Вернутся к фанфику

POV Тома (Thistle thorn)

9 июня 2024, 22:42
      Завязываю твой галстук: белый и пышный, «фата невесты, ну», морщился ты, пока я перебирал гардеробную.       Канючил: «можно мы не пойдем?».       Попытался сжечь взглядом комплект одежды: нижняя рубашка, жилет, шелк мантии оглаживает пальцы, рядом с узкими ботинками – змеи шнурков.       — Может, мне нравится тебя одевать, — бросил я, сняв с вешалки галстук: действительно пышный, он лентой обтягивал твою шею, чтобы разместиться в вырезе жилета ворохом складок.       — Обратное тебе нравится, — рассмеялся ты, болтая ногами на своей кровати под звездным узором полога.       Уже просматриваешь на неприятном досуге документы родительского управляющего, летаешь во взрослой лиге, самый младший в свои двадцать один, а всё равно ребёнок. Иногда такой же, какой сел под шляпу десять лет назад – и скривился, мгновенно отвергая её вердикт.       — Я посетил все твои матчи сезона, — парировал тогда я. — Ты выдержишь один вечер.       — Ради тебя, — патетически приложил ладонь к груди ты.       Ты кругом прав: мне действительно нравится тебя раздевать. Но и облачать в статусное, скользить пальцами по вышивке, приглаживать волосы, игнорируя их непокорность и искры в твоих глазах – тоже.       Тем более что за фату невесты можно мстить: невзначай положить ладонь на шею, где нашу кожу разделяет полоска ткани и так заманчиво учащается твой пульс, опуститься на колено, застегивая нижние пуговицы жилета, улыбнуться снизу вверх темной зелени твоих глаз. Ты однажды сказал, что это греховно притягательное зрелище; что ж, я пользуюсь всем, что ты мне даешь.       Взглядами. Связями. Вздохами. Стонами.       Сейчас, безмятежно улыбаясь и отводя взгляд от твоих губ, я забираю только первое. Ты ещё не знаешь, что этим вечером я сорву джекпот. Заранее томишься от скуки.       — Пора, — предупреждаю я, поднимаясь с колен.       Через два каминных перемещения у тебя всё ещё не успокоился пульс, а я уже показываю пригласительное магу на входе. Улыбаюсь полумраку коридора, закрытого тяжелыми шторами, проскальзываю внутрь. Твои пальцы едва ли касаются моих: компромисс между независимой натурой и тем, что ты залез бы под мою кожу, если бы мог. «Ты уже в костном мозге, — порой шучу я, — и я его выдеру, если не прекратишь паясничать».       Ты намертво застрял в сердечной мышце, двенадцати унциях сжимающейся плоти, и ещё в душе, но об этом мы вслух не говорим.       Сейчас тоже не говорим. Зал похож на лабиринт: баррикады столиков и кресел, завешенные альковы и те, окна в которых показывают города мира, все в сумерках и огнях; помимо этого, из источников света только люстры: хрустальные, грандиозно-размашистые, они исчеркивают пространство преломленным светом. Когда я смотрю на тебя, кажется, что мы под водой: на твоей щеке танцует свет, глаза яркие, губы поджаты – сирена, вышедшая из моря и сдерживающая свою песнь.       Запоешь, моя прирученная птица. Но не сейчас: время обмена любезностями с немногочисленными знакомыми. Это не то место, где могут оказаться твои друзья, зато сюда заходят мои.       — Так что ты тут хотел? — открываешь рот ты на втором круге по залу.       Мы фланируем, уже подхватив шампанское; я показываю на города: Париж, Токио, Мельбурн. В большинстве мы уже были. Ты не стонал под моими руками разве что в Греции: каникулярная поездка с твоими родителями, слишком короткая, чтобы урвать время на уединение, к тому же со взбалмошным крестным. Он то прыгал по руинам, то ухмылялся проницательно-знающе, потягивая алкоголь в неуместные девять утра, то однажды заволок меня в проулок, якобы показать необычную статую, и устроил разговор о пестиках, тычинках и презервативах.       