Глава 4. Эгоизм и Самопожертвование

      Альбедо, расслабленно сидя за партой, пусто глядел перед собой, много думая, несмотря на частое отвращение к слишком глубоким думам. Уже привычная его поведению рассеянность ощущалась чужой, инородной из-за своей легкости, будто легкий дымчатый туман после летнего дождя, хотя обычно эта рассеянность ощущалась подобно самому плотному смогу, который не даёт дышать и видеть, даже сильный ветер не смог бы сдвинуть эти толстые облака с места хоть на сантиметр.       Но каким-то образом непроглядный туман почти рассосался. Приятно, на самом деле, когда голова не ощущается тяжелой бомбой замедленного действия на шее, имеющей вес в пять тонн. Очень приятно, когда у тебя не сжимается очко от нетерпения поскорее уйти из какого-либо места, от каких-либо людей. Ужасно приятно, когда ты можешь спокойно и размеренно дышать, подключив свою за года выработанную привычку отключать слух в нужные моменты, чтобы не испортить себе такой знаменательный момент, идиллию, криками одноклассников.       Сегодня всё, в принципе, ощущается сплошным сюрреализмом, словно он попал в зазеркалье и сидит, ждёт непонятно чего, рассматривая картонные копии одноклассников и учителя, очень похожие на настоящих людей. Почему-то становится невообразимо легко, когда до ума доходит попросту абсурдная мысль — что они тут все какие-нибудь актеры в очень и очень идиотском сериале с низким бюджетом и плохо прописанным сценарием.       Даже звонок с последнего урока звучит как-то забавно, слишком громко и выраженно, будто актер чересчур переигрывает: использует повышенные тона, ведет себя до боли драматично, не жалея активной жестикуляции. — Фу-ух, наконец-то! Я думал, что не доживу до конца дня… — вздыхает, наверное, Ка Мин. — Так есть хочу.       Похоже, одноклассники уже успели собраться и подойти к парте Кэйи, облепив её кругом, которая не самым удачным образом находится рядом с партой Альбедо. — Полностью солидарна! Мы же во время большой перемены так и не смогли успеть дойти до столовой комнаты, — восклицает Фишль. Выражается в своей привычной манере.       Альбедо продолжает сидеть за партой, до жути медленно складывая канцелярию в пенал. Сегодня спешить не хотелось по-настоящему, а не как раньше — всё внутри чесалось и горело от желания сорваться с места, сбежать ото всех и спрятаться. Во всех мелких и, на удивление, плавных движениях присутствовала эта беззаботная легкость, словно у него есть всё время мира, по коей он сильно скучал. Она не навещала его с детства. Не навещала его с того момента, когда он начал всё более шире осознавать окружающий мир. — Конечно не успели, ты заставила меня на бумаге гадать взаимно ли у тебя всё с парнем из параллели, — бубнит Мона. — Не при всех же! — пищит подруга в ответ.       Несмотря на то, что все собрались у парты Альбериха — его самого не было слышно. Главное опустить и забыть тот факт, что Альбедо продолжал периодически чувствовать на себе чужой тревожный взгляд во время урока. —…Кэйа, ты опять? — взволнованно спрашивает Ка Мин по какому-то поводу. — Что? — приятель резко выплевывает вопрос так, будто сильно задумался и только сейчас вернулся в реальность. — А…Нет-нет, всё хорошо! — начал отнекиваться тот, в голосе ощущается неловкая улыбка. — Я не пойму… Что с тобой в последнее время? Ты какой-то странный, — недовольно отзывается Мона. — Мрачный весь… Это из-за этого твоего Альбедо что ли? — Мона! — возмущается Фишль.       Рэйндоттир незаметно дергается, услышав своё имя из полностью незнакомых уст. Рефлекторно поднимает и поворачивает голову налево, хотя совсем этого не хочет. Может, надо было действительно поторопиться, а не сидеть на заднице смирно, непроизвольно грея уши.       На него развернулись трое нечто, трое существ, сотканных из нитей полного незнания, суждения по обложке, без попыток заглянуть человеку поглубже в душу, будучи уверенными, что они такие умные, самоуверенные и всё знают только потому, что они люди, имеющие даже кроху разума. Их образы искажены плывущими бензиновыми волнами, ядерные цвета, от которых хочется вырвать глаза, сопровождают их силуэт совершенных незнакомцев, кто не знают Альбедо, не разговаривали с ним почти, но уже сделали свои выводы из пары диалогов.        «Скучный и молчаливый», «Типичный тихоня», «Я слышала он не сидит в соц.сетях, представляете?», «Может он немой?». Потому что людям свойственно судить по первому впечатлению, не позволяя себе и мысли, что этому человеку, коего они уже сотню раз облили грязью за спиной, может быть просто не комфортно с ними. Этому человеку может быть не интересно с ними. Этому человеку может быть не нравится, когда общение держится на разделении домашней работы и сплетней. Но они не могут этого принять, считая себя лучше других без веской на то причины, ведь всё просто — потому что они люди, а люди всегда находят виноватых, где их даже, казалось бы, быть не может.       По их мнению, это человек виноват в том, что он не влился в коллектив. Их не заботит, что он пытался. Они не заметили его попыток, потому что все диалоги, которые он пытался совершить, были на слишком скучную тему. А потом они удивляются, когда он отбросил все тщетные попытки и попросту отдалился. Они судят, судят и судят, раскрывают свой рот и туда, и сюда, потому что люди, а люди не умеют принимать свою неправоту. Люди упрямы, они не могут дойти до мысли, что какому-то человеку на них вовсе плевать. Не могут понять, что бывают те, кто не нуждается в постоянном общении. Не могут осознать, что если магическим образом человек посчитал их скучными, то это не делает его плохим или изгоем.       Трое существ с бьющимися сердцами пялились на него из-под слоёв толстой и отвратительно растянутой кожи, свисающей с разных уголков мышц лица, вытянутых в разные стороны, будто размотанная лента у кассеты. У кого-то из них кусок прямой кишки вывалился прямо из отверстия, которое, по идее, должно оказаться бездумно хлопающем, как рыба на суше, ртом. У другого поочередно хлопали два с лопнувшими сосудами глаза, в чьём взгляде не было и намека на осознание. У третьего открылись ужасно выглядящие язвы, сочащиеся тёмной и густой, крайне неестественной кровью.       Они окружили парту Кэйи, подобно самым настоящим жестоким монстрам, которые сперва любят поиздеваться над до дрожи испуганной жертвы, сужая круг, чтобы не было возможности сбежать, тем самым доводить человека до ручки морально, а потом добить физически, насилуя, надругаясь, пытая медленной и мучительной смертью. И всё ради забавы, дабы поглядеть на то, как жертва с каждым новым больным действием теряет какую-либо волю к сопротивлению.       Альберих, услышав предположение Моны, застыл, пусто глядя перед собой, как Альбедо недавно. Когда-то неловкая улыбка начала казаться приклеенной, очень не к месту, учитывая мигом погрустневшие и взволновавшиеся глаза, нахмуренные брови. Кэйю всегда можно было читать, как открытую книгу. А когда одноклассник нерешительно поднял взгляд на невозмутимого Рэйндоттира, последний смог выдохнуть облегченно, выиграв очередную азартную игру с самим собой. Вновь взял риск, снова пугался его до усрачки, а когда стало плевать, то посмотрел и порадовался этому. — Это не то, что ты подумал… — постарался объясниться Кэйа, хотя ничуть не знал, что Альбедо думает. Потому что Альбедо не думал, он просто знал, что почему-то является причиной некоторых переживаний Кэйи. Знал и принял это как факт.       Поэтому он просто кивает, продолжая собирать вещи. Но, даже с очевидным намеком, одноклассник не стал отступать.       Как-то так получилось, что Альбедо вышел следом за компанией, которая, как ни странно, шла вперед без Альбериха. Может, Кэйа хотел попробовать объясниться ещё раз. Может, просто решил продолжать вести себя в своём репертуаре.       И когда упомянутый появляется аккурат у плеча Рэйндоттира — тот ничуть не удивляется, вздыхает тихо, как уставший от ребенка родитель. Сейчас с Кэйей, мягко говоря, не очень хочется общаться, потому что есть риск, что его легко возрождаемая детская привязанность может снова проснуться, и лучше умереть, чем вновь проживать этот скручивающий кишки процесс сепарации. — Слушай, а ты не хочешь немного пройтись с нами? Знаю, ты не особо любишь компании, но всё же…       В голосе одноклассника проскальзывали нотки нервозности и неловкости одновременно, но почему-то было отчетливо видно, что он это говорит не из-за странной вежливости, которой полностью пропитано современное общество, а от чистого сердца, словно действительно хочет, дабы Альбедо сделал что-то столь незначительное — пошёл с этим безмозглым скоплением людей, просто чтобы молчать всю дорогу и думать когда же это кончится.       