Да страшатся вас

да страшатся и да трепещут вас все звери земные, и все птицы небесные, всё, что движется на земле, и все рыбы морские: в ваши руки отданы они;

Бытие 9:2

С тех пор Балдуин стал покойным. Мысли, которыми доселе изводил он себя, притеснялись хлопотами о Иерусалиме и людях его. Сибилла с обречённой осторожностью вновь начала наведываться к брату, тая связь с Балианом. Таились и люди Иерусалимские по домам своим, пряча в тенях своих трепет и страх к новому , как они едино решили, королю. Долго воздерживался он от общества Мелиссы, а потом с грубой жадностью стал им себя донимать; каждую пятницу обязана была она явиться в его покои. Они подолгу молчали, так и шли дни. Молчание это тяжким грузом лежало на плечах обоих, впоследствии становясь обыденным и даже ожидаемым, точно слушали они мысли друг друга, находя в том успокоение. Столь резка была эта перемена, так необычно было видеть как впала она в милость короля Иерусалимского, что при нём все боязливо оглядывались не на сестру его, но на лекаря, точно та была тенью его. Он же обзавёлся новым зеркалом, что стояло напротив кровати его, каждый раз при кошмаре отражая изуродованное, греховное лицо. Он, пытаясь отдышаться от дымки сна, хватался за сердце, глядя на безумца напротив, точно то́ не было телом его. Лишь глаза одинаково испуганно и жалко глядели напротив. Невозможно было сменить его уродство. Силился он не подпускать его к сердцу, ибо, наконец прочно встав на ноги, тот не собирался отпускать Царство Небесное. Но паранойа стала ему извечной спутницей. Каждого, кто смел явиться ко двору на белой лошади, были готовы приговорить к казни, если бы не вмешательство рыцарей из ордена. Со временем люди опасливо убивали рождённых белых жеребят, погребая тела их в песках. Ныне тело лошади белой было поглощено песками. Мелисса силясь не унять, но принять дрожь при виде жалкого тела короля с могучим духом, не спускала с того глаз при ночных визитах, испытывая их терпение. Возникало в ней чувство жалости, точно пред ней был болезненный, неповинный ребёнок и с ужасом и презрением отмечала она, что лишь в эти мгновения испытывала она к нему не сочувствие, но подобие симпатии. Но стоит ему вновь приговорить помешанного поломника к смерти через повешение, как мысль эта казалась ей до отвращения неправильной, безбожной. Давила она в себе желание встать и уйти, оставив мёртвое тело, сжираемое безумием. Даже в минуты спокойные, когда смела она прикрыть глаза и прикрывал их он, чудилось ей, что стоит испустить излишне громкий вздох и он вновь, точно змея, вопьётся в руки её и начнёт их ломать до скрежета собственных костей, поражённых проказой. Догадывалась и она, невольно наблюдая за жадным взглядом, которым пожирал он повешенных, что боль доставляет ему извращённую радость. В такие моменты искренне боялась не греха, таящегося в человеке, но человека, что породил в себе этот грех. Однако дозволял он ей многое. Многое, что мог дозволить Король. Подолгу рассматривала белую королеву, сжимая её в руках. Завидев умирающее дерево, что вновь было смещено в ещё более мрачный угол, она, искоса выискав взгляд его, что был направлен вглубь, решилась встать и направиться к горшку. Некогда молодое, не имеющее цветения, но стойкое деревце стонало под ветром, поклонившись земле. И к нему испытала она бо́льшее сочувствее, нежели к королю. Ей стало дурно от себя и лоб взволновал морщины. — Ваше… — а с недавних пор он просил наедине величать его Балдуином. Она осеклась, завидев недобрый блеск в глазах его. — Балдуин. Почему вы…не прикажете убрать это дерево? Оно не проживёт и недели. Он, привыкший к долгому, выжидающему молчанию, сверлил Мелиссу взглядом. Голубой глаз его осознанно глядел на неё, в то время как поблекший всё ещё был внутри. — Оно мне дорого. Удивление разлилось по лицу её. Ужели способен он иметь привязанности земные? — Но оно вскоре умрёт… Раздался насильно вытянутый смешок. — Вы лекарь, так вылечите. Не смогла подавить она мелькнувшего недопонимания, бровь предательски дрогнула. — Согласна. И с момента того вросло меж ними дерево, по мере роста своего и оживления