Я справился с выражением лица только потому, что твой отец уже пространно рассуждал насчет птиц и пчёл, забирая нас с неофициального выпускного пятого курса. Формальной причиной было «они не могут быть настолько трезвыми, чтобы назвать адрес камина, Лили, это же выпускной», неформальной, как оказалось, раннее появление и взгляд на твою шею.       Тогда я невинно поулыбался. Твой отец – в отличие от множества взрослых вокруг – не придерживался линии «мало что родословная у него не удалась, так он ещё и парень! как же наследники в каждый дом? радость внуков?», хоть и смотрел на меня так, что было понятно: распущу руки слишком демонстративно – отрежут. И лишат карьеры. Второе страшнее.       Твоя мама же меня любит. Я возвращал тебя к десяти, в застегнутой чистой рубашке желал хорошего вечера, вежливо целовал в щеку; ты невинно улыбался, как жрица Афродиты, и ничто не выдавало: едва ли час назад ты едва мог выговорить свое имя, зато я повторял твое – неистово, негромко, прикусывая кожу и оттягивая волосы. Заклятия, избавлявшие от синяков, мне пришлось выучить сильно раньше и не поэтому, но скользить палочкой по твоей коже – лучшее их применение.       — Том, — останавливаешься ты.       — Прости, — рассеянно отвечаю я. — Думал.       — Над тем, что ты хотел? — с подозрением уточняешь ты.       А глаза хитрые, потому что уже знаешь мой ответ:       — Кого, дорогой, — всё равно озвучиваю я.       Придвигаю к твоим губам свой бокал. Ты пьешь, запрокинув голову, сглатываешь: под полоской галстука дергается кадык. Едва держусь, чтобы не укусить кожу под челюстью. Я ещё не нашел то, о чем мне говорили, но оно и не могло быть на виду.       Пройти сюда может почти любой, но секреты этого места, как и везде в магическом мире, открываются только знающим. Я указываю ладонью с пустым бокалом на Эйфелеву башню, мерцающую иллюминацией так, будто её начертили золотой тушью на бумаге цвета индиго.       — Может, я хотел показать тебе пейзаж?..       Ты фыркаешь, не купившись на слабую ложь.       — Ведь я его не видел.       Париж – практически соседняя деревня: и да, с этой стороны пролива о французской столице пренебрежительно отзываются так.       — Тогда ты был занят, — мурлыкаю я, отставляя бокал.       Моим членом в твоем горле, засунутым так глубоко, что ты раскраснелся, сидел с опухшими губами, спермой на горящем лице и мокрыми ресницами: я потом сцеловывал эти слезы, пока ты хрипло отказывался идти в забронированный ресторан.       Краснеешь ты разве что в такие моменты, физически не способный дышать: с членом в горле, с пальцами на шее, с ошейником, кольцо которого тоже сжимаю я. Вот и сейчас поводишь плечом, улыбаясь с очарованием античной гетеры:       — Сейчас я тоже занялся бы чем-то интереснее.       Ты тянешься к подплывающему подносу выстроенных уровнями бокалов, но я щелкаю языком, продолжая смотреть в окно, и ты опускаешь руку. Кровь уже оттекает от мозга: ты податливый, послушный и почти не брызжешь сарказмом только тогда, когда готов распластаться на ближайшей поверхности.       Или около. Или за. Или под. Если бы мы вели список мест, случаев и не-постельных-потому-что-где-попало изысков, тот французский балкон пятого этажа оказался бы среди скучнейших. Иногда кажется, что у тебя нет пределов и охотно отзываешься на что угодно: то усмехаешься мне на мероприятии с пробкой и последствиями ночи внутри, то быстро вбиваешь в столешницу случайного мотеля – наследнику богатой семьи взбрело в голову проехаться по США.       