Образа будто случайного

      Женя стоял у вокзала, скуривая последнюю перед поездом сигарету. Объёмный чемодан, две огромных сумки и рюкзак для одного него казались ощутимой физической нагрузкой — хотя он вроде был и не так плох в своем качестве тела и, в целом, дохуя бегал, носился и дрался, но, всё же, одному тащить свои сорокалетние пожитки — это тяжко. Возможно, даже больше морально, чем физически; они с мамой после кладбища заехали к ним с Витей домой, мама его бережно накормила борщом и повезла на вокзал — рассказывала, чтобы позвонил обязательно, чтобы в курсе держал и вообще не терялся. Будто его на лагерную смену отправляют или в деревню к бабушке, а не жить-поживать на другую диагональ страны. Боков этому мило улыбался, всё ещё вспоминая, что мама ему сказала про любовь для живых — а та, лишь широко улыбаясь, шпарила анекдоты и рассказывала о идиотах на дорогах. Женя ею любовался, на самом вокзале — крепко обнимал и целовал в щёки, держа в руках её лицо, и понимал, что совсем скоро в Ростов вернётся — маму навестить, без неё уж тяжко будет. Но молился внутри, что на выходные только, на праздники новогодние — хотелось верить, что всё сложится.       Боков выдыхал дым, наблюдая за бегающими в первом снегу людьми. Он хлопьями валил с тёмного неба, кружился, красиво зависая на фонарях и в чужих волосах. Зиму Женя любил — зимой всегда всё по другому ощущается, чем летом или весной. Зимой всё какое-то волшебное, даже снег, тот, что далёк от дорог, будто искрится магией. Возможно, зимой всё так из-за того, что всё детство ждёшь новый год для чудес, подарков и деда мороза; в юности — ждёшь новый год ради попойки с друзьями; в более зрелой юности (или к чему-то, что ближе к старости — Женя в терминологию возрастов не лезет) — ждёшь новый год, чтобы сделать подарки родным и близким, нажраться салатов и всю следующую неделю не делать ровным счётом нихуя, кроме как вкусно есть и смотреть советские комедии по телевизору в обнимку с любимым человеком. Этот новый год у него явно будет сильно отличаться от всех — ведь он будет справлять его прямо совсем один, в другом городе. Может, как Женя Лукашин из «Иронии судьбы», напьётся и уведёт у какого-нибудь Ипполита свою личную Надежду. На светлое будущее, ха-ха.       В поезд Женя взял с собой книгу. Он увидел её на полке в последний момент — и понял, что ему необходимо её прочесть и забрать с собой в Петербург вот прямо сейчас (там ведь тоже нужно будет собирать красный Маруськин уголок, а то как-то совсем не по-родному будет квартира ощущаться). «Вам и не снилось» — фильм и одноимённая книжка — были любимыми у Маруси, и если кино Боков с ней видел много раз, и прекрасно помнит песню оттуда, которую Маруська часто напевала и текст которой врезался в подкорку, то книжку он никогда не читал и даже не особо-то и хотел. Художественная литература давалась ему трудно. В основном он читал только самую основную классику типа Достоевского и Тургенева — на большее ему не хватало моральных сил. В основном он тратил всё своё время и силы на чтение, так сказать, литературы по профессии, а также исторических и медицинских книжек чисто из-за своего вечного интереса к этим темам. В нём точно умер патологоанатом или судмедэксперт, но теперь он генерал-майор — и в целом, хули жаловаться. Но, заприметив книжку, он почувствовал, будто его током шибануло — и ему просто необходимо было взять её с собой и зачитаться всласть, наверняка умываясь слезами, ведь тут, в отличие от фильма о светлой подростковой любви и хорошего финала — полнейшая аллюзия на Ромео и Джульетту с открытым финалом, где становится понятно, что Ромка-то помер. Марусе эта книга нравилась именно тем, что о ней можно было много говорить; хотя по объему она совсем маленькая, можно даже сказать — крохотная, — но почему-то Марина обожала именно её. И Женя не имел права её осуждать; сам сидел и читал, как маньяков ловить, что ему возражать против любовных романов.       Книжка эта была маленькая, перечитанная ею сотни раз, с кучей пометок на полях карандашом и Марусиными закладками, от чего внутри неимоверно теплело. Словно он сможет провести эти полтора дня в поезде с ней, с такой любимой и ценной — понимать, что она водила пальцами по этим страницам, старательно выводила что-то на её страничках, подписывала, размышляла… Благодаря тому, что книжка была по своему формату маленькая, с мягкой, уже погнутой немного обложкой, она лежала сейчас во внутреннем кармане дублёнки — практически у самого сердца — и этому Боков тоже в очередной раз улыбнулся, затушив окурок о мусорку. Он старательно подобрал все свои пожитки — искренне пытаясь не ебануться на совсем свежем, только появившемся тонком слое снега, под которым уже может быть сюрприз в виде гололёда — и проследовал к входу на вокзал, чувствуя себя от чего-то очень успокоенно. Над словами мамы — про то, что любовь нужна живым — он, наверное, будет думать, опять, следующие лет десять. Мама на прощание сказала ему, что он тугодум. «А шо тугодум-то, мама?» — «А чё, разве нет, Жень?» — и как-то ответных аргументов не нашёл, пожав плечами. Но в глубине души теплилась надежда, что в этот-то раз ему нужно будет поменьше времени на осознание того, что любить и быть любимым он всё ещё может, и, даже если не получится в итоге — то он хотя бы будет понимать, что ему просто не повезло со встречей с этой женщиной. Это куда приятнее осознания, что он потратил всю оставшуюся жизнь на страдание и одиночество просто потому, что не хотел меняться.       