Часть 13: Головная боль

      Сейчас в бошке… пугающе пусто. Место, что должно было быть наполненным спонтанными мыслями и действиями, пустует, оставляя холодную тяжесть безделья. Глаза уже физически не могут выделить еще жидкости, поэтому слезные дорожки высохли и неприятно тянут кожу на щеках.       Я просто устал? Возможно. Все несколько дней я провел в постели, не подпуская надолго даже родителей. Осветление на волосах, что не отличалось особой прочностью, наверное уже слезло с моих волос, в чем я не мог быть полностью уверен: за это время я ни разу не смотрелся в зеркало.       Что я делал все это время? Слушал музыку, и… Рисовал. Да, рисовал. Рисовал, раскрашивал свои руки в бордовый, наслаждался алым цветом, что влажно блестел на моих руках, и глазел на него до того момента, когда пальцы от краски не начнет неприятно сцеплять словно клеем. Это детское поведение доставляло мне огромное удовольствие, и понимание в глубине души, что именно так я свои руки и вижу. В крови, в невинной крови невинной девушки, что была влюблена в меня, а я за час до момента смерти оттолкнул ее, окинув холодными словами.       В ящике под столом завалялась акварель, нашлись акварельные листы, еще с кружка по рисованию в началке. Кисти всегда под носом, и я начинал творить, не имея свежего и особо большого опыта. Мне понравилось рисовать розы. Розы, с оттенком лепестков, что и идеальных розовых волос, принадлежавших ей. Но, в большинстве случаев, нежные бутоны подвергались брызговыми краплениями красного цвета.       Почему потянуло именно рисовать? Почему родители не ругаются на меня? Почему я чаще всего остаюсь дома один? Почему я, не смотря на свое душевное состояние, на взволнованные сообщения отвечаю, что все хорошо? Почему я вообще отвечаю?..       Эти вопросы… Гложут мой мозг, постепенно накапливаясь внутри и ожидая своего гниения внутри, понимая, что не добьются высказывания интересующего. Как мусор в глухой чаще. Он будет ждать, ждать, и еще раз ждать, пока не сгниет и не впитается в почву.       Но… Благодаря музыкеи странным на первый взгляд рисункам я стал чувствовать себя лучше, хоть и в душе вечным клеймом приелась вина. Моей вины там нет, но я ее четко ощущаю всеми фибрами души.       Наконец-то появившиеся размышления прерывает осторожный стук в дверь. — Фэнги? Фэнг, — с облегчением произносит моя мать, снова замечая меня сидящем за столом, на котором ярко виднеется новое бордовое пятно. Ее брови сводятся к переносице. — Надеюсь, это краска? — Конечно краска… — на миг отворачиваюсь от нее, но, отметив ее недоверие, поворачиваюсь и саркастически заявляю: — Можешь попробовать.       Она улыбается, молвит слегка неловко: — Шутишь — значит, идешь на поправку.       Лишь хмыкаю в ответ, откладываю в сторону кисть и выключаю песню одним касанием до экрана смартфона. В ушах непривычно становится тише после особенно громкого воспроизведения аудио. А сам я чувствую давно забытую радость от заботы близкого человека. Она не забыла про меня. Пришла. Волнуется.       — Не хочешь поесть? Только-только приготовила, иди поешь нормально. Исхудаешь совсем, ты же за формой своего тела уже не следишь, — слегка печально, явно намекая на ранние подъемы и утренние зарядки, что я делал раньше. Так же грустно улыбаюсь. — Хорошо, поем.       Смотря, как мать радостно разворачивается и несвойственно ей, энергично шагает на кухню, невольно посмеиваюсь. Именно сегодня… Именно после всего этого дерьма в моей жизни, сегодня я ощущаю себя радостно, лишь с небольшим оттенком пожизненной печали. Я готов свернуть горы — главное чтобы не мешали.       Я снова разворачиваюсь к столу, беру кисть и обильно смачиваю ее водой. Опускаю ее в ячейку с голубым цветом и аккуратно наношу на новый лист акварельной бумаги. Река. В моей голове река — но сейчас пока присутствует только нежно-синее небо. Палец тянется за кнопкой «воспроизвести», и в уши льется тяжелый бит. Dance with me the gallowdance Бумага принимает выпуклую от влажности форму. As long as we're not hanging       Проявляется голубое небо, сверху приправленное фиолетовыми оттенками. As long as we still can my love       Поле. Колоски скашиваются от визуального ветра. We both know the string is always ready       Кисть отлетает от раздраженного неудачей взмаха рукой, а я выдираю наушники, устав слушать эту суицидальную дресню.

