Грех пришёл в мир со смертью

«Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю»

Слова Ионафана (гл. 14, ст. 43):

— Запомни каким я был.

— Запомню.

Песок вздрагивал под тяжестью копыт, беспокойно блуждающих в пустыне. Он слышал плачевное подрагивание колокольчика, предвещающее близость прокажённого. Губы его дрогнули в горькой усмешке, посчитав то приближением скорой смерти, её развращение разума. А тело невольно двинулось навстречу, впитывая краем мантии мелкие песчинки, что привычно молчали, соприкасаясь с ним, заведомо считая его мертвецом при жизни. Ему вновь шестнадцать лет, а правая рука всё так же безвольно прилегает к телу, насмехаясь над его беспомощностью. Солнце грозится выжечь всякому живому глаза, но он с мертвенным спокойствием смотрит прямо, позволяя ему влиться в голубые очи. Он благоговейно сомкнул их, силясь впитать ощущение, пригласить внутрь его черепа, заполняя собой мягкие ткани. Звучащий за спиной колокольчик показался ему пощёчиной и мужчина, вверяя себя смерти, решился взглянуть ей в глаза, как-то было на протяжении всей жизни в моменты слабости пред зеркалом. Белая лошадь, укутанная в призрачную вуаль, скрывала его собственной тенью, не позволяя Солнцу завершить посмертную ласку. Белые лошади, согласно их вере, снились к покойнику. Прокажённый король почти любовно взглянул на неё, простирая руки в объятиях. «Наконец-то» — мелькнуло в его голове, а создание Божье прильнуло к разгорячённой груди, волнуя гривой изуродованное тело, просачиваясь вглубь. Их лбы соприкоснулись; плоть и сталь, живое начало и неизбежный конец. А глаза одинаково вопрошаючи оголились, вглядываясь друг в друга. — Скажи мне, достаточно мои ботинки стопнаты? — произнёс он, трепетно проводя немеющей рукой меж белоснежных прядей. — Достаточно ли, дабы я отправился в Ад с упокоенной душой? — завершил, исказив безобразное лицо скорбью. Она молчаливо фыркнула, волнуя край мантии, облегающий его череп. И за молчанием прошло четыре дня и наступила ночь пятая, а он всё так же вопрошал, вглядываясь в тень, отбрасываемую ею на него. Из благоговения пред смертью чувства сменились в мрачное её ожидание, мольбу, что была присуща при жизни и стыдила его. — Несправедливо. Разве не заслужил я смерти? Я, что ею был вскормлен? — проговаривал он, расхаживая по истоптанной круглой дорожке, сжимая за спиной правую руку левой — Я, что не заслужил. Лошадь изучающе взглянула на него, навострив уши. — За чьи грехи несу я ношу? По чьей воле мне было суждено стать королём, мучимым смертью, нежели человеком, ею погоняемым, однако принимаемым, её сыном, а не рабом! — Балдуин резко обернулся, вперив взгляд на лошадь, что, скрипя туловищем, склонилась, приглашая возложить себя поверх. Колени привычно нашли нужные впадинки, а правая рука покойно обвисла, волнуя шерсть. Ему давно было отказано в верховой езде, но последние мгновения нежно тлели в сердце, поддерживая одну из немногих испытываемых им радостей.

Но стоило тебе продолжить свою жизнь? Жил бы ты спокойно, зная, что жизнь твоя и кара твоя отдана другому?

Мужчина собирался воспротивиться, слегка сжимая белоснежные пряди, сливающиеся воедино с его одеяниями.

Совершил бы ты маленькое зло во имя всеобщего добра?

