Глава 6. Самовнушение

Повышенная рассеянность, чрезмерная задумчивость, приторможенность, односложные ответы на любые вопросы, конкретное не слушание собеседника, постоянное погружение во внутренний мир, — Все эти не самые хорошие и приятные для других качества в последнее время всё чаще следуют по его пятам.        Это было даже не то чтобы неудобно, неуважительно для него самого и окружающих, это было страшно, потому что раньше он никогда так себя не вел. Ни-ко-гда. Конечно, бывали дни, когда он не досыпал, например, поэтому и ходил, как сонная муха, весь такой потерянный и ничего не слышащий, но тут…сложно объяснить.       Он не просто не досыпает, он лежит бессонными ночами подряд, не в силах закрыть глаза самостоятельно, пока веки сами от усталости не начнут опускаться, потому что в голове продолжают вертеться самые разные мысли и чувства, при чём все касающиеся одного человека. Альбедо — его дорогой и самый лучший друг детства, у которого явно что-то произошло или происходит.       Да и дело-то не в отсутствии здорового сна, он чувствует себя относительно бодрым, если не учитывать его явно перегруженный мрачными думами мозг. Дело просто в Альбедо, сколько бы Кэйа сам себя не убеждал, сколько бы друзья не били его по голове, старый друг не хочет вытравливаться из головы. Это выматывает, но в то же время это стало рутиной, к которой он уже привык, поэтому всё не так плохо. Тело, в силу постоянно энергичного образа жизни, чувствует себя прекрасно, пока голова чуть ли не каждую секунду гудела от всё новых и новых размышлений, часто доходивших до абсурда из-за непонятной паранойи вперемешку с моральной усталостью.  — Альберих! Сколько раз мне повторять, ты оглох? — Кэйа вздрагивает мелко, резко вскидывая голову. Его, похоже, уже несколько раз окликнула учительница, что она аж выглядит очень злой.        Он встает с места, скрипнув ножкой стула по старому полу класса. Взгляд с оттенком вины привычно мажет через одну парту, — на Альбедо, который так головы и не поднял, хотя весь остальной класс пялится с насмешкой или любопытством на него. Приходится оторвать глаза от друга и посмотреть на преподавательницу. Изображать себя пристыженным он не видел смысла, хотя там поступить было оптимальнее всего, ведь они на уроке самой придирчивой и стервозной женщины… — Скажи-ка мне пожалуйста, почему это ты отвлекаешься во время моего урока? — рявкает та, а у Кэйи вот совсем нет желания отвечать. Хочется съязвить или ответить с сарказмом, сатирой, потому что вопрос глупый, всем людям же свойственно время от времени терять фокус. Но тот факт, что весь урок её ничуть не слушал, отрицать не будет. — Извините, задумался. — Я какой вопрос задала? — Я не слышал, — вышло уж больно вымученно, ведь ужасно хотелось, чтобы его спокойно посадили уже, без вот этих сцен. Сказал же, что задумался, зачем липнуть…       Дальнейшее её бурчание он выбрал не слушать и дальше, продолжая коситься на Альбедо, занимающегося очень интересным занятием пялиться в парту. — И чего это ты на него смотришь? — к сожалению, именно эту фразу Кэйа из внимания не отпускает. Он испуганно застыл, будто его застали за чем-то постыдным, но продолжая изучающе смотреть на чужую реакцию. — И только не смей мне врать, что якобы Альбедо тебя отвлекает! Он, в отличие от тебя, прилежный и ответственный ученик.       Рэйндоттир впервые за пятнадцать минут урока подает признаки жизни, смещается на месте совсем немного, едва заметно колеблется, после чего исподлобья и хмурых бровей глянул на замершего в ожидании одноклассника только ради того, чтобы быстро спрятать взгляд обратно в парту.        