная просьба подружиться от уже-не-безымянного чудика. Как по-детски. — Рэйндоттир Альбедо, — да, по-детски, но он не против. Почему-то не видит ничего плохого в том, чтобы поговорить…в старом вагоне, в темноте и наедине. Всё равно он давно ни с кем не разговаривал так долго и полноценно, и давно не испытывал подобного интереса касательно людей, а не рисования.       Он не помнит очень многого, но может с призрачной уверенностью сказать, что за этот год он испытал больше скуки, чем когда-либо ещё. Со сверстниками было неинтересно, ведь у них с Альбедо очень разнились интересы. Один лишь Кэйа не указывал на него пальцем и не шептался о том, какой он якобы странный, раз друзей не имеет. Один лишь Кэйа продолжал пытаться общаться, как обычно, как в детстве, но Альбедо неосознанно продолжал отвечать холодно, односложно и неохотно, будучи уверенным, что им не о чем говорить.       Может, он поступал и поступает несправедливо по отношению к Альбериху, бесспорно, но нельзя не отметить, что Кэйю об этом никто не просил. Альбедо было нормально одному, просто очень и очень скучно. Исключительно рисование разбавляло рутину. Альбедо не чувствует вины. Жаль только, что Кэйа сдаваться не умеет. — Насчет той ситуации, твои друзья в порядке? Особенно девушки, они так перепугались, — смущенно улыбнулся Скарамучча уголками губ, слегка поджимая плечами. — Одноклассники, — дотошно поправил он парня. Для Альбедо слово «друг» уж больно много значит, чтобы разбрасываться им вот так. — Наверное, в норме. Я их не видел со вчерашней ночи… Да и когда мне их надо было увидеть? На часах позднее утро, выходной, они ещё спят поди. — А-а, понятно… Я, кстати, не специально вас напугал. Услышал шум, вышел проверить, а то вдруг наркоманы…опять. А потом стало просто забавно смотреть на то, как вы делаете ноги, — с лица темноволосого не сходит непринужденная улыбка, пока почти чёрные глаза пусто смотрели в одну точку перед собой. Выглядело жутко, но Рэйндоттир предполагает, что тот просто задумался. А хотя…       Несмотря на то, каким беззаботным Скарамучча пытался казаться, Альбедо всё равно почувствовал какую-то еле заметную скованность. Тон, которым Сёки но Ками говорил, очень правдоподобно звучал безмятежно, но горло было будто пережато от напряжения. Да и язык тела подводит — костлявые пальцы до побеления костяшек сжимают края стола, заставляя облезшую ржавчину ломаться и падать хлопьями на пол.       Альбедо всегда был наблюдательным, но подключал этот навык только с вещами, вызывающими у него интерес. На что-то серое и скучное он не хочет растрачивать данную способность. — Не сказал бы, что тебе было забавно, — невнятно отозвался он, намекая, что в тот раз чужое выражение лица показывало отнюдь не насмешку или живость, а, скорее, усталость и разочарование. — … — Скарамучча пропускает эту фразу мимо ушей, болтая ногами в воздухе. — Откуда у тебя тут столько надувных шаров?       И таким образом потихоньку, помаленьку у них начал развиваться более-менее адекватный разговор без лишней неловкости, неудобных молчаливых пауз и прочих неприятных моментов, мешающих нормальной коммуникации. В основном, однако, брал инициативу Альбедо: задавал наводящие на размышления вопросы, в красках рассказывал о том, что ему нравится, и не мог избежать приятного чувства облегчения и тепла в груди от понимания того, что его слушают внимательно, вдумчиво, с искренним любопытством.       Но Рэйндоттир мог бы быть и хорошим слушателем, если б у Сёки но Ками был более высокий уровень опыта социальных взаимодействий. А так…темноволосый не имел возможности рассказать что-то о себе, вечно запинался, терялся в собственных мыслях и будто боялся ляпнуть что-то не то. Вёл себя скованно, хоть и пытался это скрыть. Альбедо не думает, что тот чувствует себя некомфортно, а, скорее, чувствует себя непривычно отвыкшим от диалогов.       