***

      Скорее всего, мне не нужно было делать этого, но я согласился пойти на занятия. Да и то, что я пропускаю кучу тем и лекций, расстраивает не только меня, но и мать с отцом. Поэтому я сейчас стою у зеркала, и пытаюсь нормально скрыть следы моего недавнего ужасного самочувствия.       Выгляжу я очень отталкивающе: осветлённые краской волосы ужасно лохматятся даже после тщательного прочесывания; мешки под глазами выдают мои бессонные ночи у акварели; губы искусаны, и это прекрасно видно, ведь они опухли и потрескались, и еще и осанка подпортилась. Я самому себе противен, что и говорить о мнении окружающих?!       Несмотря на это, мама меня провожает с грустноватой улыбочкой на морщинистых щеках. К сожалению, седина в ее некогда шикарных каштановых волосах тоже проглядывалась, и меня опять начинает поглощать чувство вины. Именно из-за меня она волновалась, грызла ногти, часто уезжала, чтобы отвлечься в каком-нибудь парке или лесу. Такое ее занятие перешло в привычку: с момента моего рождения отец рассказывал, что его жене нужно прогуляться дабы успокоить мысли. Даже я обрел такую странную особенность, но своему спасению от бешеных раздумий я находил в одиночестве или компании дорогого человека. Близкие люди — это родители. Даже не Бастер. А родителей я берег и не полностью рассказывал о своих лютых переживаниях.       Вот дверь квартиры закрывается и я прохожу дальше, до лестничной площадки, где начал ждать лифт. Рутина позволяет нам понять ценность жизни — звучит абсурдно, но именно об этом я сейчас подумал, сам не ожидая от себя такого недофилософического высера.       Во время моих размышлений с громким звуком открываются металлические двери. И я вижу то, что не хотел бы сегодня видеть вообще. — Привет. — вяло машет рукой челкастый.       Я прохожу внутрь кабины, сразу же тыкая на кнопку закрытия дверей. Паренек сбоку слегка поникает, но, кажется, упорно делает вид того, что молчание в ответ на приветствие нисколько его не задело.       Я отворачиваюсь, стараясь произносить все молитвы на исчезновение в мгновение ока намного быстрее. Эдгар… Выглядит ужасно. Почти как я. Такой же вялый, недосыпшийся, печальный. Под глазами видны следы неаккуратно размазанного консилера. Опять чувствую вину, а между нами повисает гнетущая аура слабой алекситимии. — Прости, — мы одновременно произносим эту фразу, замолкаем и устремляем взгляды друг на друга. В его глазах сверкает надежда и смешинка из-за забавной ситуации. — Я извиняюсь за свое поведение… понимаешь, мне очень трудно с кем-то разговаривать, и… Прости меня, в общем. — мямлю я неловко, стараясь не поддерживать зрительный контакт и дальше. — А ты… За что…       Эдгар замолкает, как-то дергается, но тихо отвечает: — Да ни за что… Просто думал, что навязываюсь своими попытками заговорить, вот и… Я хотел как лучше. — последнее было сказано очень и очень тихо, будто вообще не предназначалось для моих ушей и уж точно не предназначалось по прошлой теме. Словно эта фраза даже никак не связана.       В ответ хмыкаю, но резко отмечаю свою надобность ответить. Двери лифта открылись на первом этаже, но мы оба и не собираемся выходить. — Нет, просто… Просто все не просто, — неудачно отшутился я и замолк, выходя. Сейчас лишь бы ничего больше из вон выходящего не ляпнуть…       Эдгар повторяет действия, как влюбленная школьница, и идет за мной, когда я совсем не против таких разворотов событий. Наоборот, его присутствие оставляет величайших размеров спокойствие. Просто идешь и радуешься этим усталым вздохам сбоку. — О, там Колетт, — неожиданно восклицает Эдгар, а я недоуменно гляжу сначала на него, а потом уже на виновницу беспокойства. Смотрю на ее ехидное салютирование двумя пальцами и ее скрывающуюся за машиной в быстром беге макушку. — Блять, — протягивает он, отворачиваясь. Однако я успел заметить его смущенное выражение лица. Мило. — Предательница? — Точно.