И Альберих тает. Он поджимает губы обиженно, слегка морщится, словно вот-вот заплачет, потому что так и есть. Ему всё это просто так надоело, все эти недомолвки у него по самые гланды застряли — там и гниют болезненно, распространяют гной, заразу, инфекцию на весь организм, поскольку молчание зачастую бьет больнее, чем полные ненависти крики. Ему так не хватает Альбедо… Не хватает абсолютно любого отношения, будь оно плохим, наплевательским, даже если об него открыто обтирают ноги, он всё равно будет скучать, если это касается Альбедо. Абсолютно всё было бы лучше, чем тотальное игнорирование его существования и редкие холодные взгляды исподтишка. Кэйа бы стерпел и оскорбления, и крики, и голую ненависть, но никак не безразличие от столь важного в его жизни человека, как Альбедо. — Извините, пожалуйста. Я больше не буду отвлекаться. Можно сесть? — в любой другой бы ситуации он упрямо стоял до последнего, огрызался и боролся за справедливое отношение, но сейчас совсем не хочется. Сейчас вообще ничего не хочется.              Он закрывает за собой дверь в дом с тихим щелчком, параллельно прокручивая дальнейшие планы на остаток дня: Сперва нужно перекусить, затем сделать хотя бы часть уроков, а потом посиделки у Ка Мина дома. Общение с друзьями ему немного помогает отвлекаться, только вот не всегда получается. Как бы не хотелось это признавать и, может, это звучит лицемерно, но им никогда не сравнится с Альбедо, с тем, какие чувства друг детства вызывает из раза в раз; всё их групповое времяпровождение, разговоры, полученные эмоции, взаимоотношения их и Кэйи в целом — это ни разу не стоит на одном уровне с Альбедо.        Ради Альбедо хочется стоять на месте, верно ждать своего лучшего друга. Только с ним хочется двигаться дальше, только бок о бок. Ради Альбедо хочется быть лучше, чем Кэйа является на самом деле, ради него хочется из раза в раз давить на свои лимиты и бороть страхи, чтобы увидеть в чужих глазах то самое восхищение, которое Кэйа так часто видел в детстве. Ради Альбедо до ненормального часто хотелось наплевать на многое, лишь бы тот оставался доволен. Ради Альбедо просто хотелось жить, вместе с Альбедо хотелось жить на полную, а без Альбедо… От одного только представления его бросает в мелкую дрожь, без друга детства жизнь словно перестанет иметь былой смысл или смысл вообще, она станет серой, скучной, не будет иметь значения двигаться ему дальше или нет. Время, по ощущениям, будто остановиться. — Ты вернулся? Как школа? — из-за угла, который ведет к кухне, выглядывает мама в зелёном фартуке, вытирающая тарелку полотенцем. — Получил одну плохую оценку за поведение, а в общем…нормально, — неловко, но честно отзывается он, стыдливо пряча глаза, пока он ставит кроссовки в полку. Мама наверняка выглядит либо разочаровано, либо обеспокоено. — Кэйа, ты же должен понимать, что сейчас последний год, а потом самые важные экзамены и выпускной. Ты как в колледж собираешься поступить? — даже если он попытается оправдаться, что оценку получил практически несправедливо, толку не будет, она не послушает.  — Оценки это не шутка, сын, иди в свою комнату и сядь за уроки. Обед для тебя остыл, — старшеклассник загнал шею в плечи при грозном голосе папы, идущего как раз на кухню. Бормоча покорное и нервное «Да, хорошо», он поспешил удалиться к себе. У Ка Мина поест, всё равно сейчас аппетита нет.       Кэйа готов показывать Альбедо только лучшую версию себя, ради Альбедо он готов превышать свои лимиты, даже зная, что потом из-за этого будет плохо на физическом уровне. Лимиты, при чём, самые-самые разные:       На самом деле Кэйа тоже не особо любит риск, он тоже много чего боится, он не ярый фанат ужастиков и страшилок, но ради него строит из себя бесстрашного. На самом деле Кэйа не такой уж и солнечный, ему намного комфортней улыбаться не так часто, но ради него он улыбается как можно ярче. На самом деле Кэйа не очень-то и хочет быть «хулиганом», не хочет получать плохие оценки, не хочет собачиться с учителями, но и лизать им зад тоже отказывается. На самом деле Кэйа любит нейтралитет и ненавидит занимать чью-либо сторону, но его воспитали по-другому, поэтому в конфликтах он должен выбрать чьё-то мнение и согласиться с ним. На самом деле Кэйа не всегда хочет гнаться за победой, но гонится, чтобы он это увидел и похвалил его стремление. На самом деле и Кэйе иногда хочется опустить руки, хоть его образ и является олицетворением всех этих фраз из мотивационных каналов, но он продолжает держать волю в кулаке и на весу. Ради него.       