И в сознании ожила борьба. Как душа развратника презирает его тело, так и облечённого в саван отвращает отказ от возможного возрождения. Насмешливо пронеслась его жизнь; матушка и красавица-сестра, шахматная доска и местами выцветшая краска на белой королеве, скорбные молитвы, смерть, не сходящая с пят, Иерусалим. Он, не в силах противиться побуждению, кивнул, омрачая лицо неверием и отвращением к себе, подобным мыслям. А смерть коварна. Она брыкается под ним, завидев толику сомнения, призывая пески себе на помощь, слепя слепого, грозясь и левую руку сделать безвольной, подчиняя всё тело себе. Колени ему не подвластны и он, как и при сражениях, падает вниз, вверяя себя пескам, медленно пожирающим златые локоны мальчишки, заливающим, точно черви, голубые глаза, похоронив в них Луну. Маска спадает с лица и последний вздох впитывает во внутренности маленький жар, тонкой болью отдающийся в сердце. Он, наполненный, точно тряпичная кукла, осядает вглубь. И лишь маска остаётся на поверхности, омываемая лунным светом. «Если кто-то будет сидеть верхом на коне, но не в состоянии будет управлять скакуном, это указывает на его грехи.» — торжественно мрачно звучало в скрипе песков, скрывающих двадцать четыре муки. Раздался звон колокольчика среди беспросветной тьмы, играющей с запахом ладана. Балдуин раскрыл глаза, всматриваясь в знакомый потолок, ощущая на себе слипщуюся ткань. Цвет погребения приближал его к Богу, он это знал, ведь ранние священники носили чёрные одежды. Он всегда облачался в белый. Тишина и редкий шорох слуг, обсуждающих будущее Иерусалима, не дожидаясь придания короля земле, давили сильнее тесных стен гроба, перенимая внимание на себя. Балдуин, оперевшись левой рукой о стенки, приподнялся, почувствовав острую боль в конечностях, от чего тот издал непроизвольный болезненный стон, сгоняя бесноватые тени вокруг него, испуганно лицезреющих ужасную картину; глаза его возбуждённо оглядывались в лица, силясь узнать хоть одно, руки дрожали, ощущая на себе всю тяжесть мира; голос хрипло оседал в трахее, вырываясь приглушённым бормотанием. — Си…билла… Тени вокруг заплясали, сливаясь воедино, бросаясь к выходу с неясными для него восклицаниями, шумом. Кто-то впопыхах опрокинул поднос со сладостями в честь почившего короля. То должен быть сон, неужели он умер? Арабы верили, что в Аду его ждут ещё бо́льшие мучения. Это ли его Ад? В горле скрёбся песок, находя выход в обрывистых несвязных фразах. Когда же глаз его увидел тень, отбрасываемую сестрой на него, он вспыхнул болезненно-умилённо, омывая слезой нависшую пелену. Здесь, не могла она быть в Аду, стало быть ему мерещится…? Дрожащие руки силились подчинить себе ноги, позволяя прикоснуться к ней, ощутить, что то не сон, явь, она пред ним, живая. Кровь же отхлынула от лица. И он жив. Сибилла метнулась к брату, заполняя комнату звучными рыданиями, принявшись осыпать холодную сталь поцелуями. Шахматные фигуры же мрачно глядели на них, а отбрасываемые ими тени плясали в едином танце. Привычно вопрошая к небу и Господу Богу, никто не мог объяснить возвращение короля. Не мог понять к чему оно свершилось. Двор бурлил, заражая жаром весь Иерусалим, с напускной одержимостью пожирая всё большее пространство. Сибилла неотходно покоилась у кровати брата, ревностно отслеживая каждую перемену в его омрачённом раздумьями лице. — Воды…? Воды, воды, немедленно! — Ах, нет…? Всё равно несите. Король был неизменно уродлив; лико его было отмечено проказой, что, несмотря на необъяснимое воскрешение, выжидающее чудо, не собиралась сходить, приподнося ноющую боль, словно насмехаясь над ним. Но он ею уповался. Каждый болезненный толчок был воспринят им как знак маленькой победы, возрождения не столько его тела, сколько духа. Оступившись и упав, он в детским восторгом заливался непродолжительным, обрывистым смехом, побуждая Сибиллу не то плакать, не то смеяться. — Однако ж в моей бесчувственности крылась тайная забота; падение радует ребёнка, знающего, что его ожидает заботливая мать, — расстраивает же короля, что должен быть неизменно устойчивым. — завершал он с насильственным спокойствием, когда то происходило на людях, ловя умилённо-гордливые взгляды рыцарей. Политические дела не прощали проступков ни живым ни мёртвым и потому свершившееся не могло быть здраво обдуманным, а религиозный