Они разговаривали несколько часов подряд, с мелкими перерывами, чтобы отдышаться и придумать новую тему. Болтали до тех пор, пока живот Альбедо не захотел поздороваться и напомнить, что он вообще-то толком не завтракал. — Ты голоден, — зачем-то констатирует факт Скарамучча, случайно скрипнув пальцем по жёлтому воздушному шарику у него в руках. — Да… У тебя тут, в твоей обители, есть что-нибудь съестное? — в шутку спросил Рэйндоттир, широко улыбаясь. Ему, на самом деле, очень нравится разговаривать с кем-то. Просто в последнее время он редко встречал по-настоящему интересных собеседников. Аж настроение поднялось. Уже не так скучно, да и темнота перестала пугать, став комфортным местом. Прав был Ка Мин, что тьма наш друг. — Мм… — похоже, темноволосый всерьез задумался, чуть нахмурив брови и отведя взгляд в сторону-вверх. — Вообще нет, у меня ничего нет, потому что я не нуждаюсь в пище, но я видел, как тут бегали крысы. Хочешь поймаем и пожарим на костре? — нет, Сёки но Ками определенно уловил шутку и шутит в ответ, судя по задорной ухмылке на пол лица. — Хотя в такой сырости костер развести очень сложно… — Нет уж, спасибо, я не такой гурман, — Альбедо спрыгивает со стола, на который запрыгнул какое-то время назад, поскольку ноги уже начинали гудеть от длительного стояния. — Тогда я пойду домой, поем там, может посплю ещё… Ты завтра тоже будешь тут? — Я всегда тут, — в чужом взгляде промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее разочарование и нежелание расходиться, но на губах держалась позитивная улыбка, коей старшеклассник с горем пополам доверяется.       По какой-то причине Альбедо сам не очень-то хочет уходить, но человеческие жизненно-необходимые нужды требуют другого. Сейчас все эмоции от хорошего разговора кажутся столь яркими, ощутимыми и приятными, учитывая то, какое длительное время он провел в состоянии вселенской скуки. Испытывать чувство надежды того, что Скарамучча не сильно заскучает, — непривычно. Испытывать окрыляющее воодушевление перед очередной встречей, хотя ещё эта даже не кончилась, — непривычно. Испытывать твердую уверенность, что он сюда обязательно вернется, — до необыкновенного бодрит. — Тогда до завтра! Я постараюсь прийти в то же время, — Рэйндоттир, ободрительно улыбаясь, прощально оборачивается при выходе из вагона уже с фонариком в руке. Слабо махает свободной ладонью и уходит, оставляя чудика наедине со мраком.       Альбедо думает, что у Скарамуччи на самом деле есть и свет, и дом, и тот нуждается в пище, а всё сказанное ранее — это просто нелепая попытка пошутить и ввести его в заблуждение. Поверить в то, что Скарамучча действительно живет в поезде, без еды и воды, без света?       Не-е-ет, — Альбедо посмеивается своим мыслям. Такого не может быть, каждому человеку нужен солнечный свет, пища и вода. Тем более, он не замечал за Скарамуччей какую-то анорексию, нездоровую слабость или полумертвое состояние. Только бледность немного смущала, но это детали.       Впрочем, это не так важно. Зато он хорошо провёл время и надеется, что Скарамучча думает так же.       Но когда за его спиной закрывается входная дверь собственного дома — приподнятое настроение испаряется, будто его и не было вовсе. Дома тихо, почти всегда тихо настолько, что его человеческий мозг, в котором испокон веков заложен страх абсолютной тишины и одиночества, начинал сам воспроизводить слуховые галлюцинации — шаги, скрип, шум ветра или возня на кухне. Тихо, потому что чаще всего дома нет никого, за исключением его самого.       