Он готов рисковать своим состоянием ради Альбедо из-за множества причин, но, несомненно, самой главной является своеобразная забота. Кэйа не слепой и не глупый, он прекрасно видел, что с поры средней школы с Альбедо постепенно начало происходить что-то, вероятно, плохое, раз тот медленно, почти незаметно, но верно продолжал меняться.        И Альберих, будучи совершенно растерянным ребенком, не обученным такому, не умеющим нормально рефлексировать эту ситуацию, не нашел другого выхода, кроме как продолжать становится всё ярче, светить для друга, чтобы тот не заплутал окончательно в угрюмых, тёмных думах, — даже если это значит выдавать себя не совсем за того, кем он является. Ложь во благо, кажется, так это называют и оправдывают себя.       На самом деле Кэйе страшно, очень страшно, за Альбедо, за их отношения, их дружбу, и, почему-то это неловко признавать, но он боится и за себя. Боится, потому что, похоже, подзабыл кем он является вне маски «бунтаря», «заботливого друга» или «не умеющего сдаваться», и это очень пугает. Неизвестность в целом пугает. Он не знает кем хочет стать в будущем, он не хочет представлять своё вероятное будущее с такими оценками, несмотря на то, что сам материал знает хорошо. Он не знает продолжится ли и дальше такое напряжение между ним и Альбедо. Он не знает добьется ли нормального, спокойного разговора без всяких недомолвок и вранья. Он не знает заслуживает ли этого разговора. Он не знает, что делает не так.        В тот самый момент, когда средняя школа уже подходила к концу, он до боли хорошо помнит, как на экране всплыло сообщение от Альбедо, как завибрировал телефон, как взбудоражилось сердце, как в голове сразу появились картинки того, как друг детства зовет его погулять. Взяв сотовый в руку, улыбка быстро сползла с его лица, то же сердце замерло и тяжелым якорем полетело в пятки, шокированные распахнутые глаза застыли в одной точке, из раза в раз перечитывая текст.  «Нам нужно прекратить общение. Не разговаривай со мной, пожалуйста.»        Помнит, как он сумел заставить себя двигаться, нажать на уведомление и судорожно напечатать дрожащими руками множество кратких ответных сообщений с кучей орфографических ошибок. «Что?», «Почему?», «это не шутка?», — десяток однотипных вопросов не верящего в происходящее человека.  «Бедо умоляюб отвеьт»       Из краев глаз солёным ручейком хлынули слёзы, обжигая всё тело невыносимой болью, заставляющей жалко и уязвимо всхлипнуть. В голове невнятным комком бреда вертятся один и миллион вопросов, но на все по какой-то причине подходил только один ответ: «Это твоя вина». «Я просто потерял интерес.» … «Извини.»       Эти последние слова с посылом извинений чисто из вежливости заставили что-то в нём перемкнуть, застыть в унизительном шоке из-за слишком чёткого ощущения сюрреализма. Он извинился за потерю интереса? Извинился за то, что Кэйа был недостаточно хорош, чтобы утолить чужие нужды в дружбе? Извинился за то, что Кэйа совершил какую-нибудь ошибку, из-за которой погас интерес? Или извинился за то, что ему нужно было больше, чем Кэйа смог дать?       Эти извинения звучали как бред, хоть и правдивый, который бьет под дых своим неизменным чувством вины, они казались не к месту. Не к месту казалось и неясная надежда.       От странного осознания чего-то непонятного, поверхностного и глубокого одновременно, слёзы перестали течь, глаза попросту высохли, трезвость ума ненадолго вернулась, а ощущение своей бездарности, бесполезности совершенно неожиданно сменилось глупой и опрометчивой решимостью, что им надо поговорить, смотря глаза в глаза, чтобы Альберих смог точно увидеть всю правду. Переубедить хотя бы. Может, умолять остаться. Пожертвовать гордостью и честью, как человека, лишь бы тот не оставлял его одного, иначе ради кого он будет стараться.        