Пусть будут дни их сто двадцать лет

Мелисса, вплыв в освещённые свечами покои, взглянула на пляшущие тени на маске, прилегающей к черепу. Но никогда маска эта не могла скрыть глаз в мрачности своей, защищая единственно нетронутое болезнью — душу. Вид воскрешённого трупа, что зачем-то облачился в белые мантии, призвал её к себе, показался как никогда ужасным. Вопреки болезненной любви ко всякому человеческому уродству и недостатку, считая то ношей, возложенной на человека, дабы он откупил грехи, вопреки желаемому возрождению она испытала неводомое чувство отвращения. И холод отвращения собственного прошёлся по спине её, заставляя нервно сжать подол юбки, сожалея о вспыхнувшей мысли. Лицо омрачилось, а глаза, как бы преклоняясь пред крестом, что с недавних пор стал носить Балдуин, стыдливо просили прощения. Если бы он не был королём, она возлюбила бы его, как и всякого, находя в том успокоение не только души собственной, но и облегчение ноши несчастного. Каждый шаг навстречу, отдаваясь приглушённым звуком, приближал её к мысли о неведомой сути происходящего: к чему он стоит здесь, смотрит на неё и смотрит ли? Она не знала, взгляд блуждал по холодному камню, силясь не смотреть в глаза грешнику. А именно таким он представлялся ей: к чему ему, достойно ушедшему на покой, пронёсшему сквозь свою жизнь крест и искупившему его, вернуться? Неужели он показался Богу недостойным смерти? А крест оказался ему непосильным? Застыв, она, невольно взглянув на ступни его, скрытые белой мантией, с неподобающим интересом нахмурилась: истоптаны ли его ботинки? Возможно ли ей их увидеть? Но он стыдливо их прячет… И неужели недостаточно…? Но мысли были прерваны спокойным, как ей показалось, осуждающе спокойным голосом. — Доброго вечера вам, Мелисса. — он, слегка наклонив голову набок, а то она почувствовала, услышав шуршание таканей, продолжил, внося в голос жизнь — от чего вы не поднимаете глаз? Страх сковал тело её, он поселился и в мыслях его, нарастая по молчанию её. Оба сближались в чувстве жалком и ничтожном; чувстве, преследуемом несчастьем. Его руки, покоясь за спиной, болезненно сжали друг друга, находя в том поддержку, убеждая себя, что он жив, а жив потому как чувствует жар своего тела, слышит собственное дыхание. Она, медленно поднимая глаза, сжимала край юбки, уверяя себя, что взгляд тот не омрачит душу её. Когда же то свершилось, оба исступлённо впились в видимое: он, вызывая свои благоразумие и кротость, боязливо глядел в глаза смерти; она, молясь о прощении, стала заложницей греха. И первое уступило второму. — Как вы себя чувствуете? — то звучало в насильной безропотности. — Вашими молитвами я остаюсь в относительном здравии и — он, переводя взгляд, даже не заметил, как кровь отхлынула от лица её, а ноги, покосившись, перестали держать тело. — М-молитвами? — она, вцепившись побелевшими костяшками в близстоящий стул, не осознавала до конца какую власть возымело над ней это слово; какую имел человек, стоящий пред ней. Лишь сейчас в голове её он стал отличен от короля и скрыт за чем-то первородным и ужасным. Балудин же, вернув внимание к девушке, чувствовал власть её над ним. Он, вопреки голосу разума, что буквально побуждал его отстраниться, протянул обвязанную кисть, не позволяя смерти опускать глаза. Пусть смотрит, она должна. Беглый взгляд серых глаз в паническом ужасе обратился к прикрытом тканью уродстве. Неприкрытом грехе. Не будь она в глазах его существом устрашающим, то он бы презрительно снял бинты, заставляя её обцеловать руку. Но ему нечего ей предложить. — Б-благодарю… — губы её вторили тихой, едва заметной молитве, но он, услышав «Господи, прости меня…» , невольно сжал её руку сильнее. За что просит она прощения? Неужели сейчас лишит его жизни, когда он так опрометчиво протянул ей руку? Она, уместившись в его собственной, охлаждала незажившие раны, на что тот, неверяще улыбнувшись, позволил себе провести большим пальцем вдоль кисти. Но, увидев её пристальный, теперь смиренный взгляд, он отшатнулся, отняв руку собственную. Проказой наказывали грешников, в Аду их ждут нестерпимые мучения. Смерть принято считать мертвенно холодной. В чистилище нестерпимо холодно… Неужели станет она его чистилищем при жизни земной? Превозмогая себя, они сели друг напротив друга. Он отмёл шахматную доску. Не поможет, бессмысленно. Мелисса, не выдержав, вновь прошлась глазами по маске, вопрошая — Вы рады, что остались живы? Вопрос был неуместен, многих он лишил бы жизни. Вчера казнили за то человека, а Балдуин, упиваясь происходящим, подошёл к телу, заявляя: «Это не я и мною не будет.» Неужели она имеет наглость спрашивать напрямую о собственной милости? О милости ли? Король Иерусалимский, возложив подбородок на скрещенные пальцы, водружённые на стол, прищурился. — Время покажет. Значит Бог послал мне очередное испытание и я пока не должен оставлять своих людей. Не должен, услышь же, что я не отступлю, мне суждено жить более тридцати лет. Она слегка нахмурилась. Была ли права? — Я знаю, что о том известно лишь Господу Богу, но, как вы предполагаете, как скоро ваша плоть вернётся к нему? С недавних пор он погрузился в религию, ища в ней спасения, союзника, друга. Любая книга — извечный диалог, а Священное писание должно оглушительно звонко заполнять его утопающий