Мама постоянно пропадает на работе, как делает сейчас. Она трудоголик, но Альбедо не успевал замечать нравится ли ей эта работа вообще. У неё только один выходной, воскресенье, поэтому сейчас, в субботу, она также погрязла головой в бумажках. Хотя то выходным и не назвать, даже в воскресенье она не отдыхает толком, берет часть работы на дом, делает её пол дня, а потом спит. Они изредка, по возможности, пересекаются вечером воскресенья, ужинают в молчании, перебиваемым стуком столовых приборов об тарелки, но иногда мама пыталась завести будничный диалог. Спрашивала про друзей, про школу, про успехи, про успеваемость, про учителей, про Кэйю.       Она спрашивала, он отвечал. Кратко, монотонно, односложно и до ужасного конкретно, чтобы не всплывали новые ветви бесконечных и отвратительно скучных вопросов. Альбедо не было интересно говорить с ней, слишком много однотипных вопросов о школе и оценках, и ни одного вопроса о интересах самого Альбедо. Ему было неловко, когда она замолкала, опустив глаза в тарелку. Он знал, что она ждёт пока он спросит как у неё дела. Но он знал, каков будет ответ, ведь как бы ни старался он один и тот же: «Завал, Альбедо, завал… Но я держусь, ты же знаешь, я выносливая».       Он знал по глазам, что она хотела бы уделять ему больше внимания и, судя из её же слов в полусонном бреду после того, как она перетрудилась, хотела бы «быть более лучшей матерью». Он с ней согласен где-то на подкорке сознания, но предпочитает по сей день игнорировать эту фразу, которой не суждено сбыться. Ведь он знает, что мама намеренно нагружает себя работой, чтобы создать для неё самой иллюзию того, что она делает это на благо их неполноценной семье, зарабатывает больше денег на будущее сына, но на деле она просто не хочет возвращаться домой. Он тоже не хочет. И он знает, что был далеко нежеланным ребенком.       Аборт осуждался и осуждается обществом. Мама не смогла это сделать, будучи подвергнутой ужасной критике со стороны взрослых, когда она забеременела по ошибке молодого разума, выросшего без полового воспитания. Мама была слаба перед осуждением и мнением других. Мама переехала сюда, чтобы начать новую жизнь, и всегда делала вид, что сильная хотя бы перед сыном. Мама любит Альбедо, своего сына, но даже так не хочет возвращаться домой.       Он не знает почему, но тоже не любит возвращаться в этот дом. Тут ничего плохого не случалось, не было драк, ругани и прочего, что могло бы вызвать неприятные ассоциации. Интерьер довольно уютный, такой немного деревенский стиль, поэтому должны возникать ассоциации с весной или летом, но всё равно не то. Вот, например, сейчас — он только зашёл за порог, а хорошее настроение как рукой сняло.       В этом плане он очень понимает маму. Была бы его воля, он бы жил где-нибудь в другом месте. Неважно в каком, лишь бы там пропадало это чувство опустошения. Но понимает маму только в этом единственном плане, остального он не хочет ни понимать, ни вспоминать в целом. Он предпочитает закрывать глаза на многие пункты их отношений, поскольку так проще. Проще намеренно не замечать то, насколько сильно они похожи, чтобы создавалось впечатление, что они прекрасная, хоть и неполная, семья. Если не для других, то хотя бы для них самих.       Он признаётся себе в том, что ничтожно зависим от любых положительных чувств, лишь бы это было не уныние, не скука и не апатия. Но никогда не признается себе в том, что зависим от положительных эмоций так же, как мама зависима от погружения в забвение посредством завала на работе.       Он всё время, за исключением редких моментов, прячется в своём внутреннем мире, считая внешний, реальный мир слишком серым, скучным, шаблонным за счёт одинаковых людей. В реальном мире слишком много рутины, которую он так ненавидит, потому что она вызывает скуку и угнетение. Он часто в режиме автопилота, сознанием находясь в своём мире хотя бы потому, что даже в его выдуманной вселенной меньше фальши, чем есть в социуме. В его мире нет ничего, кроме травы под ногами и бескрайнего неба с вечно меняющимися пейзажами. В его мире нет экзаменов, нет школы, нет таких же фальшивых одноклассников. В его мире нет будущего, коего он так опасается.       