Вернутся к фанфику

POV Гарри (Sherhin)

9 июня 2024, 22:41
      Твоя тяга к публичным мероприятиям такого рода позволяет заподозрить тебя не то в нарциссизме (какой смысл подозревать то, что абсолютно очевидно), не то в желании продемонстрировать меня везде и всюду, как свой трофей — как будто бы в этом есть хоть малейший смысл. Глядя на нас двоих, сразу можно сказать, кто наследник древнего рода (не я), а кого так, пришли выгулять и еле заставили помыть лапы перед изысканным обществом.       Здесь красиво, как в музее, но главный экспонат, судя по взглядам страждущих всех полов — именно ты. Кидают благоговейные взгляды и едва ли не тянутся поцеловать царственную ручку — знали бы, что эта ручка вытворяла сегодня ночью с моими яйцами.       Делаю глоток шампанского и морщусь — почему в таких местах какой бокал ни возьми с парящего в воздухе подноса — это окажется брют? Crème de la crème магического мира считают ниже своего достоинства пить что-то слаще этой драконьей мочи, которая обрыдла мне еще со времен родительских званых ужинов?       С тоской вспоминаю сливочное пиво. С воодушевлением думаю о том, что сделаю с тобой, когда вернемся домой, в компенсацию за гадостное шампанское, тесный костюм, влажные взгляды твоих друзей. За то, что ты сегодня такой чертовски красивый, за то, что своими бесконечными кругами по залу вырабатываешь электричество, а потом смотришь на меня так, что на моем лбу такими темпами может появиться и вторая молния, рядом с первой. Будет чрезвычайно неловко.       Тащишь меня в альков с таким загадочным видом, что я даже не знаю, что меня ждет за тяжелыми шторами — возможность наскоро потискаться, жертвенный алтарь или оргия великанов. Или… да, это в твоем духе — выставочный зал. Я, конечно, не ты (и слава Мерлину!), но и не настолько варвар, чтобы зевнуть и прилечь на одну из причудливой формы рекамье (подумываю обозвать их диванчиками, только чтобы увидеть твой снисходительный взгляд).       Ты так незаметно косишься на нечто, похожее на крошечную карету, которая ненавязчиво стоит посреди зала, что я начинаю понимать — за всем этим стоит что-то кроме приобщения меня к искусству. О, я на это надеюсь.       Здесь и сейчас мы ступаем на территорию твоих правил, поэтому я безропотно опрокидываю в себя неизвестное зелье. Ты тот, из чьих рук не стоит принимать даже тыквенный сок, но «тот не искренний влюбленный, кто не выпьет из милых рук чашу огненного яда вместо искристого вина» (так вот что заняло в моей голове тот участок памяти, который ответственен за двенадцать альтернативных способов применения драконьей крови).              Кроме того, это помогает смыть с языка мерзкий привкус шампанского.              Кроме того, с тебя станется залить мне это зелье в рот, а я сегодня настроен быть послушным как можно дольше.       И это окупается в полной мере — ты смотришь на меня остро и вязко, на мраморном виске выступает тонкая жилка, ноздри изящного носа чуть расширяются — хищник учуял травоядное, уже распластавшееся мягким животом вверх, но еще готовое чуть что вскочить на копытца и убежать. Замер перед броском.       Я опережаю, и твои губы сминаются под моими, и никаких змеиных клыков за ними нет — в чем я никогда полностью не уверен, пока сам не проведу языком по линии твоих вполне человеческих зубов.       Проходят доли секунд, как мое нападение перерастает в полное поражение — я боялся бы за шелковую обивку того предмета интерьера, на котором ты меня зажал (мы волшебники, конечно, но я не мастак в бытовой магии), только твое обещание-угроза развеивает опасения и зарождает во мне будоражащее предвкушение.       Я достаточно тебя знаю — и уверен, что выйду из этого липового музея целым и сохранным.       Я достаточно тебя знаю — и уверен, что на ближайшие пару часов забуду об этом.