внося жизнь в их время. Поначалу боязно, а после гордо рассказывала она о исправлении его наклона, оживлении стеблей. - Оно покладистое, стоит приласкать и, думаю, расцветёт... Она вечно улыбалась, точно мать рассказывала о причинившем ей боль ребёнке, которого она любила более всего. В мутных, отражающих глазах ненадолго мелькало что-то своё, глубинное, по-девичье нежное и тоскливое. Как на загадку смотрел он в них, совершенно не слушая о деревце. Впервые не видел он мутного отражения своего, и, если бы увидел, он был бы…тому рад. Казалось ему, что даже его собственное уродство в такие моменты было вещью исправимой; сейчас он покривился, точно деревце, но стоит обвить вокруг него ленту, помогая выпрямиться, он вновь оживёт. Узнав о близости её с Сибиллой, он невольно давил в себе улыбку, сокрытую под маской, глядя на их тени, пляшущие в саду. Были они как дети. Он задумывался, позволяя тоскливым и сладким мыслям посетить его; представлялось ему как они босиком бегали в оазисе, а вдалеке слышался звонкий смех Мелиссы. Он был чудовищно одинок. Её визиты, поверхностно роднившие их, вносили в сердце, это движущее, циркулирующее кровь по венам сердце, горечь и презрение к себе. Как могли его прокажённые ступни ступать по одному песку с ней? Он тут же хмурился, словно от боли физической, скрываясь в тенях собственной клетки, именем которой был Иерусалим. Одиночество душил он заботами о делах государства. Салах-ад-Дин, смирившись с возрождением уважаемого врага, сменил интерес собственного народа на другие рубежи. Временно. Множественные поломники вызывали головную боль у местных жителей, пересылая её на кроля. И если проказа покинула тело его, то другая хворь цеплялась за его ослабление; слёг он с лихорадкой, давясь судорожным кашлем и болью им не принятой, нежелаемой. С удивительной для себя готовностью принялась его высматривать Мелисса; со смиренной нуждой принял Балдуин её. Комната постепенно стала дышать ею; витал аромат ладана, на кресле она временами забывала собственный шарф, которым с недавних пор стала кутать волосы, ссылаясь каждый раз на новое. Дерево вновь вернулось к нему, сияя в союзе с Луной. Несмотря на лихорадку и бред, кошмары перестали посещать его, сменяясь пустотой. Стоило ему закрыть глаза и вновь начинался день, жалкая, мучительная боль… В одну ночь было ему особенно тяжко и он, дрожащей хваткой ухватившись о руку её; он, своим греховным уродством касаясь невинности, с обезумевшим страхом глядел ей в глаза своими двумя глазами, обращая поблекший вглубь её. Ужели болезнь к нему вернулась в извращённом виде? Он вновь станет жалок, ничтожен, всеми презираем? Она, унимая собственную дрожь, силясь не поддаваться ослабевшим ногам, что желали сползти вниз, испуганно глядела в глаза его. Нервно металась, предлагая воду, смочив холодно лоб его, не обращая внимание на отвращение, с коим до этого она исполняла то. Он мертвенной хваткой вцепился в неё, передав свою бледность. Её била крупная дрожь, он лежал неподвижно, точно застыл и силы покинули его. Но всё было совершенно иначе, ибо по мере её ослабления чувствовал он, глядя в жалкое, испуганное лицо напротив, как к горлу подступает непрошенный смех. Это он, он сейчас бьётся в бреду, а бледнеет она! Когда же ноги её, подкосившись, рухнули, она сползла к его кровати, тихо всхлипывая, не находя тому другой причины кроме страха. Сердце болезненно ударялось о рёбра, тело реагировало, а разум не мог найти тому причину. Ей было куда страшнее. Глаза же его, удивлённо глядя на содрагающиеся плечи, почти с любовью вглядывались в силуэт, сжимая руку ещё крепче, точно боялся он, что сползёт она вниз, просочится сквозь пол, исчезнет. — Мелисса… Она вздрогнула, тут же неуклюже подскочив к нему, глядя выжидаюче-красными глазами на него. Он улыбнулся и сейчас она испытала не отвращение от исказившей лицо улыбки, а скорбь и жалость. Лицо её хмурилось, силясь придавить губы, сдерживающие крик. Балдуин задорно, точно мальчишка, рассмеялся сдавленным, искажённым смехом. Пробрал тот звук кости Мелиссы и та окаменела, с отчаянием глядя на короля. Неужели сошёл с ума он?