Его собственный мир вызывает интерес, поскольку было, на удивление, увлекательно считать облака и листики на единственном дереве, да и там намного спокойней. В его мире не нужно социализироваться, чтобы тебя не посчитали изгоем. Не нужно активничать на уроках, чтобы учителя видели в тебе человека и относились с призрачным уважением, ставили заслуженные оценки, не занижая. Не нужно принимать участие в конкурсах и рисовать плакаты по просьбе преподавателей только потому, что ты умеешь. Не нужно отзываться на каждую просьбу одноклассников, чтобы поддерживать свою более-менее нормальную репутацию.       В его мире общества не существует, следовательно нет места бесконечному осуждению. Нет места мерзким шепоткам отовсюду, стоит тебе хоть раз ошибиться. Нет места косым взглядам, но натянутым, неискренне-вежливым улыбкам.       Не подогретое картофельное пюре холодной и тошнотворной кашей осело на языке, заставляя желчь подкатить к горлу. Аппетита у него нет уже давно, однако насильно впихивать в себя еду три раза в день он обязан. Во-первых, потому что он должен продолжать жить. Во-вторых, если он пропустит все приёмы пищи, то люди посчитают это странным, посчитают его странным. Если оправдаться, что не успевал поесть из-за дел по учебе, например, то все отнесутся с пониманием и будут думать какой же он хорошо воспитанный, ответственный человек. А если сказать правду, что просто не было аппетита, то реакция будет противоположной, ведь «не хочу» — это не является причиной, как они говорят.       Для людей уже общепринято считать, что нежелание что-либо делать, когда просто не хочется или нет настроения, это равняется лени. Для людей уже вошло в привычку заставлять себя делать то, что «надо», а не то, что хочется. Люди сами загоняют себя в эти рамки и сами выбирают жить по принятому у общества шаблону.       Если скажешь «не хочу» на вопрос почему ты сегодня ничего не ел, то получишь множество упреков, осуждения, непонимания, непринятия и подобие навеянной заботы, сквозящей во фразе: «Если ты не будешь есть, то посадишь здоровье!», как будто им не плевать.       Если ответишь «художник» на вопрос о том, кем ты хочешь стать в будущем, то наткнешься на то же самое. Они скажут: «Это даже не профессия! Она только для глупцов, а ты умный малый, Альбедо», как будто они знают его лучше него самого. Как будто их волнует чужое будущее, будто они переживают. Творческих людей не принимают, творческие профессии уже не считаются таковыми, потому что нынче деньги правят миром. Не зарабатывать должную сумму — это то же самое, что быть белой вороной, позором, поводом для насмешек и взглядов свысока. Нынче выбирать мечту вместо прибыльной карьеры — это стыдно. Нынче нельзя умереть в тридцать лет от туберкулеза, как многие писатели и художники в прошлом. Это разочаровывает.       Хотелось отвлечься от подобных размышлений. Хотелось привычно провалиться внутрь себя, чтобы не думать, не слышать и не видеть. Хотелось вновь занять себя рисованием, чтобы погрузиться в полет фантазии, выплеснуть в рисунок все эмоции и пережитые моменты, потому что в своём внутреннем мире он по какой-то причине не может выражать и переживать чувства в полной мере. В его мире он, может, и является ничего не значащим из себя овощем, но там хотя бы за это его не осудят.       Помыв за собой посуду с кое-как съеденной порцией еды, Альбедо прошёл в комнату, уже уселся на край заправленной постели, стоящей в уголке, по правой стенке. Открывает ящик прикроватной тумбочки из тёмного дуба, достает оттуда небольшой альбом, к которому уже прицеплена чёрная ручка при помощи зажима у пластикового колпачка. Берёт её в ладонь и, примерно вырисовывая в своей голове концепт рисунка, делает начальные штрихи.              