***

      Гриффиндор — факультет для смелых и безрассудных (ты говоришь, что «безмозглые» — куда более точное определение, но будто я стану слушать слизеринца).       Я до одури боюсь замкнутых пространств, поэтому на место смелости пришла безрассудность, а за безрассудностью — твой член в моем горле, пока я тщетно пытаюсь устроиться поудобнее в тесной кабине.       Я не вижу тебя, поэтому некоторая анонимность процесса вселяет смутное, хоть и возбуждающее беспокойство — чувствую себя всего лишь строго функциональной вещью, обезличенной и лишенной права отстраниться, закрыть рот, даже прикоснуться к собственной уже становящейся болезненной эрекции. Твой запах и вкус держит тревогу в строгих границах, именно в необходимой мне сейчас дозировке.       Мне до чертиков интересно, какую из своих фантазий ты реализуешь сейчас, что творится в этой гениальной изобретательной головушке, какой сюжет крутится в ней в данный момент, и все, в чем я уверен — я занимаю в нем самое что ни на есть главное место.       Загоняя член в совсем не предназначенное для того отверстие, ты возбуждаешься не от возможности сделать это с незнакомцем. Ты ловишь свой кайф от того, что именно я сейчас стою в неудобной позе в тесном помещении и принимаю тебя по самые гланды (и даже чуть-чуть дальше).       И, Мордред, как я сам от этого безумно и бездумно, одуряюще возбужден.       Тревога все-таки овладевает телом тогда, когда его покидаешь ты — превращается в легкий страх, я успокаиваю сам себя незыблемой истиной — ты не причинишь мне вреда. Во всяком случае такого, который я не смог бы вынести.       Такого, который мне бы не понравился в конечном итоге. Такого, который ты бы не компенсировал последующей лаской и головокружительным ощущением любви, близости, принадлежности.       Тем не менее, пока ты развлекаешься, удовлетворяя верхушку айсберга своих темных потребностей, разгорающийся внутри меня огненный шар, не найдя выхода в оргазме (чертово зелье!) выходит обжигающими слезами из глаз, предэякулятом из члена, потом из пор, грязными ругательствами в твой адрес слетает с губ — все от чистого сердца, милый, не подавись.       В следующую комнату тащишь меня практически за шкирку — одуревшего от желанной прохлады и свежего воздуха, возбуждения и злости, мгновенно тающей от одного твоего вида — в глазах пляшут красные всполохи, эрекция такая, что наверняка уже отняла львиную часть крови из твоего блестящего мозга, выглядишь так, будто живым я уже отсюда не уйду. Тогда тебе придется долго и обстоятельно объяснять моим родителям, что затрахал меня до смерти.       Хихикаю от внезапно вставшей перед глазами картины, прежде чем падение выбивает из меня дух — подсечка под ноги, ох уж эти твои магловские приемы. Впрочем мне грех жаловаться — подо мной шикарный батист, натянутый по поверхности королевских размеров кровати.       — Барокко или рококо? — спрашиваю я у тебя, приподнимаясь на предплечьях и оглядывая неприлично роскошный балдахин, затейливую ковку изголовья, шелковые обои на стенах.       — Это все, что тебя интересует? — ухмыляешься ты. Избавленный от остатков одежды, стоишь с палочкой наперевес. С волшебной, считаю нужным уточнить. Впрочем, вторая уже тоже практически прижата к животу и так недвусмысленно намекает на то, зачем мы тут, что я чувствую, что задыхаюсь.       — Может, я предпочитаю Ренессанс? — откровенно ерничаю я, храбрясь, и полуосознанно сдвигаю ноги, прижимая колени друг к другу. Жест не остается незамеченным, ты слегка хмуришься и шепчешь заклинание.       Завороженно смотрю, как позолоченная, покрытая редкими шипами, лоза, украшающая держащие балдахин столбы, разбуженной змеей ползет к моей правой ноге. Уклоняюсь, но тут же оказываюсь пойман такой же, только обернувшейся вокруг моей шеи. На несколько секунд она сдавливает горло, лишая воздуха, этого времени вполне хватает, чтобы стальными кольцами захватить мои руки и ноги, распиная на кровати.       Ты дико улыбаешься, повинующиеся твоей руке ростки обвивают мои бедра, приподнимая над кроватью и разводя так широко, что я оказываюсь в самой бесстыдной из возможных поз.       — Это барокко, — невозмутимо говоришь ты. — Но, могу поклясться, сегодня ты достигнешь всех высот своего ренессанса.