Быстро миновав все круги бюрократического ада и придя к нужному пути и поезду, он припёрся в чистилище и показал проводнице билет. Она его спокойно пустила, он забросил в поезд сначала вещи, потом — себя, потом — себя вместе с вещами в нужное ему купе под собственное и тихое «фух бля, чуть не помер». Ему выкупили аж два места — значит, с ним будут максимум двое человек, что явно лучше, чем трое. Мерси, бля.       Когда Боков зашёл в нужное ему купе, он расслабленно выдохнул, увидя, что пока что никого нет. До отправления — пятнадцать минут, и есть шанс, что хоть какое-то расстояние он проедет в полном одиночестве, и это делало его безмерно счастливым — только он, окошко, книжка и больше никого. Чистейшее удовольствие. Кое-как уложив все свои вещи, чтобы в случае чего никому не помешать, достав из рюкзака свою полторашку воды и заранее отложенную купюру, чтобы всучить её милой женщине и спокойно курить себе в тамбуре, никого не трогая и не мешая, он выдохнул и откинулся на стенку, закрывая глаза. Аж хочется вверху поспать — хотя обычно он это ненавидел, как и любой уважающий себя мужик. Но сегодня он уважает себя ещё сильнее и в желаниях отказывать себе не собирается — раз хочется мифического страха свалиться с верхней полки, он его почувствует. Будет жить, как мама посоветовала — как хочет. А хочет он адреналина, хлеба и зрелищ. И курить.       Женя улыбнулся, потянувшись к дублёнке и доставая оттуда книжку, пачку сигарет и коробок спичек, когда дверь купе открылась — и внутрь зашли два парня, один тёмненький такой, с бородой, а второй рыжий, с подобием каре.       «Сука, хуй один поеду». Не мерси, товарищ начальник.       — Добрый вечер, — тёмненький парень мило улыбнулся, рыжий рядом — кивнул, будто немой и здороваться не собирался.       Женя усмехнулся. Колоритная парочка, конечно. Рыжий парень был в расстёгнутом пуховике с практически свалившимся с него шарфом, держал в руках сумку и рюкзак, тёмненький — в пальто и кожаных перчатках, с большой сумкой за спиной (кажется, это был чехол от гитары) и висящем на плече рюкзаке. Первый парень пролезал на койку, стягивая с себя мокрый пуховик, пока второй методично снимал перчатки и старался приветливо улыбаться. Боков кивнул, кладя на стол то, что достал из дублёнки.       — Здравия желаю, товарищи.       Боков уселся на место, не желая мешать пассажирам. У них, в отличие от него, вёзшего с собой полжизни, была одна большая сумка и по рюкзаку — видно, проездом сюда и едут домой. Может, даже необязательно в Петербург. Чехол от гитары тоже не давал покоя — и он искренне надеялся, что играть они тут не собираются, а в чехле что угодно другое — хуй его знает, носки с трусами, сумки другой не было, клад кур гриль, конфетки, порно-открытки. Он теребил книжку в руке и ждал отправления, а ещё — ждал, пока эти двое утихомирятся и станут хоть немного поспокойнее, без своих склок про «Серёж, ну ты прикалываешься, пуховик повесь, а, на мокром потом мне спать, а не тебе» и «Олег, я тебя прошу, сука, не перебивай меня, щас я разберусь со своими вещами». Зато убедился, что рыжий — точно не немой, а просто некультурный. В их разговоры он не вслушивался — сейчас ему не до этого, хоть и тёмненький этот фактурный такой, будто бомбочку-то точно мог бы и провезти с собой. Как раз в чехле из-под гитары. Но он тут — не на службе, и без табельного, и вообще, сегодня — он пиздостраделец с верхней полки. Хоть бы разок в год, на полтора дня — можно, целиком и полностью, безо всякого порицания самого себя и без осознанной милицейско-прокурорской чуйки, «а то хули, шо я, не человек шоли».       Но, в целом, Женя впервые удостоился чести посмотреть, как два человека ссорятся из-за одной сумки. Сумки, внутри которой было не золото, не деньги и не наркота, а грязные шмотки. Он даже не сдержал смешка, когда в лицо, кажется, Олегу прилетела какая-то футболка. «Нам знаешь сколько ехать, а? Полтора дня! Я ж тебя убью через три часа, сука, Волков, ну максимум — к утру. Наслаждайся, пока можешь!». Боков покачал головой, отводя взгляд — дебилы какие-то. Он дёрнулся — спасибо физике — при отправлении поезда и слегка придержался за столешницу, пока поезд набирал свою скорость. Наконец, эти люди уселись напротив него, и он смог нормально разглядеть их лица. Один квадратный и небольшой, другой — больно округлый, худой, но огромный, в целом — вдвоём они как-то гармонируют, даже несмотря на всю эту разницу в своей внешности и комплекциях. Прям напарники. Рыжий был в какой-то футболке, спортивной кофте на молнии и джинсах, второй — при параде, в рубашке, с галстуком и прямых брюках. Женя зыркал — сверкал глазами на обоих — закинув ногу на ногу и держа в руках Маруськину книжку, как единственное, что ему вообще в этом мире было важным.       — Меня Олег Волков зовут, — парень с приятным голосом протягивает Бокову руку, и тот её пожимает, кивая. — Это Серёжа Разумовский. Мы коллеги и едем домой в Петербург.       «Сука, с ними полтора дня хуячиться. Начальник, да за шо?».       — Боков.       Они вопросительно смотрят на него — и он мотает головой, глупо улыбнувшись. Имя же тоже надо, не только фамилию, раз так назвались. Он пожимает плечами, будто бы говоря всем своим существом — ну привычка такая, шо вы доебались.       — Шо это я, действительно. Женя меня зовут. Собственно, Боков, — он кивнул, протянув руку рыжему, и тот нехотя её пожал. Куда он едет, он говорить не видел смысла — увидят всё равно, что им вместе выходить, хули толку. И не спросили.       Женя просто хотел заказать себе чая — чифирчика, желательно, чтоб два пакетика и не разбавлять — и спокойно почитать, молча и без всякой хуеты. Но, как показывает опыт, чехол от гитары и ссоры из-за одной сумки ему тихих полутора дней точно не обещают. Но статистика, может, и наука — но явно не точная, ибо после разобранной сумки всё было чинно и спокойно, и он будет искренне надеяться, что всё так и останется. Он, разувшись, стянув с себя рубашку с привычной наплечной кобурой, хоть пока и без табельного (она у него уже как вторая кожа, если честно), остался в майке с брюками и улёгся на нижней койке, погружаясь в чтение и аккуратно водя пальцами по Марусиным запискам, которые отправляли его в совершенно иной мир — иной от двух его полуторадневных соседей, которые после получаса тишины за час-полтора поездки умудрились не поделить купленную и вонючую куру гриль, повалять в купейной грязи вареные яйца и Олег получил от Серёжи каким-то блокнотом по башке.       Это будет очень-очень, сука, очень долгая поездка. Но пока здесь Марусина книжка — и она его личный катализатор от агрессии на этого рыжего, который Олега донимал — а тот даже не злился, привык будто ко всей поеботе, что он творит. Вот это выдержка.              В купе наконец постучалась проводница — и Женя встрепенулся, приподнявшись на койке, взяв со стола купюру и натянув на своё лицо улыбку. Та что-то пропизднула про постельное белье, про вагон-ресторан и другую базовую информацию, а Женя, покивав и поблагодарив за рассказ «очень важных деталей жизни в поезде», заказал чай и нежно, шёпотом спросил — можно ли будет за купюрочку курить в тамбуре, ведь такая красивая женщина не сможет ему отказать в такой маленькой просьбе, «мы же тут все люди, правда?». Та мило засмеялась, кивнула — сказала, что даже пепельницу ему принесёт, вот это да, вместе с чифирчиком, подгон от бога, честно говоря! — и упорхнула, даже не спросив ничего у двух его попутчиков. Женя внутренне благодарил себя за то, что умудрился остаться обаятельным для женщин, даже несмотря на десять лет полнейшей жопы в жизни.       — Ловко вы, — Серёжа подал голос, впервые в адрес Бокова. Точно не немой, а реально бескультурный. Женя посмотрел на него, склонив голову вбок, и усмехнулся.       — Работа научила таким быть, Серёжа.       Через пару минут у него была и пепельница, и чифирчик, и сахарочек по вкусу — и он поднялся с места, взяв со столика пачку сигарет, засунув в карман коробок спичек и держа в пальцах ласково принесённую могилку для окурков. Аж жить захотелось — в месте, где и покурить можно, и чаёчку попить, и в окошко глядеть, книжку читать. Красота — да и только. Он надевал ботинки, чувствуя, что сейчас ощутит всё удовольствие своей немощной жизни. Ещё бы без соседей…       Его позвал Олег тихим «Евгений», и он обернулся, уже держа в губах сигарету.       — С вами можно… Женя?       — Шото не помню, шоб мы скидывались, — сигарета чуть мешала говорить, и он вынул её изо рта, покрутив в пальцах и держась другой рукой за рукоять раздвижной двери.       Тот замельтешил, но Женя лишь рассмеялся. Молодёжь.       — Ну пошли, чё вы, Олежа. Я ж не жадный.       Тот лишь кивнул, благодарно улыбнувшись, и достал из карманов своей куртки пачку сигарет и зажигалку, следуя за Боковым. Женя встал, оперевшись на стенку, вновь засунул сигарету в рот и прикурил спичкой, затушил её и положил в пепельницу. Он немного вытянул руку с ней — чтобы Олегу было, куда пепел стряхивать, и сигарету тушить, они же приличные люди, к чему им мусорить в вагоне поезда, так приятно дозволённого для неразрешённого курения. Тот тоже закурил и выдохнул дым, смотря в окно. Без этого громкого рыжего с Олегом было стоять даже приятно — было ощущение, что человек он свойский какой-то, из органов, может, или врач. Может, военный. Бокова работа научила людей чувствовать вербально и физически — и он уткнулся лбом в стекло, глянув на Олега. Тот же не отрывал от Жени своего взгляда ни на секунду, затягиваясь.       — А вы-то куда? Не сказали.       Женя усмехнулся, делая долгую затяжку. Нахуй я, Олежа, нахуй, если честно, еду куда-то, блять, как долбаеб, в сорокет…       — Да в Ленинград я, с вами вместе. Хотел, шобы вам поприятнее было жить ожиданиями, когда я выметусь и вы одни останетесь, а оп — и хуй вам, — Женя на «оп» хлопнул о бедро ладонью, держа сигарету в зубах. Олег рассмеялся.       — Ну что вы. Выглядите приятным молодым человеком. Читаете, видел, «Вам и не снилось»? Хорошая книга. А вот фильм мне не так понравился — слишком сильно от книги отличается.       Женя улыбнулся слабо, стряхивая пепел в пепельницу, лишь кивнув. Маруся ему тоже об этом всём говорила. Олег продолжал что-то рассказывать про фильм — что концовку изменили сильно, и книга куда трагичнее получилась, чем кино, и в принципе — про отличия фильмов и книг как феномена, пока Боков докуривал вторую сигарету и лишь кивал, потому что сказать ему особо было нечего, а вот послушать — приятно. В целом, Олег не выглядел болтливым по боковскому чутью, но тут, видимо, тема ему слишком близка, а Женя сейчас слишком пассивен, чтобы слать нахуй — вот и получилось, что один высказался, а второй послушал, находясь в никотиновой прострации. Но главное, что все довольны.       Они вернулись в купе, и Женя присел на своё место, поставив пепельницу с четырьмя окурками на стол, выложив из карманов брюк пачку сигарет и коробок спичек. Он вновь улёгся, в этот раз в ботинках, свесив ноги, начиная читать и погружаясь в Марусины заметки, выведенные учительски-аккуратным почерком, и не мог прекратить улыбаться, видя на полях нарисованные сердечки или спор Маруси с самой собой, так как книжка перечитывалась много-много раз и восприятие менялось, и взгляды на какие-то вещи в книге — тоже. И это грело Бокову сердце так, что в один из моментов он просто уткнулся лбом в книжку, чувствуя, что глаза немного покалывает от подступающих слёз. Эта женщина остаётся единственным, что может вывести его на эмоции и чувствовать своё нутро не животным, а человеческим.       Его соседи же сидели молча — Серёжа, кажется, уснул, а Олег читал «Колымские рассказы». Интересный контраст получается — с любовным трагическим подростковым романом на перекуре и книгой в купе о жизни в Севвостлаге, о ужасной жизни людей — как делят вещи еще даже не умершего человека и погибают на тяжелых физических работах от изнеможения. Забавный этот Олег, конечно, персонаж.       Спустя где-то час Боков положил закладку на трети книги — читать у него получалось очень быстро. Цитата про уровень гемоглобина главной героини — «для того чтобы умереть, много, а чтобы жить, мало» — кажется, описывает последние десять лет его жизни. Ведь он, как никак, без жены, жить продолжал, и даже был полезным — матери своей, городу, милиции, прокуратуре, в какой-то степени даже стране, вот и получается, что много потеряет, если умрёт. И жить при этом — причин мало — ведь главная его причина для того, чтобы не помереть, уже десять лет как погребена в землю, и свет её глаз по утрам его не встречает никак, кроме воспоминаний. Но жить он продолжает — может, тоже гемоглобин злую шутку с ним играет, хуй его знает. Боков тихо поднялся, взяв сигареты и спички. Он достал две штуки из пачки — одну взял в зубы, вторую спрятал за ухо, чтобы было чуть удобнее стоять с этой дрянной пепельницей. Олег зыркнул из-под книжки карими глазами и положил её страницами вниз, на стол, и молча поднялся за Женей, прихватив могилку для окурков. Он усмехнулся и покачал головой, придерживая парню дверь. Может, не так уж и плохи будут эти полтора дня в поезде — курят, молчат и читают с редкими недовольными выбросами рыжего Разумовского. Когда Волков подошёл к двери и практически вышел из купе, его окликнул проснувшийся товарищ.       — Ты куда, Олег?       Женя наблюдал за ними, держа сигарету в зубах. Олег обернулся на Разумовского, растянув губы в улыбке, достаточно нежной и доброй — и Боков склонил голову вбок, ожидая принятия какого-то решения. Волков подал голос, делая шаг за дверь и придерживая её ногой.       — Курить я, Серый. Сейчас приду, не ной.       Они проследовали к тамбуру — и расположились на местах, в каких уже были. Единственное — Волков протянул зажённую зажигалку к чужим губам (между прочим, зажигалка-то — с Гагариным, редкая!), позволяя Бокову от неё прикурить и не тратить спички, на что Женя лишь благодарно кивнул, затягиваясь табачным дымом. Он посмотрел в пол, выдыхая через нос.       — А вы чего со спичками ходите-то? Зажигалки же в ходу.       — Да привык, шо мне. Двадцать лет курю со спичками — ещё столько же буду.       