Глава 5. Обещание Орфея

      Альбедо недовольно хмурится, щурясь и просыпаясь от легкой дрёмы из-за назойливых лучей Солнца, мечущих прямо в глаза. Он проснулся рано утром, когда небесное светило только начинало выбираться из-под линии горизонта, но потом решил ещё доспать пару часиков. Как итог…голова теперь очень тяжелая, а веки слиплись, да и какое-то копошение под ухом раздражает, будто кто-то копается в его вещах. Стоп.       Парниша лет тринадцати вскочил в горячей, как лава, кровати, прекрасно ощущая как знакомо потемнело в глазах от резкости движения. Воздух в комнате стоял влажный, душный, не вздохнуть нормально, ещё и нос забит… А источником звука являлся не кто иной, как Кэйа, о котором он уже успел забыть. У них была ночевка, такое событие они устраивают редко, потому что родители Кэйи чаще всего не отпускают его со словами «У тебя своего дома нет?», «Это же лишняя морока для родителей Альбедо», но по факту его матери было не до этого, опять работа, опять завал, поэтому она спокойно разрешает Кэйе оставаться, ведь думает, что хоть так Альбедо простит её за отсутствие должного внимания. Альбедо прощает, Альбедо понимает, даже будучи учеником средней школы, что она загружает себя на благо их небольшой семьи.        Друг зачем-то шарится по настенной полке Рэйндоттира, при чём настойчиво так, явно с исследовательским интересом. Альберих вечно имел привычку совать свой нос куда не надо, он пытался отучить, но, похоже, бестолку… — Кэйа, — строго пробурчал светловолосый. Ну правда, рыскать по чужим вещам, пока владелец спит, это не самое приятное. — М-м? — и даже не отрывается, продолжает что-то искать, стоя на носочках и полагаясь на тактильные ощущения. — Ты проснулся? — Нет, во сне с тобой говорю, — саркастично огрызается с напускной обидой, потому что ну не дело это, друг даже не обернулся, сосредоточенный больно. — Что ты ищешь в моих вещах? — Я сначала случайно нашёл какой-то листик со школы, где ты там нарисовал красоту такую, что я аж захотел найти у тебя какой-нибудь блокнот с рисунками, — очень абстрактно объясняет Кэйа, нащупав пальцами нечто, по форме похожее на книжку и вытянул её с полки, до которой едва дотягивается. Судя по разочарованному вздоху, это оказалось не тем, что нужно. — Ежедневник..пустой…опять, — и вновь полез рукой на полку, кинув очередной ежедневник на кровать. — Мне эти ежедневники каждый год соседи дарят, я не понимаю зачем. А блокнота с рисунками у меня нет. — Врёшь же! Не может такого быть, что ты только на обосранных листочках в школе рисуешь, — целеустремленно запротестовал друг, уже намереваясь притащить к полке какой-то стул, чтобы дотягиваться до самых верхних.       Альбедо затихает, надувая щёки, потому что Кэйа, к сожалению, прав и видит его насквозь. На…помятых листочках школьник действительно рисует относительно редко, только если очень скучно или идет урок труда. Но блокнот Альберих никогда не найдет, потому что ни за что Альбедо бы не оставил на таком простом месте такую интимную вещь, как книжку с его каракулями…А то вдруг у них с мамой были бы гости когда-нибудь, они ж в эту комнату зашли бы, нашли бы этот позор, ой стыд-то какой.        Альбедо очень не нравится показывать другим свои рисунки. Он считает их корявыми, слишком дурацкими, чтобы люди это видели. Особенно плохо у него выходят люди… Принцип «Палка, палка, огуречек» работает не в совершенстве. Максимум может Кэйе показать на авось начирканный набросок пня, а другу этого и хватит, тот сразу начнет орать и восхищаться. Восхищаться простейшим рисунком пня, где это видано?  — Не найдешь. — А ты подскажи, тогда я найду! — судя по всему, Кэйа и не собирался сдаваться, вон уже табуретку тащит… — На полке ничего нет. — Не попробую — не узнаю. — Так я же тебе только что подсказку дал, дурак! — Альбедо пытается удержать лицо, выглядеть серьезным и возмущенным, но эта упертость осла-Кэйи так и смешила.        