Непроизвольно вспоминает то, как рисовал раньше. Три года назад, к примеру, он сперва продумывал рисунок до мельчайших деталей, чтобы не было недочетов, обмозговывал и посыл картины, и то, какие цвета в каком месте должны использоваться, да даже просчитывал то, с каким нажимом нужно рисовать тот или иной элемент. И ему нравилось это делать, нравилось планировать, а потом воодушевленно следовать этому плану. Линии у него тогда получались, бесспорно, красивые, мягкие и аккуратные, что сразу видно — человек старался, чётко выводил изгибы предметов и лиц, рука у него не дрожала из-за необходимости почувствовать что-нибудь, помимо скучной пустоты. Анатомия хоть и хромала немного, как и перспектива с цветотенью, но всё равно выходило намного лучше, чем сейчас, по ощущениям. Живее, красочнее. Всё из-за того, что рисовал он, наслаждаясь процессом по-настоящему, никто его не торопил, рисовал с душой тогда, а не спешил начертить что-либо в полете слабой фантазии, лишь бы выплеснуть эмоции, почувствовать.       Сейчас у него всё из рук вон плохо. Линии все резкие, рваные, часто скачет толщина, и всё выходит в принципе очень небрежно, неровно, будто рисовали ногой или во время процесса происходило землетрясение. У Альбедо во время рисования часто трясутся руки, мелко-мелко, но достаточно ощутимо, чтобы ровную линию нарисовать не получалось. Выходили только зигзаги какие-то.       Зависимостью зовется то, что ты не можешь бросить так просто, от чего не можешь отказаться. Зависимостью зовется то, что уже давно не приносит удовольствие, лишь отвратительную нужду в совершении чего-то: будь то очередная затяжка, очередной глоток из стеклянной бутылки или новый кривой штрих по бумаге.       Альбедо часто жалеет, что не относится к рисованию так, как раньше. Теперь назвать это хобби — очень сложно. Ему стыдно перед самим собой, но это чувство отгоняет, пытаясь успокоить себя мыслями о том, что так даже лучше, в будущем будет легче. Станет он каким-нибудь бизнесменом или юристом, только в этом случае его никто не будет доставать, лезть со своими непрошеными советами. В конце концов ему самому не нравится то, как он рисует, невольно сравнивает свои работы с картинами давно усопших и величайших художников каждый раз, когда идёт в один и тот же музей во время экскурсии с классом раз в год. И, глядя на реалистичные пейзажи, на живых людей на холсте, понимает, что если и магическим образом достигнет подобного уровня, то его картины всё равно не примут. Величайшие работы останутся величайшими, а новые не обретут известность.       Чёрная ручка в пластиковом корпусе застыла в воздухе, пока он рассеяно оценивал то, что начертил, находясь в мыслях. Сплошная белиберда. Бедный Скарамучча — Альбедо, похоже, нарисовал ему сколиоз. Собирается вырвать лист, скомкать, выбросить в урну, чтобы потом навсегда забыть, но глаза зацепляются за движение на улице. Его окно выходит аккурат на дорогу перед домом, так, чтобы было хорошо видно всех, кто идёт к входной двери.       Он подошёл к окну, цепляясь пальцами за край подоконника, с любопытством выглядывая, почти вплотную прижавшись щекой к прохладному стеклу. Там, на пустой грунтовой дороге без асфальта, который так и не положили, несмотря на все обещания, неспешно шёл Кэйа. Альбедо всегда узнает этот глубокий оттенок волос цвета океана.              Он знает, что приятель тут не просто так. Альберих редко может случайно забрести сюда во время обычной прогулки — дом Альбедо находится ближе к краю их городишки, ближе всех остальных к заброшенной железнодорожной станции. Кэйа проходил по этой же дороге только в том случае, если он собирается посетить Альбедо.       