Волков ненадолго замолк — Женя подумал, что диалог наконец закончился, и прикрыл глаза, прижавшись лбом к стеклу. Но Олег подал голос, заставив Бокова глаза вновь открыть.       — Это сколько же вам лет?       — Сорок один через месяц будет. А шо, волнует тема возраста?       Олег удивлённо поднял брови, стряхивая пепел. Он буркнул и начал рассматриваться в лицо Бокова, освещённое жёлтым светом тамбурной лампочки. Женя-то свои изменения прекрасно видел — не поправился, а наоборот, ещё сильнее обдрищал, потому что не жрал нихуя, мышцы все в нулину. Морщины проступать начали, впадины под глазами почернели и, в целом, могли бы выступать хорошими мешками под картофель или погребом для вина — но в остальном он со своих тридцати практически законсервировался. С чего ему меняться, если и жизнь его — как день сурка? Здесь, что уж — время его щадило. Хоть где-то, сука. Мерси. Волков ещё немного помолчал, а затем, держа сигарету в зубах, выдал:       — Я бы дал вам максимум тридцать… эээ, три.       Женя прямо-таки засмеялся, мотая головой и сводя взгляд в пол. Ну льстить Олежа умеет, конечно, и чего греха таить — ему приятно. Правда странно, что мужик оценивает, но с другой стороны — почему бы и нет? Дамы-то часто ему говорили, что он ничего такой и мог бы перестать страдать уже, но он на это лишь отмахивался. Будут за него ещё бабы решать, конечно, что ему там делать. Он сегодня — пиздострадалец с верхней полки, готовый к комплиментам от странных мужиков-соседей по купе с чехлами от гитары. Но то, что ему до этого есть какое-то дело, или, не дай бог, приятно стало от такого замечания — он в жизни не покажет. Он облизнул губы, затягиваясь сигаретой, и выпрямил спину, прижавшись к холодной металлической стенке тамбура.       — Вас врать то, Олежа, кто учил?       — Зачем врать? Вы очень хорошо выглядите, — Олег пожал плечами, — повезло с генами. Скажите маме с папой спасибо.       — Обязательно передам, шо ты им благодарен.              Олег улыбнулся и замолчал, оставив окурок в пепельнице. Боков и сам не заметил, как перешёл на ты, но Олега, вроде, всё устраивало. Свободной рукой он достал из кармана пачку, зубами вытащил сигарету. Убрал клад с сигаретами на место и достал зажигалку — вновь прикуривая. Женя тоже окурок потушил, и потянулся за второй сигаретой, — той, что покоилась за ухом, — и история с прикуриванием Бокову зажигалкой повторилась, уже куда более привычно, и, будто бы, даже уже совсем приятно.       — Ты подумай над зажигалками. Это удобнее, чем спички.       Спустя небольшую паузу, Олег добавил:       — И молодит.       Женя вновь усмехнулся, упершись виском в стекло и выдыхая дым в сторону Волкова. Он обязательно подумает над его предложением.       Дальше ночь была спокойной, без эксцессов. Они покурили, вернулись в купе — Волков разделся, оставшись только в трусах и полез на верхнюю полку, взяв «Колымские рассказы» в зубы. Потому что на нижней уже расстелился Серёжа — и даже постелил верхнюю полку Олегу, и спал спокойным сном, отвернувшись к стенке. Боков вздохнул, жалея, что ему никто не поможет справиться с постельным бельём. Всё самому делать, что уж теперь. Он посидел еще полчаса, смотря в окно, напевая под нос «Последнюю поэму» из фильма по книжке, и чувствовал успокоенную на сердце, нежную тоску — разглядывая в ночном небе небольшие, практически невидные точки звёзд, припорошённые снегом голые деревья, дома-деревни и дома-муравейники. А в голове — лишь только «в полночь забвения на поздней окраине жизни твоей — ты погляди без отчаяния — вспыхнет ли, примет ли облик безвестного образа, будто случайного?». И так хотелось, чтобы образ этот появился — нет, не копия Маруси, не замена её, ни в коем случае, и, если честно, даже необязательно любовь — а новые люди, близкие по духу и взгляду, такие, что позволят Жене не засыпать с ощущением полной безнадёжности и желанием не просыпаться. И отчего-то в голове в эту ночь казалось, что всё ещё исправимо, не всё ещё потеряно и он в целом-то ещё не плох — и, наверное, Маруся бы гордилась им за такое восприятие сегодняшнего дня. Но точно дала бы пиздюлей за то, что десять лет до этого были просраны вусмерть. Его мама редко ошибается: он и правда тугодум.       В целом, Женя довольно быстро управился с постельным бельём. Выпил несколько глотков чая, оставив основное на утро, полирнул это дело несколькими глотками воды из бутылки. Снял наручные часы, положив их рядом с кружкой. Закинув на верхнюю полку книжку, закинулся туда и сам. Очень долго не мог улечься — что-то всё мешало, впивалось, кололось. Он крутился по и без того не очень большой полке, а потом — как обычно, забил хуй, лёг на спину и уложил на свою грудь книгу. Он был уверен, что почитает ещё немного, но положив на «Вам и не снилось» руку, быстро уснул, большим пальцем водя по срезу — желая, что Маруся хоть как-то осядет на кончиках пальцев сквозь страницы её любимой книги.