Он надул щёки, пытаясь сдержать улыбку и рвущийся наружу гогот, а плечи начали трястись в приступе неминуемого прорыва. Откинувшись на кровать, школьник схватился за живот и начал весело-весело хохотать, ощущая, как начинают слезиться глаза от выражения лица одноклассника, у кого тоже упрямая маска уже трескается и из-под неё выглядывает смеющееся нечто.       Серьезно, Кэйю лучше не смешить, а иначе у него слабеют абсолютно конечности и он не может стоять на ногах ровно, из-за чего качается из стороны в сторону, как корабль на волнах во время шторма, тем самым снося всё на своём пути. Но, благо, обошлось без этого, потому что есть куда приземлиться — рядом с Альбедо, катаясь от смеха на кровати вместе. Альберих ударился ногой об деревянные царги кровати, ойкнул сквозь хохот и схватился за пятку, теперь мечась по постели в такой скрюченной позе.       Русоволосый пропустил последние пару усмешек на выдохе, утирая малюсенькие капли слёз смеха с уголков глаз, оборачиваясь на продолжающего гоготать друга. Интересно, а возможно ли, в теории, накачать пресс, если очень-очень много смеяться? А то, по ощущениям, с Кэйей к взрослым годам у него уже кубики появятся, если тот и будучи взрослым продолжит быть таким смешным.       Спустя минуту или около того Кэйа тоже уже перестал смеяться, лишь с веселой улыбкой и счастливым огоньком в глазах смотрел на Альбедо. Улыбка постепенно спадала, а глаза начали казаться стеклянными, — это означало только то, что Кэйа залип, задумался. Не изменяя своим привычкам, синеволосый вдруг резко помотал головой и неловко вскочил с кровати, заново подходя к настенной полке со словами, что не сдается.       Встав на табуретку и наконец увидев всю самую высокую полочку, со стороны Альбериха не было слышно ни звука, тишина ощущалась разочарованной. Вероятно, на той полке был один толстый слой пыли и ничего больше, потому что у них с мамой рост не особо высокий, поэтому и не было нужды ставить что-то туда, докуда трудно дотянуться. — Говорил же, нет там моего блокнота, — гордо хмыкает младшеклассник, довольно сверкая глазами на лучшего друга. — А что это? — чужой голос искрит каким-то сомнительным, нерешительным любопытством, словно Кэйа не уверен в том, можно ли о таком спрашивать.        В следующее же мгновение, когда Рэйндоттир потерял самодовольный вид и напрягся, в смуглой ладони оказалась какая-то белая и вытянутая пластиковая баночка с такой же белой этикеткой, на которой большими чёрными буквами написано, наверное, название. Странно, он не помнит. Эта банка выглядит знакомой, каким-то образом вызывает ассоциации с матерью, поэтому Альбедо делает вывод, что это, видимо, её вещь, хоть это заключение и привело к появлению странной чесотки на подкорке сознания. Он не мог сказать, что она принадлежит маме, но мог ощущать, что мама будто бы часто упоминала что-то касающееся данной баночки.       В горле по какой-то причине осел неприятный привкус перемолотого порошка, пресного и едва горького. Невкусно, будто таблетку только что выпил. — Не знаю, может аскорбинки какие-нибудь. — Не думаю, что аскорбинки могут называться А…Ами…Амитриптилином, вот! Еле выговорил, — запинаясь, кое-как проговорил друг с подозрением. — Да какая разница? Поставь на место, может это мамино, и пошли гулять, собирались же, — ворчит Альбедо, отводя хмурый взгляд. Не знает почему, но об этой банке с вероятными аскорбинками говорить неприятно, невкусно, неинтересно, некомфортно, тошнотворно и дальше по списку. Мозг в черепной коробке зачесался, зашуршал, как старое радио, раздражающе защёлкал, подобно не работающему выключателю. Он не мог вспомнить что это за баночка.               Две бутылки с водой, небольшая стеклянная банка в вместительной сумке через плечо, крепко зажатый в смуглых руках сачок для ловли бабочек и прочей живности. Полные детского азарта и решимости широкие шаги по не асфальтированной, неровной дороге, на которой куча мелких препятствий в виде камней, обломков бордюра и огромных одуванчиков, растущих из трещин тропы. Привычная лету влажность в воздухе, липнувшая к коже липким слоем невидимого не самого приятного ощущения, начинавшее алеть Солнце провожало их путь, постепенно окрашивая горизонт в красивый, выполненный в тёплой цветовой гамме закат.        