Несколько месяцев он унижался, писал Альбедо днём и ночью, приставал в школе с расспросами, просьбами о нормальном разговоре через рот. Его другие друзья это видели, считали это нелепой глупостью, самым обыкновенным позором, ведь — «какой идиот станет бегать за каким-то человеком, лишь бы тот не прекращал общение?» Кэйа идиот. Был идиотом и будет, если это Альбедо.        Это неописуемое отчаяние поглотило его тогда с головой, оно яро натягивало нервные волокна, подобно тетиве, заставляло сердце болезненно сжиматься и биться так сильно, чтобы легкие начинали кровоточить от столкновения с ребрами. Оно подгоняло кровь, дабы та бурлила в венах, не давала спокойной спать, потому что отдыхать было нельзя, успокаиваться тоже было нельзя. Выдохнуть облегченно он сможет только тогда, когда добьется своего.       За те месяцы отчаяние только росло, ни на секунду не переставало гудеть. А Альбедо бегал и бегал, избегал, прятался и никак не хотел выходить на контакт. Однако в один момент, Кэйа уже не может вспомнить как, но ему удалось надавить на нужную точку и, тем самым, добиться разговора. Только вот…разговор прошел далеко не так, как он представлял.       Вместо чужого ровного и умиротворенного голоса, неловко опущенных серо-голубых глаз и перемирия в конце всё было наоборот. Дрожащий, сорванный к чертям звук прямиком из пульсирующей глотки, полные страха, ненависти неясно к кому и множества перемешанных эмоций глаза, которые вспыхивали всем дерьмом, что так долго и глубоко таилось внутри, а затем потухали грустно, создавая у Альбедо образ человека, кто совсем запутался. Конец ни перемирием, ни дружбой, ни враждой нельзя назвать, потому что друг убежал, когда Кэйа только отошел от шока из-за услышанного.        «Я хотел спросить почему ты потерял интерес, я что-то сделал не так?» «…» «Я спрашиваю это, чтобы стать лучше, Альбедо. Ради тебя. Пожалуйста, мне нужна эта дружба, я тобой дорожу. Без тебя…мне плохо»     Альбедо наконец отрывает взгляд от земли, смотрит исподлобья нечитаемо, стискивает челюсти и не выдерживает, срывается. — «Без тебя мне плохо» А ты обо мне, блять, не подумал? — потоком, который уже невозможно остановить, кричит он. — Не подумал, что, может, мне с тобой плохо?! — Что- Нет! Я… Прости меня! Пожалуйста, Бедо, мне правда жаль, если я в чём-то провинился, — растерянным тоном отрицает всё Альберих, мотая головой. — Давай успоко- — Вот именно, что ты ни в чём не виноват, — цедит тот сквозь зубы тихо и злобно, единая слеза катится из уголка глаза. — Кэйа ты…ты, сука, идеальный! Идеальный, хорошенький настолько, что я не могу ничего поделать, кроме как жить в твоей тени…! — Ты… — Хочешь ещё факт? На самом деле я не прекращал с тобой дружбу из-за того, что потерял интерес! …то есть, я, как бы, — запнулся он, шмыгая носом и начиная ходить туда-сюда, не находя покоя. — Да, сначала я думал, что это из-за этой причины, но…я-я не знаю, Кэйа, это другое. Кэйа, мне страшно. Я ничего не понимаю…я…я бросил тебя, потому что не мог больше терпеть это противное ощущение, что я тебя не заслуживаю…не заслуживаю с тобой дружить, общаться, видеть твою улыбку и радоваться твоим успехам.. Прости меня, господи, пожалуйста…простипростипростипростипрости.       Гневная тирада внезапно превратилась в невнятное бормотание извинений. Альбедо присел на корточки, схватив себя за голову, спина его подрагивала от глухих рыданий, пока сам Кэйа глупо стоял, ничего не делая, потому что не знал что в таких ситуациях люди делают вообще. — Мне очень плохо без тебя, но я должен терпеть, я должен держаться подальше… Ты просто…хороший, слишком-слишком хороший человек, мне нельзя тебя замарать- Я никогда бы не потерял интерес, я бы не посмел, это просто…ты. С тобой я не могу отделаться от мысли, что по сравнению с тобой я ужасен. Я ещё не м-могу понять почему ты вообще решил дружить со мной, худшим вариантом из всех… Мне с