      ***

      Проснулся Боков тогда, когда солнце начало слишком назойливо светить в окно. Он на импровизированной кровати даже никак не изменил своё положение — и проснулся, сжимая в руках Марусину книгу. Он присел, кое-как влезая и смотря вниз. Олег уже ел какие-то бутерброды и бубнил с набитым ртом «доброе утро, Евгений», а Серёжа теперь сам читал волковскую книжку — может, моментом каким-то делился. Серёжа лишь сверкнул глазами и кивнул, как бы говоря «доброе утро». Всё-таки он максимально некультурный парень.              Женя потёр глаза, аккуратно слезая с верхней полки. Олег кивнул на вторую тарелку с бутербродами, продолжая совершенно игнорировать манеры и говорить про «это вам, Евгений, поешьте». Некультурщина — это у них с Серёжей общее. Боков натянуто улыбнулся, благодарно кивая — достал из одной из сумок какое-то полотенце, которое мать впихнула в последний момент, и собирался пойти умыться. Олег окликнул его на выходе из купе, на этот раз, слава богу, окончательно прожевав бутерброды.       — Ты когда курить пойдёшь, меня с собой возьми, Женя. Тут как раз остановка на пятнадцать минут будет, хоть как белые люди, на улице покурим.       Волков улыбался. Боков лишь кивнул, закинув полотенце на плечо, обулся и проследовал к импровизированной ванной комнате в поезде. Он долбоеб и забыл взять зубную пасту, но кто-то тут оставил почти полный тюбик — и он воспользуется, вместо щётки используя собственный палец. Кустарные условия, хули. Не хотите делиться? Забирайте. Он быстро закончил, вытерев лицо полотенцем, и вернулся в купе. Серёжа уже ел какую-то шоколадку, а Олег крутил в руках пачку сигарет, будто бы ожидая Бокова всем своим существом. Женя усмехнулся, повесив полотенце на крючок, после — натянул на себя рубашку — в одной майке, наверное, в начале декабря всё-таки будет холодновато, и кивнул Олегу, взяв со стола сигареты и спички — а Волков уже тянулся за пепельницей, чтобы опустошить её от окурков в уличную мусорку. Волков был одет, как вчера — только рубашка была не застёгнута, а под ней — майка, как у Жени. Когда они подошли к выходу из вагона, поезд остановился — сегодня они как-то идеально ловили время, хоть Женя и проснулся двадцать минут назад — и они вышли из поезда, закуривая. Всё прошло без особых разговоров — Волков был сонный, хотя и проснулся явно не десять минут, Женя — недостаточно проснувшийся и, как всегда, совсем невыспавшийся, но тройка сигарет залетела в обоих на ура. Единственное — Волков спросил, не холодно ли Жене, на что Боков, выдыхая дым, пробубнил, что южным мужчинам никогда не холодно. Олег рассмеялся в очередной раз, а Боков лишь улыбнулся, туша окурок об урну. Они вернулись в вагон и уселись на свои места, когда поезд уже двинулся вперёд.       Женя пододвинул к себе тарелку с бутербродами, ещё раз пробубнив «спасибо». Он съел их вместе со вчерашним холодным крепким чаем, пока поезд набирал скорость, а Олег и Серёжа шептались о чём-то своём, во что у Бокова вслушиваться особого желания не было. Он бездумно жевал хлеб с колбасой и сыром и смотрел в окно — как постепенно за ним снега становится всё больше, как меняется ландшафт, как по-другому смотрится его любимая страна в, казалось бы, не таком далёком расстоянии от его родного дома. Необъятная страна — всю, наверное, не объехать. Вновь сделав глоток чая, доедая последний кусок бутерброда, он облизал губы, усаживаясь немного удобнее и отодвигая тарелку, смотря на Олега и Сергея.       Олег уперся головой в стену и, кажется, практически засыпал. Серёжа продолжал читать «Колымские рассказы», видимо, от скуки сворованные у товарища. Правда товарищу теперь делать было нечего — и тот находился в царстве Морфея. Они с Сережей посмотрели друг другу в глаза, и Женя начал теребить в руках свой висящий на ниточке на шее крестик, склонив голову вбок.       — Вот объясните мне, Евгений. Что приятного в курении?       Женю вопрос слегка поразил и он усмехнулся, отпуская крест. Он положил обе руки на стол, решив снять кольца, чтобы размять руки — положив аккуратно обручальное и подаренное Марусей на его двадцать пятый день рождения украшения, начал разминать пальцы и водить по коже подушечками пальцев — для успокоения собственной души и нервов. Он пожал плечами, а после ответил:       — Всё, Сергей.       — Ну… Воняет же потом.       