Наследник большую часть времени качественно притворялся беззаботным, но носил в себе столько демонов и теней, что едва справлялся. То, что ты доверил ключи от их клеток мне, отпускал весь контроль, прикрывал глаза, исполняя команды, восхищало – и возбуждало. Твои темные стороны только мои: я цепляюсь за них пальцами, запрокидывая голову, вытряхиваю из тебя вместе со стонами, целую в острый нос перед сном.       Вид тебя, невинно убирающего ладонь от алкоголя, опустошил уже мой разум. Наконец замечаю альков с двумя шторами.       — Сам предложил, — улыбаюсь я, придерживая твоё запястье.       Как будто у тебя был выбор. На последних трех матчах ты был среди участников: можно потрогать только взглядом, и то через омнинокль, мельком, настолько быстро и непредсказуемо ты носишься.       Бархат шторы цепляет плечо, я стряхиваю это одностороннее объятие. Ты идешь первым: любопытен, как и всегда, почти бессмертен в своем желании влезть во что-нибудь необычное.       Коридоры длинные и извилистые, но вдоль стены вьется красная мойровская линия-нить. Наши щегольские ботинки стучат по полу, настолько темному, что цвет не разобрать. Ещё одна арка – и, когда шторы шелестяще смыкаются за нашими спинами, я знаю, что выход закрыт прочнее банковских сейфов.       — Музей? — вскидываешь брови ты.       Не задерживаешься: уже обходишь комнату, любопытно дотрагиваешься до тканевых обоев, кованого сундука размером с небольшого гиппогрифа, картинных рам. Здесь нет ни портретов, ни даже фигур людей на краю пейзажа. Мебели много, и это действительно похоже на выставку: кушетки, резные стулья, приземистые журнальные столики, распиханные вдоль стен так плотно, что это почти аляповато. Разве что нет лент, которые так тебя раздражают в музеях.       «Я люблю трогать прекрасное», всегда говоришь ты. К звезде удачи музейных работников, меня ты считаешь прекраснее экспозиций – и готов уйти от детализированных макетов, не ощупав их со всех сторон.       Центр комнаты украшает портшез: французская роскошь, то ли карета, то ли кресло, плотно обнесенное стенками, чтобы носить монарха на руках было сподручнее и он мог сидеть. Багровые шторки на его окнах задернуты, дверца приоткрыта. Есть ещё несколько улучшений, но вряд ли ты их заметишь: никогда не рассматривал оригинал, ты и в хогвартских каретах неуютно ежился, жалуясь на тесное пространство. В такое, где при посадке на стул локти уже упираются в стенки, а закрытая дверца заблокирует и ноги, тебя не запихнуть и силой.       Но мне не нужно применять силу: не к тебе, одному из немногих равных. Не тогда, когда это только первая из комнат, хоть второй двери пока и не видно. Я перебираю пузырьки, выставленные на подносе на ближайшем столике: хрустальные розы, лилии, затесавшийся шотландский чертополох с переливающимся содержимым. Щурюсь. Мне посоветовали вытянутый двумя стрелами цветок, жидкость в нём цвета тыквы, вязкая и слегка соленая на вкус. Глотаю, протягиваю тебе остатки:       — Выпей.       Ты вскидываешь брови, но не задаешь вопросов: умный парень. Тут же рушишь впечатление репликой:       — Не музей.       «Не совсем», безмолвно соглашаюсь я, улыбаясь шире. Ты опускаешь флакон, переступаешь с ноги на ногу, смотришь задумчиво в никуда, прислушиваясь к ощущениям.       Для них ещё рано, но я ничего не говорю, а ты слишком давно со мной знаком, чтобы спрашивать. Твое беззаветное доверие горит в моей крови. Ускоряет скользящие шаги. Ты тянешься целоваться первым: поднимаешь голову, касаешься уголка моих губ, целомудренно держишь за руки. Губы сухие и теплые, щеки выбриты до синевы, пышные манжеты касаются кожи моих ладоней: ты очень красивый. Провожу языком по твоим губам, но отказываюсь углублять поцелуй: только забираю одну из рук, кладу между лопаток.       