Это даже вызывало смесь таких противных эмоций, как жалость. Жалость к приятелю, кто за долгое время тщетных попыток так и не сдается, продолжает звать и звать Альбедо куда угодно, лишь бы тот был рядом. Вертится вокруг Рэйндоттира, как верный пёс. Он не знает, можно ли назвать это навязчивостью, но ощущения примерно такие же. Он уже тысячу раз давал понять, что не заинтересован, не хочет продолжать общение из-за собственной слабости, собственного страха и ничтожности, но Кэйа продолжает пытаться. Получает отказ, сразу отстает, а потом спустя некоторое время пытается снова, но уже на другую вылазку. Это даже не то чтобы бесит, а попросту заставляет Альбедо думать о себе в плохом ключе, а он не хочет думать о себе, ни в хорошем, ни в плохом смысле. — Не хочу, а тем более с ними. Я ещё не забыл, как они что-то про меня упомянули, когда ты задумался, — ложь во благо. Светловолосый почти полностью забыл об этом случае, но надавить на вину надо срочно, чтобы Кэйа сразу дал заднюю, пока Рэйндоттир ещё не начал снова задумываться о чём-то глубоком, имеющем полно анализов и прочей херни, вместо которой он был больше предпочел гробовую тишину в разуме, отсутствие любых мыслей. Иногда ему хотелось стать роботом, лишь бы не раздумывать о натуре человечества. — Извини их за это…но они, правда, не имели в виду что-то плохое, — спустя пару секунд молчания отозвался тот. — А…-а если мы одни, вместе? Я могу тебя только до дома проводить, без прогулок и молча, если ты устал, — Кэйа тараторит так, словно от этой прогулки зависит его жизнь, столько уж было отчаяния в одном лишь тоне.       Альбедо остановился, тихо вздохнул и, набрав всю свою накопившуюся решимость, поднял глаза, взгляд которых так и до краёв был полон изнеможения, серой тоски и почти навеянной нежности.       Выражение лица Кэйи тоже, как и голос, сквозило будто обреченностью, безысходностью. Когда-то, вроде бы только единожды, он так же посмотрел на Альбедо в детстве, наверное, поэтому тот испытывает слабое дежавю. Это плохо. — Давай в следующий раз, хорошо? — Рэйндоттир улыбается слабо, но по неизвестной для себя же причине старается сделать это не вежливо, как делает обычно, а более тепло, пытаясь пародировать себя из детства. — Тебя они заждались уже, лучше не трать на меня своё время. Обещаю, мы погуляем когда-нибудь потом, — и двигается дальше, сразу задумываясь, дабы отвлечься, что вот сейчас прийдет домой, оставит рюкзак, а потом пойдет к Скарамучче.       На подкорку сознания всё же липнет мысль, что обещание это не несет никакого смысла и ценности, ведь оно брошено на ветер, ничем не подкреплено, оно картонное и может легко нарушиться, как и всё в этом мире. Ему становится почти стыдно, потому что это наверняка даст Кэйе надежду, которую он позднее разобьет своими же руками. Становится почти тревожно, потому что он так и не увидел реакцию Кэйи на эти слова. Что-то внутри незаметно умирает, когда мозг прошибает мысль о том, что Кэйа может сломаться и по-настоящему сдаться в этот раз.       Но Альбедо отвлекается на созерцание того, как подошва своей обуви шаркает по песчаному грунту, раздавливая маленькие слипшиеся кусочки. И не дает этой мысли разрастаться. Не сейчас. Никогда.       А потом возвращается в то же место, где его душа может оставаться спокойной, где можно не беспокоиться и том, как ты себя ведешь и как о тебе подумают другие, поскольку других попросту нет, один только Скарамучча.       Скарамучча… С какого-то момента Альбедо начал всё сильнее ждать их встречи, и это желание находиться рядом с каждым разом становилось всё сильнее, больше. Надоедливым сорняком вросло прямиком в невидимые волокна костного состава черепной коробки, разрастаясь там столь плотно, что мозгу перестает хватать лишнего кислорода, чтобы думать о чём-либо ещё, кроме этого. Альбедо сам себя не понимает, ведь, даже зная, что самые важные экзамены у старшеклассников на носу, он выбирает чудаковатого парня заместо книжек и зубрежки.       