фанатизм возвеличил всё до воли Божьей, посылая славу о Короле в дальние земли. О том одним из первых прослышал Салах-ад-Дин, что за недостатком времени не успел выслать доктора, а сейчас же силился то исправить, отправив лекаря с письмом, желая исполнить обещанное, чувствуя к тому непонятный трепет и возрастающий интерес. Всё имело свою цель. Балдуин был неустанно охраняем не только рыцарями, но, как казалось, стенами его выстраиваемой годами клетки, потрескиванием огня в камине. Но чем больше окружало его людей, чем сильнее ощущался их смех и живость, там мрачнее становился он сам, примирившись со смертью, пытаясь смириться с жизнью. И извещение о лекаре было принято им с почтительным восторгом, что побуждал к личной беседе, ибо лекарь был напоминанием о вечной угрозе, криках. И смерти. Двери распахнулись и Балдуин, тщательно занимаемый своими бумагами, находя в них, как и прежде, спасение, молча кивнул в сторону шахматной доски, привычно передвигаясь к ней, отмечая про себя молчание вошедшего и молчание собственное. Сев же, он привычно взял в руки единственно неизменную старую королеву, взглянув на человека напротив. Она выпала из рук, звонко скатившись, ударяясь о пол. Девушка была необычна, она вселяла в него неясное чувство страха; волосы её были вопросительно коротки, они, точно волнистые кончики ковра, обрывались в районе шеи так, дабы петля, ухватившись за неё, не была скрыта; бледные руки неестественно сжимали в руке чёрного коня, слегка царапая новую краску; серые глаза же зеркально влились в его, отражая блеск от серебряной маски. — Ас-саля́му але́йкум — затухающе прозвенел слабый голос. — Ва-‘аляйкуму с-саля̄м. Её глаза впервые оторвались от него, добро сверкнув в полумраке. Губы тронула беглая улыбка и она опустила фигурку на место. — Вы мне, прошу, простите маленькую шалость, я — но он слушал одним лишь ухом и одним лишь глазом смотрел на неё, в то время как в голове вспыхнула мимолётная боль, сопровождаемая образом белой лошади. Не могла быть… — Но, прошу меня простить, Салах-ад-Дин передал вам личное от себя письмо — девушка потянулась в небольшого вида сумку. — Как вас зовут? Не отрывая глаз от письма она скромно, почти пренебрежительно протянула — Мелисса. «Мелисса» — медленно проговорил он про себя, со скрытой за маской поверхностной улыбкой. На что он надеялся? Стала бы смерть нарекать себя именем звучащим? Созналась бы в том? Он вспомнил про шипенье змеи и первую с ней встречу, укус и боязливый лепет докторов, сопровождаемый собственным непониманием. — Что означает ваше имя, Мелисса? Она, удивлённая вопросом, молчаливо уставилась на мужчину, вызывая его самостоятельно найти ответ. А взгляд пытливых глаз сразился с его единственно видящим, волнуя нервы. — «Пчела» — «Пчела»? — тот слегка наклонился, позволяя ноющей спине откинуться на спинку кресла, напряжённо сводя пальцы меж собой, образуя подобие треугольника. Он мысленно пытался найти тому подтверждение, упрекая себя за недостаточные знания. Что, если это не так? Ему стоит воззвать к страже, она послана к нему Салах-ад-Дином и… Нет. Брови его сошлись на переносице. Он бы не стал, то выше его достоинства. Мелисса миловидно улыбнулась, однако в той улыбке казалась ему скрытая насмешка. Она поразительно напоминала ему лошадь из сна. Не сейчас. Не теперь. Он не вернётся. Он шагает белой королевой. Остатки былого спокойствия сменились нарастающим беспокойствием. — Оно греческое, если мне не изменяет память… Означает человека прилежного, но — она издала краткий, смущённый смешок, таки отводя взгляд в сторону, позволяя разглядеть черты лица — звучит словно приговор. Несправедливый. — и эта сказанная фраза прошлась неприятной дрожью по позвонку Балдуина, от чего тот, помрачнев, выпрямился. «Несправедливый» — пульсировало в его голове, но хуже всего то, что он цеплялся за это слово, желая поверить. Невольно сжимая руки сквозь перчатки он почувствовал боль. Отрезвляющую, человеческую боль. Надолго ли? То не осталось незамеченным и девушка, не скрывая удивления, склонила голову набок, вопросительно глядя на него. — Вам нездоровится? Последовала тяготеющая обоих пауза; один размышлял о мыслях другого, силясь их разгадать, другой же в них вглядывался, пытаясь найти малейший намёк на неуважение. Король с усиленным радушием принялся рассматривать