тобой плохо, но без тебя ещё хуже. — Но знаешь какой выход я нашёл? — он подскакивает с места, на первый взгляд слишком уж радостно для такой ситуации. — Я просто…просто буду заставлять себя н-не думать об этом, это же легче! Да? Проще и менее больнее же считать, что я по правде потерял интерес… Но ты же меня поймешь? Ты же весь и себя прекрасный, Кэйа… — бормотания сумасшедшего незаметно перетекли в нервный, истерический смех. — Просто буду-ха- избегать тебя, забуду как с тобой было хорошо…       Вспоминая те моменты сейчас, в настоящее время, в нём пробуждается нечто такое же растерянное, ведь дельных объяснений он так и не получил. После своеобразной истерики Альбедо убежал, кажется, в направлении своего дома, а на следующий день, когда Кэйа к нему попытался подойти, то тот, на удивление, не сбежал, как делал обычно. На вопросы «Что это такое было вчера?», — он отвечал довольно правдоподобным «Не помню, а что-то случилось? Вчерашний день у меня будто весь в тумане».        И Альберих верил. Точнее, хотел верить в то, что ему либо всё это послышалось из-за стресса, либо у Альбедо был плохой день и он говорил не всерьез, а в порыве эмоций. На эту тему они больше не говорили, но у него продолжали появляться вопросы, которых и так уже было намного больше, чем ответов.        Кэйа старался, очень старался сдерживать своё доставучее любопытство внутри, но проваливался, подходил к другу детства с неочевидными намеками, пытаясь тем самым пробудить в том отголоски воспоминаний того дня и тех слов, что оставили в нём странный, неосторожный отпечаток.       Удивительно, но плюс-минус общаться они продолжали до этого самого дня. Правда, боль так и не утихала, поскольку его не могло отпустить чувство того, что что-то не так или Альбедо сам не свой. Будто его подменили. Друг то соглашался на краткие разговоры, вылазки, прогулки, то резко отдалялся, сбегал, словно у него есть глупый невидимый барьер, не позволяющий сближаться с людьми. А потом вел себя, как ни в чем не бывало, забывал, что говорил в редких срывах, как себя вел недавно и переставал замечать насколько же Кэйе было обидно.       И Кэйе стыдно. Стыдно, плохо, совестно из-за того, что он притворялся кем-то лучшим, думая, что Альбедо это поможет, а на деле вышло наоборот. Он притворялся, забыл кто есть на самом деле, пожертвовал своей человеческой гордостью и личностью ради него — всё напрасно, потому что обернулось в негативные последствия вместо положительных. Это, можно сказать, хотя бы частично является его виной, что довел друга до такого шаткого состояния.             Но ещё больше ему стыдно, тошно от самого себя за тот факт, что в глубине души, в самых мелких капиллярах он ощущал, под черепной коробкой понимал, что ему было приятно. До разгоряченного сердца, покрасневших щек и подрагивающих рук было приятно слышать те слова нездорового обожания, почти что зависимости.               Два противоположных друг другу чувства смешались в одну аморальную массу, у которой отсутствует человечность, людская мораль и прочие совершенно нормальные вещи. Чувство колющей боли, что неприятно сильно пульсирует в артериях, — оно означало, что он ещё не до конца ненормален, что в нём до сих пор есть отголосок трезвого ума, который ныл и молил прийти в себя, ведь ему, как другу, по инерции было мучительно слышать рыдания, неровный голос и бессвязные истеричные предложения, где Альбедо всячески принижает себя.        И второе чувство неописуемой эйфории, словно в него вкачали внушительное количество быстродействующих наркотиков-стимуляторов. Оно ощущалось неправильным, совершенно инородным, если смотреть с точки зрения, с коей он смотрел постоянно: «Всё делится на правильное и неправильное, на идеальное и неидеальное» — по подобному принципу он привык жить, потому что так было легче принимать решения, и вот сейчас ему кажется, что это чувство неправильное, нечистое, очень и очень плохое. Но такое приятное. «…но без тебя ещё хуже»