Это происходило крайне редко, ну, или он просто не помнит подобных случаев… Мысль о том, что учёба — это самое важное в жизни, была крепким гвоздем вбита в височную часть черепной коробки, прикована к разуму крепкой цепью, дабы контролировать все его действия, размышления. Тысячи жутко искажающихся, гулким многоголосием перекрикивающих друг друга голосов Взрослых отдавали барабанной дрелью в его мозгу. Они заставляли его трястись по ночам из-за страха о будущем, страха быть не успешным, не оправдать чужих ожиданий.        Все голоса, в какой-то момент, как один кричали: «Ты ничего не добьешься!», «Позор, а не человек!», «Ты сплошное разочарование!». Но дело в том, что ему никто этого напрямую не говорил, отчитывать было некому, ведь по социальной норме этим должен заниматься исключительно отец, глава семьи, добытчик и самый успешный человек в роду, поскольку женщины так не могут, попросту не имеют права комментировать успехи или неудачи кого-либо. Всё без слов говорили взгляды свысока, взгляды, полные презрения и пренебрежения к только начавшему свой жизненный путь человеку, который только понемногу начинает искать себя, но почти сразу же теряет самоощущение, утопая в чужой непрошеной критике, бессмысленных советах, мол: «А тебе лучше сделать вот так…», «Нет, так умные люди не поступают, думай лучше», «Правильнее будет действовать так…».       Люди навязчиво наставляют друг друга, открыто поливают друг друга грязью, оправдывая это «своим мнением» или прямолинейностью, потому что для людей границы обыкновенной прямолинейности и хамства очень размыты. Люди мыслят на чёрное и белое, они видят настолько узко, что не могут отличить в своих действиях что-нибудь плохое, неправильное. Их эгоизм заставляет их шутить, смеяться, насмехаться над чужими талантами, неудачами, особенностями, заурядностью, но потом прикрываются фразой, что это шутка, а люди, которым было действительно обидно, просто не умеют понимать юмор. Люди, которые наделены таким фактором, как эмоции, со временем совсем разучились чувствовать эмпатию из-за своего широкого эго, им плевать на смерти, они шутят об изнасилованиях, а потом кидаются на тех, кто против таких шуток.       Люди портятся, порой быстрее, чем овощи вне холодильника. Они учат жизни других, ничего не делая со своей, ведь они только и могут, что давать никому не нужные советы, играть из себя всезнающего мудреца, чтобы потешаться над всеми, кого не лень.       Люди завышают стандарты, ставят на тела ценники и, демонстрируя из себя критика, нарушают личное пространство и те же законы морали. Люди требуют, но ничего не дают взамен, поскольку именно они не обязаны, а другие очень даже. Они жадничают, ведут себя хуже зверей, ранят друг друга и делают из этого известный прикол. Они ничего не делают, если что-то касается общей проблемы, грозящей всему человечеству, ведь: «Ну и что от одного меня изменится, пусть кто-то другой это сделает». И так по кругу, а потом они удивляются почему проблема не уходит.       И, несмотря на всё вышесказанное, люди категорически не могут быть одни. Они, подобно промерзшим после дождя собака собакам, дрожат и ластятся к ближнему, когда чувствуют себя уязвимыми. Некоторые берут и берут чужую поддержку, черпают оттуда силы встать на ноги, но отказываются отдавать что-либо взамен, потому что, видите ли, не умеют, а после этого оставляют постепенно потухающего человека одного, приходя только в случае, если опять нужна помощь.       А некоторые продолжают отдавать, отдавать всего себя до самой последней капли, тратят все сбережения, все запасы и хранящиеся на чёрный день припасы, они терпят свинское отношение, потому что не хотят быть одними. Они боятся остаться в одиночестве, боятся потерять даже тех, кого едва другом можно назвать. Они внушают себе нездоровую привязанность, делают этого плохого человека своей маниакальной, одержимой идеей, становятся зависимыми от таких же людей хуже, чем от табачных изделий.              