Было красиво, уютно и весело, когда они, тихонько смеясь, ловили всяких гусениц и бабочек на поляне у речки, хоть и с трудом, опускали их в банку и недолго смотрели, что же сделают насекомые в таком затруднительном и безвыходном положении, а потом отпускали, чтобы те не погибли.        Альбедо откинулся назад и с корточек присел задницей на траву, чуть морщась от того, что она, зараза, немножко колючая. Бедные его булки не готовы к этому- — Знаешь, Бедо… Мне очень нравится с тобой проводить время. Хочу, чтобы так было всегда, — невпопад, оттого и неожиданно, признается тихо Кэйа, повторяя чужую позу, запрокинув голову, чтобы смотреть на теряющее светло-голубой оттенок небо.  — Мне тоже. И я так хочу, — он ежится от порыва прохладного ветра, поджимая к себе колени и приобнимая их, опасливо косясь на Божью коровку, ползущую по длинному стеблю травы. По правде сказать, он не любит насекомых, боится даже, особенно после того, когда на просторах интернета увидел картинку популярных насекомых вблизи. Но всё равно пошёл на эту непонятную вылазку только потому, что Кэйа говорил об этом с таким ярым энтузиазмом, что отказывать было бы попросту невежливо. — Тогда давай пообещаем друг другу быть вместе навсегда? — подорвался Альберих, за считанные секунды сменив позу и встав на четвереньки, выжидающим взглядом пялясь на скептично нахмурившегося Альбедо. В чужом тоне искрит вся эта честность, искренность, детская наивность, которая из раза в раз заставляла русоволосого чувствовать себя и униженным, и восхищенным одновременно.  — Почему ты это предлагаешь мне?… — с неясностью в голосе бурчит Рэйндоттир, отводя взгляд и сделав акцент на слове «мне». — В смысле «почему»? Потому что мне нравится с тобой дружить и, ясень пень, я хочу, чтобы так было навечно.  — Почему тебе нравится со мной дружить? Не понимаю, — ему правда было приятно, очень, но какие-то странные запреты, поставленные им же, не позволяли этому положительному чувству разрастаться. Почему-то у него было ощущение, что сейчас ему надо чувствовать себя неловко, сомневаться не в достоверности чужих слов, а в своей действительной значимости и в своих качествах, за которые, как ему кажется, не стоит гордиться. — Я же не заслужил. — Альбедо, ты вроде умный, а сейчас такие глупости спрашиваешь… — по своей Кэйевской закономерности, друг опять сменил позу, теперь полноценно лежа на траве.  — Мне нравится с тобой дружить, ну…просто потому что. Ты хороший друг, иногда даже слишком, — он чуть приподнялся на локтях и смерил светловолосого нечитаемым взглядом, граничащим со строгостью и полной уверенностью в своих же словах. — Ты часто отдаешь мне что-то важное тебе, ты этой вещью дорожишь, я же вижу, но всё равно отдаешь… Ты постоянно ходишь со мной искать приключения, хотя я помню, как ты говорил, что не особо любишь опасность и риск. Вот как это «не заслужил»?  — … — Рэйндоттир сглатывает болючий комок, встрявший поперек горла. Поджимает подрагивающие губы, часто моргает, чтобы скрыть слёзы и заставить их лезть обратно. — Я не хороший, тебе так кажется. — Знаешь… Что бы ты не говорил про себя плохое, я всё равно буду думать наоборот, понял меня? — Кэйа кратко посмеялся, ободрительно улыбнувшись. Молча сказав не расстраиваться и не следовать такому пессимистическому настрою. — Тогда я обещаю, что буду рядом всегда, — он шмыгает носом, протягивая другу руку с выпяченным мизинцем. Было ужасно приятно слышать такое про себя от того, кем восхищаешься, кого обожаешь всем сердцем, на кого равняешься, но поверить всё равно сложно было.        Он? Хороший, что даже слишком? Звучит, как бред, но раз это говорит Кэйа, значит, наверное, это правда, хоть её полное осознание и займет у него некоторое время. — А я клянусь! — Альберих  резво и крепко хватается своим мизинчиком за чужой, бодро встряхивая.