фигуры, придавая голосу болезненное спокойствие, отслеживая каждое движение фигуры напротив, вновь вернув на шахматную доску белую королеву. — Как для человека, с помощью Господа вернувшегося к жизни, я в относительном здравии — протянул тот, жестом приглашая присоединиться к игре. Ожидание реакции превратилось в его голове в игру, шахматы. Ход его, ход её, осталось предугадать кто станет последним и какова цена проигрыша. Её глазки азартно вспыхнули, но тут же насильственно померкли, сменяясь извиняющейся улыбкой. — Прошу меня- — Вам ни к чему столь частые извинения. Ему нечего ей предложить. Совершенно. В его руках сосредоточился весь Иерусалим, но руки его дрожали, позволяя городу, словно песчинкам, вытекать сквозь них. Лекарь, выжидаючи глядя на него, продолжила. — Увы, я воздержусь. — Воздержитесь? Не смотря на старания с обеих сторон, беседа умертвялась с каждой сказанной фразой, повисшей в воздухе безответно. Распрощавшись, Балдуин, сжимая в руках письмо, решился воззвать к сестре, ожидая её прихода. В голове его вскипали сомнения: стоит ли рассказать и как-то сделать? Не возымеет ли рассказ последствий для неё? Он расхаживал вокруг стола, заводя руки за спину в глубоком раздумье. Лишь шелест белых тканей, тревожа ковры, нарушал привычную мелодию огня и стихающий шум ночи. Распахнулась дверь, но король, мрачно уставившись в камин, болезненно сжал правую руку, находя в том особую сладость и утешение. Боль. Он улыбнулся. Королева в его руках. Пока что. — Балдуин, — улыбнулась его сестра, привыкшая с недавних пор коротать вечера с ним, вспоминая их различное детство — брат мой, сегодня ты позвал меня гораздо позднее обычного. Я уже и не надеялась… — Сядь. — она знала, что в такие моменты поверх маски насильно надетой скрывалась маска добровольная, что мелькала со времени его возвращения. — Сибилла. — он, поглядывая на неё через плечо, скрывая в тени глаза, размеренно подбирал слова — веришь ли ты, что смерть может явиться к человеку, избежавшему её? Что она его испытывает? Выжидает? Требует ли возвращения, находя его и ныне недостойным? Она встревоженно приподнялась на стуле, направившись к нему, но тот с непривычной резкостью хмуро взглянул на неё. — Сядь… Прошу. — Тебя что-то волнует? Быть может мне позвать лекаря? Ты что-то видел? — Ты мне ответь. Сибилла, задумавшись, постаралась с улыбкой продолжить. Но продолжать ей было нечем, надежды на успокоение нервов обрушились, приводя к бо́льшему их раздражению, а в заключении ставшими причиной к спору и возгласами об упрямстве. Каждый шорох в ночи казался ему последним, страх смерти вновь навис над изголовьем его кровати. Он вставал в нервном оцепенении, бормоча несвязные молитвы; отмеряя шагами комнату он резко останавливался, задумчиво произнося необходимое действие для его людей, их блага; он, замерев, вспомнил о казни через повешение. Завтра же. На него снизошло болезненное исступление — завтра. Да, определённо есть кого казнить и… Он убедится, что он жив только тогда, когда пред ним умрёт кто-то другой, когда смерть заберёт их, а не его. Да. Когда кровь отхлынет от лица, голос станет сочиться ядом, когда тело содрогнётся в предсмертных конвульсиях, сильнее всего приближаясь в своей гениальности к детям или же глубоким старикам, тогда он, глядя на смерть в их глазах, поймёт, что там не он. Всё, не смотря на спешку и неясные мотивы, состоялось, но лицо короля, с жадностью вглядываясь в лица другие, лишь отчуждённее стало. Он, в бессильной ярости, не стал следить за казнью других, запираясь в собственных покоях. Балдуин никогда не боялся смерти, будучи ею постоянно сопровождаемым. Когда же птица научилась летать самостоятельно она с виноватой опаской поглядывает на родителя. Отказаться от лекаря Салах-ад-Дина означало неуважение, приблизить его к себе равносильно танцу со смертью, игрой с ней. Или же с ним… Но человеку всегда страшнее глядеть в дверь открытую, нежели закрытую и потому он, ведомый делами политическими, решил, что Иерусалим — дверь для него открытая, а она же… Быть может… Иерусалим для него открыт. Как и двери в его покои сегодня в семь часов вечера для ног и голоса её. Мелисса, слегка постучав, всплыла внутрь в сопровождении запаха ладана, от чего король, как никогда возлюбивший собственную маску, позволил лицу принять неясное выражение.