Человек не может существовать сам по себе, даже зная, что чаще всего люди — плохие создания, склонные к разрушению и себя, и всего вокруг ради какой-то своей прихоти, они хаотичные и неразумные, хоть и имеют сознание. Человек склонен иметь ощущение надежды, будь она плохой или хорошей. Человек из раза в раз готов прощать другого, считая, что тот изменится, лишь бы не оставаться одному и не брать на себя риск запустить кого-то нехорошего в свой круг общения. Человек склонен придерживаться принципа: «Доверяй только проверенному», даже если этот проверенный — не самый хороший вариант.       Это можно увидеть на простом примере еды. В какой-то очень хороший и удачливый день человек скушал пирожное, оно оказалось вкусным. Во все последующие разы человек продолжал брать это же пирожное, потому что другие его не привлекали, заставляли опасаться своей неизвестности. Брал и брал, на протяжении пары лет, в одной и той же кофейне, но затем перестал этим пирожным наслаждаться совсем. Ест и ему невкусно, а другое попробовать уже невозможно — на кассе срабатывает рефлекс и мозг говорит, что хочет именно то пирожное. Человеку легче травить себя приторным пирожным, надеясь, что когда-нибудь в скором времени оно вернет свой прежний вкус, чем начать искать что-то другое — а вдруг не понравится, ведь ассоциации с тем пирожным возникают только приятные, оно вызывает хорошие воспоминания и надежду, что при каждом поедании этого лакомства день будет таким же прекрасным, как и тогда.       Если быть более точным, то человек может существовать сам по себе, но попросту не хочет, не может себе вообразить такое, что он останется совсем наедине с остальными неразумными созданиями. Люди склонны оправдывать свой страх или прочую другую причину тем, что придумывают различные идеи создания самих людей. Вон, в Греческой мифологии, к примеру: Изначально у людей было всего четыре руки, четыре ноги и голова с двумя лицами, а затем Зевс, побоявшись их вероятной силы, разделил их существа надвое, обрекая на поиски своей половинки длиною в жизнь.       Люди придумывают что-то подобное, строят разные теории о собственном происхождении, зачастую в эти гипотезы вкладывают что-нибудь личное, не предназначающееся для публики.        Альбедо верит, что вся эта штука с «поиском того самого человека» — хрень собачья, ведь люди ещё с детства не обделены уже обыденным эгоизмом. Человек сам по себе целостная структура, спокойно работающий организм и без чужой помощи. Человек не нуждается во второй половинке, если считает себя по-настоящему целым. Но большинство людей так не считают о себе, хоть и пытаются доказать кому-либо обратное — они посвящают свою жизнь поиску отношений, топят себя в нередко нездоровой любви, добивают себя созависимыми и нестабильными связями, из раза в раз оправдывают свою же тупость влюбленностью и фразой «влюбленных не судят». Люди могут существовать без ближнего, но отказываются и верить. Они отрицают, утверждая, что один без другого существовать не может, — кто-то говорит это из-за животного и липкого страха одиночества, а кто-то из-за своей грязной натуры, чтобы было над кем поглумиться.       И дело в том, что Альбедо далеко не считает себя целым, но и другие свои осколки не желает искать. А причин, как таковых, у него нет. Растерял он себя когда-то, посеял оторванные частицы по этой сожженной земле, только вот сил останавливаться или идти назад, чтобы собрать их обратно, — нет.       Со Скарамуччей остаются позади все вышеперечисленные проблемы и недочеты в структуре морали общества. Как минимум, потому что Скарамучча мёртв и фактически уже перестал считаться действительным человеком, что очень облегчает Альбедо за счёт впечатления, что Сёки но Ками по натуре своей совсем другой, отличающийся от обычных людей на глубоком уровне. Иногда разум Рэйндоттира даже забывает, что Скарамучча, хоть и мёртвый, но человек. Может, и это некое самовнушение является причиной ослабления бдительности и такой жуткой настороженности ко всему подряд.       