***

      Вокруг цветут какие-то необычные цветы, что очень поздно показывают миру свои пышные бутоны, вокруг много сочувствующих лиц. Как же бесит. Неужели нельзя пройти мимо и забить на то, чтобы высказать пару пустых словечек в мой адрес? Я уже принял ситуацию и в успокоениях не нуждаюсь. (Даже не нуждался.)       Эдгар идет рядом по моей просьбе (что вспоминать довольно постыдно) и хмуро выглядывает на всех обеспокоенных из-под челки. Премного благодарен за то, что он даже не поднимал эту тему надолго. Кстати, о разговорах — Эдгар оказался довольно интересным в общении, я даже заслушался. Он много рассказывал о медицине, часто улыбаясь, забываясь в собственных речах и сияя глазами. Я же даже не мог подумать, что болтовня о медицине может быть из разряда интересных тем для разговора. Например, он рассказал про аппендицит. И про то, как какой-то врач на корабле сам себе его вырезал, сидя перед зеркалом, на сие историю я отреагировал неверующе, фыркая, пока он обиженно шмыгал носом. Забавненько… — А зачем ты пошел сюда, если так дорожишь знаниями о врачевании?       Его грустноватый взгляд отрывается от какой-то хамки, что ссорится с парнем посреди дороги, и устремляется на меня. Молчит, будто обдумывает все возможные исходы данного разговора. — Родители отговаривают от поступления в медики… Говорят, то еще дерьмо. Сами же капец умные и решительные. Вот и говорят — поступишь, счастья не увидишь и будешь жить в нищете. Но это же не правда! Если я так хочу, буду работать изо всех сил, что не сможет не заметить мой начальник. Они же лучшие врачи, им платят много. Вот и мне платить будут много, я же стараться буду! — в его словах проскальзывает наивное желание вперемешку с горечью. Кажется, он сам понимает, как по-детски это все звучит… — Ну так-то да, — немного отстраненно. Но хоть как-то.       Доходили до здания мы долговато, так как нам обоим срать на расписание. Учитывая то, что Лола все-таки не явилась в поле моего зрения, а другие студенты, словно читая раздраженные мысли, не навязывались со своим «как так, ужас, соболезную», день идет просто прекрасно. Вокруг спокойно, не считая каких-то энергичных особ, что прыгают и ржут на весь двор. Эти особы являлись главными клоунами лицея, как обычно. — Давай встретимся после первой?       Эдгар даже слишком резко поворачивается, смущается и снова отворачивается. Почему этого малого так просто смутить?.. Оставив ответ без огласки, закивал. Его челка с этим действием так забавно колышется. Я же стараюсь не вогнать его еще больше в краску и улыбаюсь. Все еще как-то трудно заставить уголки губ подняться.       Меня донельзя радует то, что Лола все еще не появляется. На подсознательном уровне я хочу, чтобы она приболела и не пришла, но, знаю я свою удачу! Процент на везение невелик. Эта навязчивая дама будет преследовать меня до конца года, что удручает и слишком сильно расстраивает. А выглядит она реально постарше меня, что привлекает взгляды всяких. — Увидимся, — негромко бросает Эдгар сбоку, про существование которого я позорно забыл. Парень сворачивает направо, смахивает челку и все так же упорно не показывает лицо. Угукаю и направляюсь дальше.       Увы и ах. Как говорится в простонародье — «вспомнишь говно, вот и оно».       Лола собственной персоной двигается ко мне элегантной походкой, раздвигая толпу довольно широкими плечами, что, вообще и не требовалось: люди охотно, без слов уступают ей дорогу. Ее укладка теперь набок, но так же мощно пропитана лаком. Макияж не особо выделялся, что даже очень необычно, а вот кратчайшая, кажется, во всей моей жизни юбка красовалась на бедрах с капронками. — Привет, — решаю первым завести этот недалекий от смешного диалог. Сейчас нужно состроить самую страдальческую гримасу в мире или не стоит?.. — Здравствуй, дражайший. — сегодня девушка в ударе: ее тон не слышится как «подкатной», а макияж сравнивается с бледным и неинтересным, где такое было видано?! Она уверенно останавливается предо мной, выкатывая грудь вперед и чуть пошатываясь. — Помнишь, говорил, что будешь участвовать в сценке на мероприятии? Помнишь. Тогда где ты был, после того, как мы все обсудили?       