Боков надел кольца на их законные места и потянулся к наручным часам. Он застегнул их на запястье, и, смотря Серёже в глаза и приподнимая брови, сказал первое, что пришло на ум.       — А пусть твой друг почаще моется, если тебя это так заботит.       И вот, некультурщина передаётся по воздуху — ведь Женя сам взял и перешёл на «ты».       Серёжа улыбнулся, даже издал неловкий смешок — Женя натянуто улыбнулся. Он откинулся назад, закрывая глаза и складывая руки на груди, по ощущениям — погружаясь в лёгкую дрёму. Перед глазами мелькали цветные пятна из-за светящего в лицо яркого, но уже негреющего солнца. Ему бы хотелось протупить весь день и ничего не делать, кроме как курить, читать книжку и пялиться в окно. И он надеялся, что его соседи по несчастью захотят заниматься примерно теми же вещами. Женя чувствовал себя странно после диалогов с Олегом, после просто так сделанных ему бутербродов — он их сразу же съел, хотя, хрен знает, может, там отрава или ещё что. Но Боков об этом не думал — и не собирался думать. Он здесь и правда — не на службе. Для этих двоих — он просто хмурый мужик с верхней полки. А Волков просто, видимо, приятный и воспитанный парень, готовый делиться. С момента, как он согласился на переезд в Санкт-Петербург, он удивлял самого себя: он в целом стал более лояльно и добро относиться к людям после смерти Маруси, потому что ценность жизни начала ощущаться физически — даже самых отпетых ублюдков. Женя хотел бы им не быстрой мучительной смерти, а долгой, наполненной страданиями за содеянное, жизни. Конечно, Боков сомневался в том, что у ублюдков разного рода есть совесть, но надеялся, что хотя бы в моменты, когда стоишь перед судом, что-то в сердце гнили ёкает. Но сейчас, находясь в поезде с двумя незнакомыми ему людьми, которые проявили к нему подобие заботы — ему хочется перестать хмурить брови и даже улыбнуться. Складывается такое ощущение, что Женя и правда дал себе некий зелёный свет этим переездом в другой город, в какой-то степени — решил начать заново жить. Единственное, что его немного расстраивает — что додумываться до этого пришлось десять чёртовых лет. Но осуждать себя он не может — как тут жить, когда человек, ради которого ты и пытался на этом свете что-то делать, лежит в земле, пока ты по этой земле ходишь. И Боков искренне хотел, чтобы ходил он по ней не зря.       Серёжа голоса больше не подавал, а Боков очнулся от импровизированного полусна, проведённого в размышлениях, спустя полчаса, неожиданно и резко для самого себя. Он потёр глаза рукой, молча взял книжку в руки и улёгся, продолжая читать ровно с того места, на котором он остановился. Разумовский продолжал читать, Олег — спал. И это было одно из лучших и спокойных начал дня за последние десять лет.       Оставшееся время в поезде прошло очень тихо — с редкими разговорами, заказом еды из вагона-ресторана и прекрасным покуриванием в тамбуре. Пепельница была заполнена практически полностью — с каждым совместным походом в курилку они курили на одну сигарету больше, и Жене даже пришлось залезать в одну из сумок за новым блоком сигарет. Большую часть времени они просто молчали и читали, каждый своё — и почему-то Жене это нравилось. Он точно не ожидал такого соседства в поезде, особенно после номера с курой гриль и делением сумки — но, кажется, именно оно ему и было нужно. На работе в Ростове он прекрасно понимал, что для людей он — начальник, и с начальником — просто так не попиздишь, ты его боишься или уважаешь — и пытаешься угодить. А здесь эти молодые парни не знают, кто он и что он, и им просто почему-то вместе комфортно. Даже Разумовский присоединился на пару покуров в тамбуре, пусть и не куря сам — они с Олегом спорили о «Колымских рассказах», и Женя не мог не вступить в этот разговор. А затем они продолжили развивать эту тему: например, Волков спрашивал у Бокова, что он думает про сталинские репрессии, развал страны с тройным "какую же страну проебали!" возгласом. И об этом всём они даже неплохо переговорили на одной из остановок, стоя на уже заснеженной станции намного ближе к Петербургу. Совсем скоро им нужно было на выход; они приезжали в Питер к десяти часам утра, а курили на снежной с разговорами про Колыму, союз и ностальгию — в четыре. Когда вернулись в вагон, быстро всё собрали и оделись. Женя убрал книгу, дочитанную за тройку часов утром, в карман дублёнки, и слабо улыбнулся, погладив её через ткань. Марусины заметки намного лучше этой книги, конечно. Он сел на место — и взгляд зацепился за чехол от гитары. Женя не стал спрашивать, почему Олег решил не играть на ней — но вплоть до десяти утра, пока его соседи дремали, он смотрел в окно и под нос напевал «Последнюю поэму». Он не слушал эту песню, на самом деле, давно — но текст на подкорку въелся, особенно — нежным голоском Маруськи, которая напевала её в практически любой удобной и неудобной ситуации. И от этого Женя искренне хотел разрыдаться.       