Просчитав действия одноклассника наперед, Рэйндоттир вышел из комнаты, направился к двери и провернул замок ровно в тот момент, когда по деревянной поверхности робко постучали. Раскрыв дверь, он увидел перед собой опешившее лицо Кэйи, который явно не ожидал, что откроют так быстро. Альбедо сам удивился, потому что обычно тянет до последнего из-за нежелания выходить из комнаты. — Э-э… Привет! — улыбнулся тот несколько неловко, скручивая самому себе пальцы. Альбедо часто замечал за приятелем подобную неприятную привычку, но никогда ничего не говорил. Не скажет и сейчас. — Хочешь погулять? Вдвоём, без компании, — предложил очевидное он, добавив пункт про компанию, ведь наверняка уже успел догадаться, что Альбедо намного более разговорчив и менее мрачен при прогулках наедине, чем в группе людей, даже если та состояла всего из трёх человек. — … — русоволосый обернулся в глубину пустого коридора, заполненного тревожным полумраком, поверхностно обдумывая предложение. — Хочу, — отвечает односложно, опуская глаза вниз. Чувствует он, что слишком много он взял на себя за сегодня. Целых два полноценных социальных взаимодействия наедине с кем-то. Скарамучча, а теперь Кэйа. Наверное, опять много неловких пауз будет… — Сейчас выйду.       Оставив дверь полуприкрытой, он зашагал в комнату, ещё раз обмозговывая свой выбор. Кучу мелких и иногда глупых аргументов на стороне «Против» никак не смогли перевесить один большой, жирный и тяжелый моментик — дома скучно. Ужасно скучно. А скуки он боится больше, чем чего-либо другого. И дома тихо, достаточно тихо, чтобы всякие не самые приятные размышления с легкостью посещали его голову.       Схватил одиноко висящую на спинке стула небольшую сумку в форме вертикального прямоугольника, засунул туда свой простенький и недорогой телефон, который он использует только для звонков и чата с классом. Покрутился на одном месте, чтобы как-нибудь найти глазами затерявшуюся в цветовом шуме бутылку воды.       Везде и всегда он носит с собой воду. В школу, на прогулки, на экскурсии, когда идет выбрасывать мусор или в магазин. Это неизменное правило он начал применять относительно недавно, в прошлом году, когда жизнь как раз-таки начала казаться невообразимо скучной. Если он забывал воду, то, конечно, не делал из этого трагедию, но всё равно было некомфортно. А всё потому, что у него ужасно сохнет в горле, когда он не то чтобы говорит, а просто находится в зоне социальных контактов. Не сразу, постепенно эта удушливая сухость нарастала, заставляя его закашливаться, как при припадке, если он прошляпил момент точки кипения. Но кашлял свободно он только дома, в школе и других местах публики он сдерживался, чтобы не выглядеть глупо.       Есть у него странная штука — если кашлянул в классе три раза подряд, то больше нельзя. Сдерживать рвущийся наружу кашель и терпеть ощущение того, как твоё горло сморщивается, подобно изюму, было сложно.       Подцепил мизинцем ключи, лежавшие на комоде у входа, и обулся, выходя наружу. Закрыл дверь на замок и подбежал к терпеливо ожидающему Кэйе.       Приятель слегка мотнул головой, наверное, чтобы стряхнуть задумчивость, и обернулся к Альбедо с тёплой улыбкой. А тот решил воспользоваться возможностью осмотреть одноклассника получше. Тёмно-синие короткие волосы, неизменно яркие и светлые сине-сиреневые глаза, зрачок которых с каждым годом всё больше напоминал Альбедо какую-нибудь звезду. Иссиня-чёрная свободная футболка с криво вышитой белыми нитками снежинкой слева на груди, тёмно-серые шорты до колен, а также белая панама на макушке.       Они, переглянувшись, без единого опрокинутого слова начали свой путь, который, по ощущениям, не выбирал никто из них. Они просто шли, куда глаза глядят.