***

      — Мне нечем дышать, — жалуюсь я, шумно сглатывая накопившуюся слюну. — Эта штука меня задушит.       — Не дергайся, — советуешь, игнорируя молнии, которые я мысленно посылаю взглядом. — Тебе не нужно делать ровным делом ничего, кроме как оставаться неподвижным и получать удовольствие.       Сам бы попробовал, когда у тебя задница выше головы, хочу огрызнуться я. А еще шипы, предусмотрительно располагающиеся, впрочем, исключительно на внешней стороне стебля, но все еще рискующие впиться в кожу при любом слишком неосторожном движении. Почему мы не можем просто трахнуться без всех этих чрезмерных прелюдий, хочу спросить я. Почему ты такой сложный.              Почему я хочу стонать от удовольствия, когда ты еще меня даже не коснулся — просто ласкаешь взглядом, раздевая и без того обнаженное тело. Залезаешь под кожу, щекочешь мне ребра этой невозможной лучистой похотью, сжимаешь сердце, делаешь из меня всего сплошную эрогенную зону.              — Давай уже, — хриплю я чужим голосом. — Я с ума сойду, если сейчас не кончу.       — Ты сейчас не кончишь, — эхом вторишь мне, левитируя непонятно откуда на кровать небольшой чемоданчик — совсем рядом с моей головой, чтобы я точно видел содержимое, судя по блеску металла, сделавшее бы честь любому инквизитору.       Любовно оглаживая, достаешь из бархатного чехла набор совершенно непонятных штуковин, больше похожих на украшения из сундука моей покойной бабули, чем на приблуды для сексуальных игрищ.       — Ты такой красивый, — говоришь сладко, нанося на пальцы смазку из стеклянного флакончика. — Но можешь быть еще красивее.       — Если ты собираешься украсить меня своим членом, то я вовсе не… — выдыхаю я и тут же шиплю от боли, когда чертова лоза мешает мне глубже насадиться на твои пальцы.       Ты определенно решил поставить рекорд по самой медленной в мире растяжке, с чем я категорически не согласен. Вижу ведь, что сам уже едва сдерживаешься. Твоя самодисциплина в очередной раз поражает мое воображение.       Вместе с ебанутостью, делаю я вывод, увидев, чем оказалось то, что я вначале принял за бусы.       — Гигантские тридакны способны образовывать жемчуг невероятных размеров, — ухмыляешься ты, трудолюбиво смазывая нить из крупных, ранжированных по диаметру, жемчужин. — Ты слышал про жемчужину Лао Цзы? Ее диаметр порядка девяти дюймов.       Обожаю слушать твои образовательные лекции именно тогда, когда у меня уже яйца разрываются.       — Правда хорошо, что эти значительно мельче? — шепчешь ты, проталкивая в меня один за другим гладкие шарики. Затем берешь палочку и заставляешь их двигаться в неспешном темпе прямо у меня внутри, выбивая из головы все вертящиеся на языке шутки про гигантских моллюсков.       Когда ты переходишь к моим соскам, я уже срываю голос — стонами, мольбами и проклятиями. Ты безжалостно трешь их, кусаешь, тянешь, я пытаюсь извернуться и укусить твои садисткие ручонки, но лоза предупреждающе впивается в горло.       Наигравшись, отстраняешься и, видимо, удовлетворенный их видом, защелкиваешь небольшие зажимы на тонкой цепочке.       — Инквизитор мордредов, — шиплю я, когда ты слегка тянешь за них, заставляя меня податься тебе навстречу.       — Если бы я хотел тебя пытать, они были бы раскалены, — недоуменно поднимаешь бровь. Святая невинность.       Ты еще раз тянешь за цепочку, гладишь меня по животу, подобравшимся от напряжения яйцам, безутешно стоящему члену. Шлепаешь по заднице, тревожа хаотичное броуновское движение жемчужин. Вытираешь слезы на моих щеках — я и сам не осознаю, что последние минуты они катятся уже не переставая.       — Постарайся расслабиться, любовь моя, — утешающе шепчешь ты, лаская мое тело где-то уже на уровне души. — Тебе ведь нравится.       Мне и правда нравится. Нравится, как ты разрываешь меня, почти не касаясь, практически насилуя — с полного моего согласия, потому что мне и в голову не приходит прервать происходящее стоп-словом, насколько бы ужасающим оно ни казалось.       Приходит, когда ты достаешь тонкий металлический стержень с очередной жемчужиной на конце — и я понимаю, что это.              Предупреждаешь мой протестующий вопль лишающим воздуха поцелуем.              — Это всего лишь буж, — умиротворяюще говоришь ты, будто о самых банальных вещах, а не о штуке, которую густо намазываешь смазкой, собираясь вставить мне в член. — Мы уже использовали его, помнишь?       Помню, и тогда я тоже вопил о том, чтобы ты не смел приближаться ко мне с этой штукой и о том, что не все отверстия на моем теле предназначены природой для того, чтобы ты в них чем-то входил.       Ты придерживаешься противоположного мнения.       — Том, — нерешительно шепчу я, и ты останавливаешься в паре сантиметров от моего члена. Ловишь мой взгляд внимательным своим. Я глубоко вдыхаю и киваю, разрешая тебе сломать и эту стену.       Стержень согрет теплом твоего тела, ты дюйм за дюймом входишь с ювелирной точностью и ощущение полной наполненности достигает своего максимума вместе с соприкосновением жемчужины с головкой члена. Это красиво, не могу отрицать. Это больно, но все еще терпимо. Ты щелкаешь по жемчугу ногтем, и меня сносит головокружительным вихрем, внутри меня так много всего, что почти не осталось места для меня самого. Простата поймана в двухстороннюю ловушку, и я уже несколько раз взлетел до пика несвершившегося оргазма. В ушах только собственные бессвязные всхлипы.       Ты по-хозяйски ласкаешь меня, не оставляешь ни единого кусочка тела не обласканным, беспрестанно шепчешь о том, как я красив и желанен, я выгибаюсь так, что почти ломаюсь под твоими руками. Сам не замечаю, как лоза освобождает мои конечности, ее заменяешь собой ты — переворачивая на живот, притягивая к себе за бедра.       Тянешь за нить, и жемчуг покидает мое тело как и вошел — один за другим, я снова возвращаюсь в реальность только тогда, когда его заменяет твой член. Ты стонешь так, что я со злорадством осознаю — последние полчаса были для тебя не меньшей пыткой, чем для меня.       Подаюсь навстречу, принимая как можно глубже, сжимаюсь вокруг тебя. Месть сладка. Правда, ты быстро берешь реванш, уже даже не толкаясь в меня, а, скорее, натягивая на себя, в таком темпе, что еще чуть-чуть — и мы сможем высекать искры.       Затем — удерживаешь, натягивая цепочку на сосках, другой рукой обхватываешь мой все еще заполненный бужем член, придерживая его наконечник-жемчужину большим пальцем, слегка надавливая и массируя.       Отпускаешь очень вовремя, идеально предугадывая наступление моего оргазма, или же именно потому, что ты позволяешь ему наступить, медленно вытаскивая буж — я не знаю, я ничего уже не знаю, земля меняется с небом местами, и я взрываюсь, распадаясь на куски — в буквальном смысле, вместе с почти неестественным количеством спермы. Руки подкашиваются, и я падаю на кровать плашмя, ты вдавливаешь меня в нее, в бешенном темпе дотрахивая. Уже становится больно, но мне все равно. Я не могу двигаться, не могу дышать, не могу говорить, в голове нет ни единой внятной мысли.       Ты кончаешь с оглушающим стоном, падая на меня всей своей невеликой тяжестью, утыкаешься носом в районе уха и тяжело дышишь. Мы насквозь мокрые, в воздухе нестерпимо пахнет сексом.       — Ты — молодец, — шепчешь ты, в голосе — гордость обладателя.       — Ты тоже ничего, — отвечаю я, получая легкий укус за мочку уха.                      Впереди сложный квест, хоть и изрядно облегченный магией — нужно встать, привести себя в хоть сколько-то приличный вид, найти одежду, вернуться домой через череду каминов — вдруг встретим очередных «друзей» Тома или, чем Мордред не шутит, моих, а наследник Поттеров выглядит так, будто его ебало стадо кентавров. Том, впрочем, не лучше.              Эти светские мероприятия так утомляют.       На выходе нас ждут две элегантные карточки — скидки для постоянных посетителей.              — Здесь еще немало интересных локаций, — говоришь мне ты уже в главном зале, уловив мой, заинтересованно изучающий многочисленные двери, взгляд. — Как насчет античности?       — Если только без оргий, — хмыкаю я в ответ. — И без превращения в зверей, птиц и прочую фауну. И никаких лабиринтов.       — Сколько условий… — ты поднимаешь бровь в притворном возмущении. — Впереди сезон квиддича, я рассчитываю получить определенную компенсацию за свои страдания. Какой там диаметр у снитча?

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!