Скарамучча…совершенно не похож на любого другого человека, которого он встречал. Да — мёртвый, да — странный моментами, но Альбедо так отвык от чувства того, что его кто-то понимает по-настоящему, без лишней жалости или пустых обещаний, слов надежды, что когда-нибудь всё будет хорошо. Отвык настолько, что это, казалось бы, простое дело начало ощущаться за гранью всего, будто ненастоящим и сказочным. Поэтому и Скарамучча, соотвественно, начал ощущаться по-другому из-за того единственного случая, когда Альбедо за долгое время в первый раз получил нужную поддержку, при этом темноволосый не проронил ни слова, лишь раскрыл в ответ душу, позволил свободно заглянуть в разум, чтобы показать, что никаких прочих намерений не имеет, что не пырнет ножом в спину. Он начал ощущаться таким невозможным, стал той самой мечтой, которой Альбедо не суждено достичь.       Какая-то часть старшеклассника понимала, что, возможно, он чрезмерно идеализирует Сёки но Ками из-за каких-нибудь своих заскоков, но прекращать не хочет, потому что…нездорово теряться в ком-то, чувствовать неизмеримый трепет при встрече, думать ни о ком другом, забывать себя и о себе, чтобы освободить для кого-то место в хранилище воспоминаний, оказывается, так неожиданно приятно. Большинство эмоций очень приукрашены, преувеличены из-за того, что он долгое время вызывал некоторые положительные эмоции намеренно, а тут они проявляются естественным путем, поэтому и заявляют о себе в трёхкратном размере.       Они, как обычно, при свете единственного фонаря сидели в хвостовом вагоне, отделенном от остальной части поезда. Сёки но Ками неспешно рассказывал о своём желании покинуть это место, с нотами неловкости в голосе описывая, насколько же ему здесь скучно одному и неудобно из-за непроглядной темноты. Вскользь упоминает, что когда-то пытался привлечь внимание нередко заходящих сюда подростков, искателей приключений на одно место, но, как итог, только пугал их, хотя изначально хотел просто чтобы его увидели, а затем резко меняет тему на первоначальную. — Если ты так хочешь уйти отсюда, то почему не сделаешь этого? — вопрос вылетел изо рта быстрее, чем Рэйндоттир мог осмыслить, что сразу высказал то, что пришло на ум.       Скарамучча, сидя на своём излюбленном месте, — поверхности заржавелого столика, — перестал по своему обыкновению медленно мотать ногами в воздухе. Застыл с чуть поникшим взглядом и всё той же дружелюбной, но уже более чуть приклеенной улыбкой.        — Не могу, — отвечает с небольшой заминкой, отводя глаза в сторону. — Сколько бы не пытался, следовал за людьми, я постоянно терялся в итоге, отвлекался на что-то, хотя изо всех сил концентрировался. Люди уходили, а я не могу найти дорогу сам, потому что всегда возвращаюсь к поезду.       Альбедо задумчиво замолчал, хмуря брови. Он, конечно, в подобной мистике, опять же, совершенно не разбирается, но, если судить по фильмам, то из-за того, что Скарамучча мёртвый — он привязан к месту своей смерти. Хотя тот когда-то упоминал, что не являлся пассажиром поезда, когда произошел несчастный случай… Запутано, однако.       В голову заползло воспоминание, как ему часто говорил Кэйа такую фразу: «Не попробуешь, не узнаешь». При всплывающем образе бывшего друга в голове грудь больно кольнула тоской и стыдом, и он поспешил отвлечься. — Давай я попробую тебя вытащить. Я же тебя вижу, если отвлечешься, то остановлюсь.       Старшеклассник встал на ноги и взял в руку фонарик. Почему-то сердце быстро-быстро дребезжало, посылая мурашки к вискам. Его попросту захватывала мысль о том, что сейчас он может помочь тому, кто имеет способность помогать ему одним своим существованием. Конечно, едва ли это одолжение может хоть как-то покрыть ту помощь, которую уже оказал Скарамучча, сам того не зная. Но Альбедо, как ни странно, видит в этом некую прелесть — гнаться за недостижимой мечтой в безнадежных попытках отблагодарить героя, спасителя, само воплощение свободы от гнёта людского.       