      «Ты же весь из себя прекрасный…»

«Ты идеальный…»

«Я не заслуживаю с тобой дружить…»

«Тебя…»

«Ты…»

«Тобой…»

«ТЫ»

«ТЫ»

«ТЫ»

             Голова Кэйа слегка дергается синхронно с резко вздрогнувшим большим пальцем. — Земля вызывает Кэйю! — А? — он отходит от оцепенения, тут же оттаскивая эти мысли в самый дальний уголок разума, потому они неправильные. Неправильно так хорошо себя чувствовать, когда другу было жутко плохо и тот буквально…растворялся в нём. — Растворялся… — случайно вслух проговорил он, едва снова чуть не проваливаясь в затягивающую бездну, ведь само это словосочетание «растворяться в ком-то» определенно нездорово, но оно вызывает такое чувство, которое заставляет душу трепетать, а живот крутить бабочками. — Чего говоришь? — ворчит Мона, пренебрежительно фырча. — Я кому тут историю на протяжении получаса рассказывала? — Вот моё внимание было приковано к твоему любопытному рассказу, —гордо хмыкнула Фишль, вздернув подбородок, а затем скользнула придирчивым взглядом по Кэйе. — Не то что эти… — Я тоже слушал! — восклицает Ка Мин почти возмущенно, хмурясь. — Извини меня, Мон, но сама понимаешь… — виновато признался Альберих, опуская глаза. — Опять Альбедочка твой, знаю-знаю, не обижаюсь, но всё равно не понимаю чего ты с ним возишься так? — наплевательски махнула рукой она, отвернув голову, но даже так в скошенных глазах проскальзывал оттенок беспокойства и искреннего недоумения. — Абсолютно солидарна! Я также не понимаю по какой причине ты так зациклен на нём. Я вам говорю, что с головой у этого типа не всё в порядке…странный больно. — Нормальный он! Просто…у него что-то плохое происходит…я должен помочь, иначе какой из меня друг? — Друг? — скептично отзывается одноклассница с двумя хвостиками, фыркая насмешливо. — Друзьям свойственно переживать друг о друге, — подчеркнула она. — а он о тебе, кажется, совсем не думает. — Она права, Кэйа, если быть честным и смотреть объективно, то-о…Альбедо выглядит не самым хорошим другом, — на выдохе неохотно соглашается Ка Мин, поведя плечом. — Собрались значит тут повеселиться, а в итоге Кэйю от возвращения к токсичному бывшему отговариваем, — бурчит Фишль себе под сморщенный нос, скрестив руки на груди. — В каком смысле «к бывшему»? — начал якобы негодовать синеволосый парень, прекрасно понимая почему выбор пал на такой странный подбор выражений, но он привык.        Фишль насупилась  и нахохлилась ещё сильнее, когда почувствовала на себе два нечитаемых взгляда и один хмурый, после чего Мона и Ка Мин синхронно вздохнули устало. — Он в стадии отрицания, Фишль… — Забудем, — покачал головой друг, поджимая губы. — … — он задумался угрюмо, будто опасаясь, потому что привык скрываться, прикрываясь личиной «друга». Он сам болезненно осознал это совсем недавно, поэтому хотелось пока самому переварить, прежде чем рассказывать друзьям, но они явно догадались ещё раньше него самого, значит и…осуждать не собираются. По крайней мере он надеется на это. — Мне нравится Альбедо в таком плане тоже, да, не понимаю о каком отрицании речь, — бубнит он, отводя глаза. — Вы обе должны мне десятку… — весело выдохнул Ка Мин, чей смешок постепенно перерастал в полноценный смех, тем самым раззадоривая и других в компании.