***

      Альбедо промаргивается, отчетливо ощущая у себя на щеках и висках чуть стягивающее чувство солёных, высохших дорожек слёз. Пробуждение не самое сладкое вышло: Голова тяжеленная, словно они не спал вовсе, спина, по своему обыкновению, гудит, а в груди сидит это противное чувство…       Не часто ему снятся пережитки прошлого.       Противных чувств у него за семнадцать лет жизни накопилось много, но именно это он узнает из тысячи очень похожих друг на друга. Ощущение, будто он находится в теле в стиле сюрреализма или будто он стал внезапно ожившей картиной Пикассо. Странно такое описывать, но он практически буквально ощущает, как внутри его тела, вместо души, бензиновыми разводами расплываются совершенно разноцветные, изогнутые линии, легонько щекоча все органы, кости и ткани организма, вынуждая внешнюю оболочку дергаться и выгибаться, подобно судорогам всех мышц.        Сердце и все его составляющие лопаются, как мыльный, красивый, нежный, переливающийся на Солнце пузырь; взрываются, как во рту разлетается взрывная карамель, надкусив шоколадку. Во рту, на языке, на стенках всей ротовой полости приятным, чуть вяжущим чувством осел до боли знакомый привкус газировки со вкусом мяты и лимона. Лимон совсем не кислый, а сладкий слишком, мята ничуть не освежает, во рту вяжет из-за холода напитка, но эта газировка, несмотря на вкус, была фаворитом Кэйи.              Это чувство и привкус всегда означали одно и то же. Свои сны он никогда не помнит, как бы не пытался, но мог примерно понять о чем он был, основываясь на физических ощущениях. Сейчас до него доходит, что ему снилось воспоминание из детства, воспоминание, в котором главную роль играло взаимодействие с Кэйей.       Но больше всего пугало то, что в этот раз он, кажется, начинает припоминать о чём именно шла речь, какое именно это воспоминание, от коего его тянет блевать от страха прямо на месте. Внутренняя дрожь пробрала всё тело, все конечности онемели. Он вскочил на постели, приняв вертикальное положение и прижав пальцы ко рту, дабы сдержать тошноту. Вот зачем он играет с судьбой и каждый раз пытается вспомнить сон, даже сейчас, зная, что это воспоминание, он решил рискнуть, но не ожидал, что действительно вспомнит кусочек?!  Прекрасно знает же, что боится воспоминаний, боится вернуться туда, несмотря на то, что ему тогда было значительно лучше, чем в настоящее время.       Разум простреливает полный иронии вывод, заставляющий его пропустив сквозь зубы парочку почти бесшумных, но истеричных, нервных смешков.       «Что-то я в последнее время слишком много обещаний нарушаю».        И правда. Он относительно недавно пообещал Кэйе ни с того ни с сего, что они когда-нибудь обязательно погуляют, хотя сам был точно уверен, что больше никогда и ни за что с одноклассником гулять не будет.  В детстве вон наверняка дал ещё под сотню похожих обещаний, в это время все их нарушая, один за другим. Пообещал, что он всегда будет рядом? Глупость. Он не хочет быть рядом с Кэйей, ему физически больно от того, что один только чужой силуэт способен вызвать столько воспоминаний, что Альбедо поплохеет сразу же.       Теперь вместо сладко-приторной газировки в глотке чесался привкус чего-то перемолотого, пресного, немного горького. Знакомое что-то. Т…Табл- — Кошмар приснился? — Рэйндоттир мелко вздрагивает от голоса, полного кошачьего любопытства, совсем рядом.  — Неважно. Когда ты проснулся? — он тряхнул головой, чтобы скинуть все думы, осадки и прочее. Надо отвлечься и Скарамучча очень удобно перебрался с туннеля ему в комнату. Вчерашнее приключение оказалось успешным, они спокойно вышли из заброшенного места вместе, хоть Скарамучча и очень боялся, что он его бросит и не обернется.  — Я не спал. Ты забыл? — Сёки но Ками, закатив глаза, подошел к кровати и демонстративно просунул руку сквозь светлую макушку.  — Да…да, прости. Не отошел ото сна. — Так что там тебе приснилось? Ты вскочил так, что я от неожиданности чуть книженцию эту не уронил, — с интересом продолжал тот вопрос он, прокачав в пальцах какую-то незнакомую Альбедо книгу. — Приснилось… — русоволосый хмурится, глупо моргая. На душе ощущается явный осадок, вероятно, кошмара или просто не самого приятного сна, но ни одного фрагмента он вспомнить не может. Голова при тщательной попытке отзывчиво загудела и он сдался. — Не помню. И вообще, откуда ты книгу эту взял? У меня такой, вроде, не было. — В каком смысле откуда? — Скарамучча небрежно подкинул её в руках и придирчиво глянул на обложку с названием, выполненном в красивом шрифте со всякими завитульками. — Ну, когда я ходил по дому, пока ты спал, я её взял в комнате твоей мамы, наверное. — Мамы?       С ужасом для самого себя, Альбедо вдруг осознает, что ничуть не помнит, как выглядит не только комната матери, но и сама родительница. Это…пугало. Та, которая непосредственно воспитывала его, не без косяков, но старалась же как могла. Та, которая по мере летящего времени всё больше засиживалась на работе, потому что не хотела идти домой, но даже несмотря на это пыталась наладить отношения с единственным сыном.       Может, у неё такие же светло-русые волосы? Лазурные глаза? В чём они похожи, кроме отсутствия ощущения дома в этом здании? Какие у неё обычно глаза при взгляде на него? Всё, что он способен вспомнить — линию челюсти и до больного неловкую, неуютную улыбку.  — Поставь на место, пожалуйста. Да, она тебя не видит, но пропажу вещей явно может заметить, — «а может и нет, учитывая её частую рассеянность из-за усталости» , хочется добавить, но лучше не стоит.       Призрак лишь кивает без лишних слов, с совершенно каменным лицом идя спиной вперед к дальней стене, не разрывая зрительного контакта. Невозмутимо скрещивает руки на груди, подобно лежащему в гробу трупу, откидывается назад. И только при самом столкновении головы со стеной Альбедо замечает, как юноша подмигнул задорно и еле сдерживал смех, проваливаясь сквозь стену.       Да, хоть и с его выхода из своеобразной «тюрьмы» пришло всего-ничего времени: пол дня и одна ночь минимум, Альбедо узнал много чего нового о чужих особенностях как призрака. Например, вот эта способность проходить сквозь практически любые вертикальные и горизонтальные поверхности, проходить нельзя только через плоскости, имеющие толщину в более, чем четыре метра. Или всё, что тот берет в руки, автоматически становится нематериальным, таким же видимым, но неосязаемым для обычных людей. Также, по словам самого Скарамуччи, при сильных эмоциях он начинает обладать малым телекинезом: способностями двигать вещи, не касаясь их. Мысли, к сожалению или к счастью, читать не умеет.       В общем, Рэйндоттир прямо-таки провел фактически целое исследование, даже в интернете кое-как пошарился в поисках каких-нибудь статей о возможностях призрака, но там попадался один бессвязный бред про то, как их изгнать. Чисто из интереса он проверил один самый популярный способ, — соль, — но ничего не сработало, соленые песчинки попросту прилипли к одежде и волосам, а Скарамучча посмотрел на него, как на придурка. Ещё он пытался найти способ каким-то образом дотронуться до призрака. Тоже безуспешно, зато теперь он знает какое проклятие на него обрушится, если «дух окажется настолько сильным, что самостоятельно сможет коснуться живого существа».       Вчера было весело. Даже слишком.