Желаемого результата никогда не достичь, кто-то да будет разочарован, недоволен, будет говорить: «Ты мог бы и лучше», «Слабовато». Иногда автором этих фраз может оказаться даже сам ты, ведь люди разочаровываются и в окружающих, и в самих себе, тем самым продолжая совершенствоваться. Они достигают целей, но хотят большего, идут за новой, оставляя других и прошлого себя позади. Это позволят им хоть немного выбираться из рутины, только вот даже в этом случае они находят способ сделать нездоровым и омерзительным что-то столь прекрасное. Люди имеют особенность портить всё, к чему только не прикоснуться. Зачастую они извращают эти цели, делая их недостижимыми, погружаются в мир фантазий или остаются в жестокой реальности, где они ничего не добились. Жизнь — это череда разочарований, которые позволяют людям либо двигаться дальше, эволюционировать, либо оставаться позади других, более успешных, более удачливых и сильных, утопая в жалости к себе и ненависти к своей мягкотелости, потому что они боятся испытать риск.       Именно поэтому Альбедо не хочет разочароваться. Не хочет ни становится лучше, ни оставаться позади тех, кого презирал, потому что презирал он обычно тех, кто был лучше его, если смотреть с любой стороны. Поэтому, по его чуть искаженной логике, если он станет лучше, чем есть сейчас, то поравняется с теми, кого не любит. Поступок не очень, смотря с точки зрения его гордости.       Альбедо не будет разочаровываться. Он будет помогать, как может, Скарамучче, поскольку на данный момент просто хочет пытаться отплатить долг, который сам себе придумал. Так хотя бы интереснее. Так хотя бы он чувствует себя нужным, значимым, имеющим хоть какую-то цель.       Потому что люди без цели не могут, иначе они тухнут, подобно изжившим себя свечам. Людям надо постоянно гнаться за чем-то, за кем-то, чтобы не замечать собственной ущербности, идеализируя другого, считая, что тот превосходит их во всём. Им надо это делать, только чтобы навязывать другим, что без вечного и беспрерывного самосовершенствования другие попросту вымрут и потеряют всё, что когда-то имели, потому что даже не хотят думать, что некоторым просто нужна пауза, вторым не нужны цели и погоня за чем-то, а третьи предпочитают делать всё в своем темпе, несмотря на скоротечность времени.       Скарамучча встает следом. Рэйндоттиру интересно, волнительно ли ему — вновь увидеть голубое небо, пушистые облака, старенькие здания и небольшие дома, поля и других людей, которые не лезли в туннель. Сам он всё это видел уже тысячи раз, запомнил каждый уголок, посему яркость и насыщенность красок вокруг давно перестала иметь место быть в его глазах. В их городе нет ничего нового, рутина, рутина, рутина, но Скарамучча-то этого не знает. То, что для Альбедо является непрекращающимся серым кошмаром является свободой, красотой и восторгом для Сёки но Ками. С туннелем наоборот.       Поэтому Альбедо потерпит, будет с напущенным энтузиазмом рассказывать об окрестностях, не забывая разбавить рассказ сопутствующими месту воспоминаниями, подавив на время свою ненависть к ностальгии; будет улыбаться, может, не совсем искренне, но главное внешний вид и впечатление, ему не хочется испортить темноволосому настроение своей бездушной миной, с которой обычно ходит по улицам вне туннеля.       Стоя на пыльных, давно проживших лучшее время, заржавелых рельсах, он глубоко затянул ноздрями отрезвляющий и прохладных воздух, мимолетно обжегший легкие. На душе стояло странное, непривычное ощущение призрачного умиротворения, будто он вот-вот отпустит что-то важное, будто сделает нечто большее, чем бессмысленные слова, рискнет ради свободы. Может, далеко не ради своей, но ради его свободы. Это чувство подпаливало сердце решимостью, надежой, что может он не такой уж и бесполезный, и действительно может помочь кому-то, кто бессознательно помог ему.       Альбедо разворачивается спиной к искажающейся тьме длинного прохода, улыбается с посылом, что на него можно положиться, что он не забудет, что он будет оборачиваться, проверяя не отвлекся ли Скарамучча. Упомянутый кивает доверительно, и Рэйндоттир воображает себе, как в этот момент было бы уместно взяться за руки. Рисует себе картинку в голове, где он протягивает ладонь, а Сёки но Ками её без замедлений берёт: кожа об кожу, прикосновения крепкие, ведь оба нутром уверены, что сейчас будет что-то…что-то, ассоциирующееся со свободой. Но жаль, что призраки не материальны…если бы Скарамучча и принял руку Альбедо, то они бы попросту прошли сквозь друг друга.