Его глаза немного покраснели, и он смотрел в окно, размышляя над словами матери на кладбище. И, по сути, эта песня — ведь практически о том же, о чём она говорила: с прошлым нужно уметь расставаться. Но расставаться — не значит его забывать; это значит помнить, но создавать новое. И Женя искренне хотел это новое создать. И увидеть в этом облике образ случайный — ему очень хотелось. И поглядеть, не осталось ли в нём что-то, кроме страдания по любимой супруге. Он сморгнул несколько слёз — и утёр глаза, утыкаясь лицом в ладони.

Смерть побеждающий вечный закон — это любовь моя

***

      Из поезда он вышел, как в тумане. Они с Олегом и Серёжей как-то разделились практически сразу — но Боков этому особо и не расстраивался. Они определённо станут для него каким-то приятным воспоминанием, как первый приятный социальный контакт на пути к Ленинграду и, возможно, новой жизни. Женя, выйдя с вокзала со всеми своими пожитками, закурил и любовался памятником «Город-герой Ленинград». В Петербурге уже было снежно — лежало подобие сугробов, здесь, в центре города — больше похоже на серое грязное месиво, небо, затянутое облаками, спешащие повсюду люди. С неба шёл снегопад, красивый, хлопьями, почти как в Ростове — но если в Ростове он быстро таял, застревая, чаще всего, только в волосах, то здесь оставался и на одежде, и на меховых воротниках и шапках, и на асфальте. Даже сам Женя чувствовал, что его короткие волосы неплохо припорошило снежком. И Боков чувствовал себя спокойно во всём этом, казалось бы, хаосе; было ощущение, что это поможет ему как-то справиться с десятилетним застоем во всём и вся, что можно было назвать «жизнью». Не хватало именно… суеты? Новшеств? Погружения в новый быт? И Боков, найдя глазами мусорку, кое-как подошёл к ней, чтобы выкинуть окурок — поскользнулся и практически упал, но смог удержаться на ногах.       Да уж. Ленинград встречает его с распростёртыми объятиями. Действительно — жизнь.       Он смог достаточно быстро найти мужика на Волге, который довезёт его до его нового дома. Загрузив все вещи в багажник и оставшись только с рюкзаком, он достал из него паспорт, оттуда — бумажку с адресом, и продиктовал ему. Тот кивнул, сказал, что ехать по пробкам будут где-то час — Боков лишь кивнул. Усевшись на переднее, пристегнулся, откинув голову назад, и практически всю поездку и проспал, так как в поезде был занят — разговорами с соседями и страданием. Поблагодарив, заплатив и вытащив все свои вещи, проследовал к подъезду — или, как говорится, парадной — своего нового дома. Он оглядел высокое панельное здание и радовался тому, что здесь уже есть лифт. Ибо квартиру ему выдали, сука, аж на пятом этаже — и ходить туда по лестнице он бы, конечно, выдержал, но не сегодня — когда сорокалетние пожитки так сильно заставляют его плечи ныть. Особо он никуда не всматривался — поднялся по небольшой лестнице к лифтам, нажал на кнопку, зашёл в кабину лифта, увидев в зеркало своё замученное лицо — криво и натянуто улыбнулся — нажал на необходимую кнопку — закрыл глаза и выдохнул. Хотелось по-человечески и в одиночестве посидеть, потупить, посмотреть в стену и больше ничего не чувствовать — ни по отношению к себе, ни по отношению к погибшей жене, ни к новой жизни. За эти полтора дня в поезде он не по человечески вымотался и осознал это только сейчас. Отвык от социального контакта, тем более — с незнакомыми людьми, тем более — настолько плотного и не связанного с работой и поимкой мудачков. Хотелось завалиться хоть на пол и лежать, надеясь, что вырубит надолго. Но это вряд ли — ему уже завтра на работу, со всеми знакомиться и вступать в новые обязанности. И, даже несмотря на усталость, эта мысль заставляет его немного улыбнуться, когда он нашёл во внутреннем кармане дублёнки ключи и зашёл в свой новый дом.