Касаюсь губами долго-долго, чувствую сбитое дыхание, клокочущий так, что можно ощутить ладонью на спине, пульс. Ты переплетаешь наши пальцы, шагаешь ещё ближе, запрокидывая голову. Это едва ли можно назвать поцелуем: просто нежность, сконцентрированная в физическом эквиваленте.       Пока я не хватаю тебя за волосы, кусая за нижнюю губу. Не вторгаюсь языком, пробегаясь по зубам, тыкая тебе в щеку изнутри: ты смеешься в поцелуй, хотя хватка в волосах должна быть болезненной.       Дотрагиваюсь кончиком языка до твоего носа, вызывая новый взрыв смеха. Пока он не затих, приближаюсь к уху: и тут ты дрожишь уже от другого.       Галстук, который я так долго завязывал, поддается за дюжину секунд. Падает к твоим ногам. Кажется, я даже наступаю на него, оттесняя тебя к дивану у стены. Он старомодный и маленький – низкая спинка, узкое сиденье, – мы путаемся в ногах и почти садимся мимо, но наконец вот: ты подо мной, уже тяжело дышащий и с блестящими губами.       Выдыхаешь мне в лицо, стоит завести твои руки за голову, зафиксировать запястья:       — Так что за зелье?       — Кончишь нескоро, — обещаю я, возвращая зубы к твоей шее.       — Мерлин, — проговариваешь ты рассеянно-дрожаще: то ли от укуса в любимую точку, то ли от предвкушения.       Период первых неловких «мы ещё даже толком не начали, а оба уже» закончился давно, и даже твое признание, о чем именно думал, чтобы не спустить от первого касания, случилось годы назад; ты знаешь, что это «нескоро», ради которого потребовалась стимуляция, продлится часы.       Твои глаза – потерянная малахитовая кожа, твоя кожа – молочный шелк. Ты часто шутишь над моей поэтичностью – но ты, моя муза, в ней и виноват.       Твоя шея вся в розовых следах, когда я возвращаюсь к лицу. Снова скольжу нежно, едва ощутимо: щеки, скулы, вернуться к губам, провести языком вдоль линии роста волос на висках. Тебе не дернуться подо мной, не потереться, не извернуться: только терпеть нежные касания и жесткий хват на запястьях.       Знаешь, что просьбы и даже мольбы не сработают: я не ускорюсь. Шипишь от укусов, громко выдыхаешь от поцелуев. Всхлипываешь мне в губы, стоит объединить все: мои ногти впечатаны в твою кожу, мои губы – в твой рот, я – в тебя, коротко двинув бедрами и тут же отстранившись.       — Мне нужно, чтобы ты сел туда.       Твой взгляд в сторону портшеза почти панический. «Почти», потому что ты все ещё слишком много думаешь. Ведь ты на самом деле не любишь замкнутые пространства.       — Пожалуйста, — мягко добавляю я.       Ещё раз качаю бедрами. Ты закусываешь губу, откидываешь затылок к стене, смотришь на меня умоляюще и безмолвно.       — Гарри, — строже повторяю я.       Поднимаюсь, тяну за руку, как ребёнка. Обнимаю за плечи. Подталкиваю, сомневающегося, медлящего.       Останавливаюсь, только когда наши силуэты отражаются в каретных стеклах. Моя эрекция прижата к твоему бедру, обтянутому штанами: возмутительно, что мы еще одеты. Исправляю это недоразумение, начиная с твоей рубашки. Пальцы едва дотрагиваются до напряженного тела, ты каждый раз вздрагиваешь. Звенит ремень. Шуршат упавшие на пол штаны.       — Том, — низким голосом говоришь ты, — Я не…       С хлопком бью тебя по губам, оставляю ладонь на лице. Ты трясешься в моих объятиях, не обращаешь внимания на прижатый к ягодицам член: он стоит тверже, чем ты.       — Ты да, — бескомпромиссно говорю я.       Ты «да» на всё, что я скажу. Всё, что мне хочется с тобой сделать. Ты не в курсе, что существуют тормоза, хотя стоп-слова, стоп-действия и даже стоп-мысли мы обговорили много лет назад.       