Впервые я почувствовал перед ней что-то, похожее на реальную робость. Вину. Сожаление, в конце концов. Голова непроизвольно опускается. — Эм… Прости… Мне было реально плохо все это время.       Девчонка фыркнула, затихла, и я все-таки решаю поднять взгляд, так как звуки воспроизводили только студенты вокруг. И я… шокирован? Наверное.       Ее лицо отображало несколько невиданных на ее физиономии эмоций: переживание, что-то, неловкость, сожаление, печаль. Все в одном. И это не соответствует привычному виду: в ней ни капли той уверенности, нет ехидности, нет возвышения себя над другими. Она выглядит потерянной. — Ох, блять, — все, что выдает она, и тащит меня за поворот, сбегая от заинтересованных взглядов и всяких зевак. Я смотрю на наши руки, и не могу оторвать взгляда. Мелоди любила держать меня за руку именно так.       Ну когда я уже ее отпущу?..       Лола останавливается, пихает меня перед собой и всматривается в мое выражение. — Все настолько плохо?       Я неопределенно качаю головой, пока она начинает настойчиво сверлить взглядом. Ответ подать нужно и как можно скорее, я понял… — Я не знаю… Уже легче, словно были знакомы несколько днейи не успели достаточно узнать друг друга. Грустно. Ты… — прерываю ее слова, задавая вопрос, что гложет меня какой уж день. — Ты думаешь, что это ужачно по отношению к ней? Я… — Ты не собираешься солиться по ее смерти всю жизнь, — твердо озвучивает мои мысли, отчего хочется спрятаться подальше, ведь… Каждое ее слово вторит словам правды, и это донельзя неприятно. — Да… — Да. Но это совершенно нормально, ты знаешь. То, что ты понимаешь данную ситуацию, охрененное начало к прежней жизни. Не занимай все мысли ею, отпусти уже. Не нужно заниматься самобичеванием так много, — улыбается, резко прижимается, сжимая в объятиях. Я какое-то время шокировано гляжу на ее мерно вздымающуюся спину и отвечаю на обнимашки. Ее грудь такая мягкая, Господи…       Отстраняется с несколько смущенным лицом и язвительно щурится: — А сейчас объясни-ка мне, как мне теперь сунуть тебя в сценку.       Я нервно хихикаю, почесывая щеку. Волосы спереди жутко мешаются, но Лола неожиданно опережает мои действия и смахивает прядку, аккуратно заправляя за ухо. Время остановилось.       В ее глазах сверкает смешинка, на пухлых губах, хорошо смазанных блеском, сияет улыбка. Взгляд устремляется на мои, на что я невольно их сжимаю в тонкую линию, когда ее лицо еле заметно приближается. Дыхание прерывистое у нас обоих, слух притупляется, но кое-что все-таки улавливается. — Не, ну Колетт, я серьезно…       Мозг резко отрезвляется, я срываюсь с места и не глядя, убегаю прочь от Лолы и ужасных мыслей. Сзади удивленные возгласы и просьбы остановиться, но я не обращаю внимание и просто выбегаю во двор.       Как же ужасно…       Как же ужасно, как же противно, я, блять…       Не удерживаю равновесие, больно плюхаюсь в траву, пытаясь выровнять дыхание и не завыть в голос от ушиба на бедре. Я не могу сдержать своих эмоций, я веду себя, как долбаеб полнейший, на меня уже какую неделю странно косятся, почему девушки находят во мне кого-то интересного, мать их! Почему Эдгар все еще не кинул меня, почему продолжает общаться, будто мы знаем друг друга всю жизнь?!       Мысли о нем вызывают головную боль.