во мраке разум. — «Пусть будут дни их сто двадцать лет», не так ли? Но я — Мелисса, на удивление оживившись, нежно улыбнулась, глядя на него с кроткой улыбкой, перебив — Как удачно вы это вспомнили… И состоялся меж ними разговор, что одновременно тяготил обоих, испытывал волю одного и покорность другого, но удивительно схоже посеял в мыслях их нечто общее, трепещущее пред неизвестным и великим. Каждый отмечал малейшее изменение в лике другого: стоило подуть ветру, когда один заговорит о голоде, так замолкали оба, находя в произошедшем голос свыше. Мелисса, не в силах оторваться от маски, не заметила, как Балдуин так же цеплялся за неё. Он был страшен, как смертный грех. У смерти красивое, очаровательное лицо… Его аскетичные руки лишь начинали впитывать в себя жизнь, в то время как её сочились ею. Ко многим она является и в одном ли обличии? Но дело шло к ночи, а бездейственный вызов лекаря, посланного Салах-ад-Дином, вызвал бы если не подозрения, ведь со вчерашней ночи к нему то испытывать не смели, то вопросы. Принять неизбежное стоило, но так сладок был момент неведения. Отшатнётся ли та, что его же вернула к жизни? Позволила ему вновь испытывать гонения в отвратительном теле, к которому без боязни проказы никто бы не подступился? Не будь он королём. Отпрянет ли или же преобразится сама? — Вам, полагаю, пора меня осмотреть? Мелисса, вооружённая очаровательной улыбкой, удивлённо посмотрела на него, словно он выразил невыразимую глупость. Как могла она позабыть, что прибыла в Иерусалим именно для этого? А король Иерусалимский издал небольшой смешок, что, изменяемый маской, вышел хрипом. — Да, верно, прошу меня…- она осеклась, видя строгий взгляд синих глаз. Он просил её воздержаться от извинений. — я начну, если вы не против, с лица, дабы…оценить… — Насколько проказа успела меня преобразить? — то вырвалось у него вопреки сдержанному тону ироничным замечанием. Она ничего не ответила, на что Балдуин лишь улыбнулся. Кому как не ей знать о его уродстве? Руки в нерешительности потянулись к шнуровке маски, словно он впервые собирался оголить собственное лицо. Мельком увидел, что девушка благонамеренно отвела глаза. Он был в состоянии обвинить её в излишней чувствительности, пренебрежении к себе, но не стал. Именно сейчас вид её напоминал ему стыдливых детей, что, глядя на родителя со шрамом, умилённо и болезненно собираются взять того за руку, испытывая гордость в союзе с детской боязливостью. Раздалось шуршание тканей и маска покоилась на руках его, оголяя лицо. Вернее то, что можно было опознать лицом лишь по единственно незатронутому глазу; лишь по расположению к телу и ткани, прилегающей к черепу. Она всё так же упорно глядела в сторону, силясь принять неизбежное. Уклончивость её выражала глубочайший внутренний страх: что если она не выдержит взгляда? Грех вопьётся в глаза её и омоет их, заставив забыть всякую молитву? То неизбежно. — Повернитесь. — и вновь голос его обрёк привычное настроение, кое было у него при жизни со смертью; ныне же при смерти с жизнью. Мелисса, резко взглянув на него, побледнела, прижав руку ко рту в невыразимом ужасе. Балдуин, испытывая гнев и растерянность, втайне затаил обиду. Не пристало смерти насмехаться, он достаточно вытерпел. Он не достоин этого. Руки его, вопреки боли, впились в кресло, ломанными ногтями проходясь по дереву, издавая плачевное завывание. — Вы — но речь, обернувшую всё против него, прервали прерывистые всхлипы. Он в напряжённом удивлении нахмурился, судорожно пытаясь сообразить что́ стало причиной. Затем комнату наполнили обрывистые рыдания и голова её покоилась на руках её, позволяя плечам содрогаться в звучной скорби. — Вы, вы! О, за что же… Прости мне, Боже, сомнение моё, но за что́ карать тебе новорождённых? — её голос исказился стоном, а лицо короля Иерусалимского приобрело неожиданный оттенок сочувствия. О нём скорбит нескорбящая. О нём, о нём! Сама мысль эта внушала внутренний трепет, заставляя сердце болезненно ударяться о рёбра. — За что же, Господи, родился он, не чувствуя игл в руках своих? — она вопрошающе-гневно устремила взор к балкону, где виднелось небо, а когда вернула его к маске, искажающей красные глаза, резко затихла, точно испугалась лица своего. Лица, отражённого во грехе и маске его. — Мелисса. Обрати глаза свои ко мне. — имя её стекало с его уст, как молитва, как трепещущее пред исчезнувшим видом. Она, вопреки ожиданиям, взглянула на него, вглядываясь в бесцветный глаз. Король поддался вперёд, подавляя в себе чуждое желание присоединиться к скорби её. Именно сейчас, видя, как горюет смерть, жизнь показалась ему минувшим воспоминанием, точно он отпустил её. Мысли его и образ его, жалко трепещущего пред ней, теперь вызывал насмешку и отвращение. Как можно бояться её, когда она сейчас давится о нём слезами? — Простите, я… — девушка, вытирая рукавами слёзы, совершенно не обращала внимание на подёргивание его руки, что тянулась к ней. Он, тяжело вздохнув, приподнялся с кресла, заводя руки за спину. Он не позволит себе к ней притронуться. Глаза его сочились благоговением, глядя на маленькую сгорбленную фигурку напротив. Он улыбнулся, смягчая взор. Неужели достоин, подобно великим мученикам, умереть так прекрасно? Неужто смерть его жалеет, являясь в образе, подобном ангелу?