Ты не воспользовался ими ни разу – но, целуя твой затылок, я начинаю думать, что сегодня могу услышать впервые.       — Там нет воздуха, — придумываешь аргумент ты.       — Я за тобой прослежу, — успокаиваю я. Глажу твои губы кончиками пальцев. Убираю, когда ты пытаешься облизать указательный: отвлекающие маневры не сработают. — На трон, ваше величество.       — У вас большие запросы, принц-консорт, — бормочешь ты, все-таки двигаясь.       Опускаешься в кресло так, будто там гнездо гадюк. Действительно цепляешь локтями стены. Подтягиваешь ноги. Могло бы смотреться нелепо, но твой член пачкает смазкой живот, глаза блестят – когда успел распсиховаться почти до слез? – и ты такой красивый, всегда красивый.       Смотришься, как ребенок в чулане, когда я без предупреждения толкаю дверь. Шторки задернуты. Ты не видишь меня: только сидишь на шершавой обивке, явно пытаясь разглядеть, где дырки для воздуха.       Они есть, пусть ты и не заметишь. И, несмотря на мерцающую пелену несуществующих штор, я вижу тебя: размыто, темным силуэтом, но вижу. Командую:       — Наклонись.       — Что… а, — замедленно отзываешься ты. В двери отверстие, прикрытое смешной короткой шторкой.       — И руки на кресло, — добавляю я.       В ответ только фырканье. Ты не знаешь, что я тебя вижу, но исполняешь приказ – пусть и не отчитываясь об этом.       Подтягиваю ногой скамейку, она скрипит по полу. Твой силуэт наклоняет голову.       — Душно, — жалуешься ты.       — Скоро будет хуже, — ровным тоном реагирую я. — Ты тут не для разговоров.       В момент, когда ты обхватываешь губами мой член, в голове вспыхивают звезды. Может, эти ручки и были предназначены для переноса кареты, но я цепляюсь за них с другими целями.       — Справишься – выпущу.       Толкаюсь в твой рот в момент, когда ты собираешься сообщить, что с выпитым зельем ты быстрее сотрешь горло в кровь и потеряешь сознание без кислорода: тут не надо ни читать мысли, ни видеть твое лицо. Шиплю, задев зубы. Ты сглатываешь вокруг члена, расслабляешь горло. Я вторгаюсь так, что яйца хлопают по чертовой – так и не отучился от маггловских ругательств – двери. Ты закашливаешься, но я не даю передохнуть: сжимающееся в спазме горло только доставляет дополнительное удовольствие.       Шум дыхания и шлепки, сглатывание и тихий писк, стоит толкнуться до твоих пределов. Целую жизнь назад тебя вырвало прямо на кровать, когда я дёрнулся чуть глубже корня языка – а теперь ты посасываешь и облизываешь всю длину, прерываясь на редкие вдохи.       В заливающем удовольствии можно потеряться, но я слежу за временем. Там действительно душно.       Ещё минута, и я замедляюсь: скольжу, задевая твою нижнюю губу, чертыхаюсь, стоит тебе приняться за уздечку и лизнуть щель головки. Ты дергаешься, когда я протягиваю руку через незыблемое для тебя стекло, нервно сглатываешь, когда кладу пальцы на щеку. Оттягиваю кончик губы, касаюсь собственного члена в твоем рту, толкаюсь пальцами дальше: твой рот так распахнут, что можешь только промычать свое мнение. Говорю тихо, но ты услышишь сквозь пульс в ушах:       — Восхитительный. Ты такой молодец.       Сам мычу, когда ты насаживаешься и на член, и на пальцы: тебе должно быть неприятно, но я попадаю в рай вне очереди, трогаю твое небо, раздвигаю зубы мокрыми подушечками, чтобы снова сбиться на быстрый темп. Вытягиваю пальцы изо рта, придвигаю тебя за волосы ещё плотнее: так, что носом ты почти впечатан в стекло и ткань, материальные с твоей стороны.       Это место стоит всех денег, которые я отдал за эксклюзивный вечер. На тебя – да даже на твой размытый, окрашенный винным рефлексом шторок контур – могу смотреть только я.       Но спустя ещё минуту с сожалением, которого ты не увидишь, отстраняюсь, треплю тебя по волосам напоследок, отшагиваю назад. Ты тянешься за мной, но только касаешься носом шторы и хнычешь: даже хныканье хриплое.       Отхожу бесшумно.       — Том?.. — зовешь ты, все ещё застывший в наклоне, вцепившийся в кресло.       Не отвечаю.       — Том, — уже более нервно.       Где в складках мантии карман с палочкой и почему ткань настолько шуршит? У тебя более гладкий материал одежд: откидываю жилет, достаю остролистное древко. Шепчу заклинание. Здесь можно использовать не все – владельцы клуба не хотят избавляться от тел тех, с кем переусердствовали их любовники, – но я не собираюсь причинять тебе вред.       Не физический. Не тот, который тебе не понравится.       — Том! — встревоженно зовешь ты.       Я вслушиваюсь в участившееся дыхание, мысленно считаю секунды. Ритм ровный. Однажды я ошибся, действительно сильно: держал тебя потом, рыдающего, дрожащего, не мог выдавить из себя извинение, но ты и так понял по панике в моих глазах, отражающей твою – и простил.       Бросаю взгляд на ладони: их не видно даже мне, исчезли вместе с предплечьями. На пробу шевелю пальцами. Забава едва ли на пять минут, но такого я с тобой ещё не пробовал – и точно не тогда, когда ты нервно вертишься, запертый, уже успевший дернуть за бесполезную ручку двери.       — Том, я…       Ты обрываешься: я провожу пальцами под твоими глазами, собирая влагу. Запускаю ладони в волосы, поглаживая, массируя. Убираю руки, стоит тебе облегченно выдохнуть.       Минута перерыва. Весь мир застыл, да его и не существует за пределами этой комнаты; ты вертишься, оборачиваешься, пытаешься угадать, все ли стенки прозрачные для меня.       Всё равно не попадаешь: я обхватываю ладонью с твоей же слюной твой член, размашисто провожу по длине, сжимая. Всего раз: когда ты слепо тянешься, я уже убрал руки.       В следующий раз снова бью тебя по губам, больше звонко, чем больно, лёгким хлопком. Ты закрываешься ладонями. Снова плачешь, уже не беззвучно.       Схватить бы тебя, развернуть, всегда так тянет войти без подготовки, до крика и крови, до дрожи и страха – но ты мне дорог, ты так дорог, моя душа.       Поэтому хватаю тебя по-другому, бездумно, неожиданно для тебя: волосы, лицо, просунуть пальцы в рот, надавить на язык, жестко стискивая твой член до болезненно-негодующего стона, размазать твои же слюну и смазку по дрожащим ногам.       Ты задыхаешься то ли от плача, то ли от количества стимулов, то ли от боли. Пота на коже даже больше, чем слез.       Я отвлекаюсь на полминуты, продолжаю считать твои всхлипы: всё ещё в границах «не истерика». Поворачиваю щеколду двери.       Наконец вижу тебя: красного, взъерошенного, такого злобного, что хочется выцеловать из тебя все органы и впитать злость в себя.       Ты действительно даешь мне всё, что мне нужно: не требуется даже просить.       А я поднимаю тебя, дрожащего и ослабевшего, любуюсь мокро-искривленным лицом, обнимаю, хоть ты и задеваешь мой истекающий энтузиазмом в физическом эквиваленте член. Придвигаю к губам стакан наколдованной воды, приподнимаю твой подбородок пальцами:       — Пей. Вот так. Молодец.       Вода стекает по моим пальцам, когда ты откашливаешься, прежде чем приникнуть к стакану. Наполняю прохладной водой повторно, пою с рук, напевая что-то невнятно-утешительное тебе в ухо.       Зелье не даст нам кончить еще почти час. Хорошо, что я снял комнату – ту, третью, после того, что нас ждёт во второй.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!