В разбитом зеркале глаз не видно

И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал человек душою живою.

Бытие 2:7

Пока в глазах мутных её отражался глаз поблекший его, он всматривался в фарфоровые черты лица, напитанные жизнью и её лишённые. Были сняты перчатки, оголившие скелетоподобные руки, украшенные кровавым перстнем. Он, удерживаемый особым усилием на истощённых пальцах, словно насмехался над носителем, ярче выделяя уродство того. Ни один камень не мог украсить тело его, ни один не смог излечить душу. Как бы ни был красив трон Иерусалимский, на нём восседал мертвец. Руки её, изучающе прикасаясь к отвратительной массе, изредка сжимались. Казалось, что их сводила судорога, точно она представляла глину пред собой, податливую и изменчивую. Во взгялде её сверкал детский интерес, подпитываемый податливой тонкой кожей. Как удивительно. Глаза Короля Иерусалимского впитывали её движения, позабыв о нахлынувшем спокойствии. Неужели мог он так бояться встречи с ней? Неужели вызвала девушка в нём трепет? У человека, в чьих руках сосредоточилась Святыня? В чьих руках были жизни других людей? Он был волен лишить их её или же подарить... Грубая, перетекающая в самодовольство улыбка появилась на лице его, что искажённо передало то в зверином оскале. Казалось ему, что рука её оскерняла его уродство куда сильнее перстня... Однажды чей-то злой язык осмелился сравнить короля с наложницами из-за сокрытия тела своего. Девушка же, невольно подняв взгляд, стала подобна статуи. Неужели это, скрывая лицо своё, всегда искажалось нечеловеческой гримасой? И не могла видеть она как оболочка губ тянулась вверх, пытаясь уподобиться улыбке? Как же хорошо, что он носил маску. Как радостно, что не заметил взгляда он. Она, не представляя что́ сможет сделать человек с подобием его, отодвинулась, обрывая контакт двух людей в белом. Король Иерусалима, сменяя насмешку пытливостью, пытался то́ придать голосу, что хрипло вытек из щели, где располагался рот. - Красив? Она замерла, а руки её вновь спасательно вцепились в подол платья, белея на глазах. Как мог грех вопрошать о красоте своей? - Нет. - то вырвалось прежде чем земные домыслы о различии положений смогли доползти до сознания её. Глаза его, широко раскрывшись, сузились. Сестра всегда уклончиво отвечала на тот вопрос, заверяя в том, что у него красива душа. Но глаз его был слеп. Мутен. Тронут проказой. Не поднимая головы, придав голосу мертвенное спокойствие, Мелисса продолжила, словно пред ней вновь была Сибилла. - Вы некрасивы. Мне было...мне было боязно вас касаться и - - Вы как лекарь должны знать, что я ныне не могу вам передать болезнь! Вы - он, вскочив со стула, давился ядом, сочащимся из души его. - Вы не дали мне договорить! - доселе тихий и кроткий голос прорвался, заполняя собой комнату. В глазах её, влившихся в глаза его, сверкало отражение пламени, омываемого мутным, дымчатым туманом её ясных и его слепого глаз. - Вам есть что́ сказать мне?! - она немыслимым усилием заставила себя не отводить взгляд, подавляя желания тела убежать, скрыться. Его лицо изуродовал гнев. - Что скажите вы мне, чего не смог я разглядеть в зеркале?! Мелисса метнула быстрый взгляд на пол, где ранее оно стояло. - Вы его разбили. - вновь муть пляшущих огней жгла его изнутри. - Оно вам больше ничего не скажет, вы не захотели его слушать. Видя, что в нём пробуждается нечто звериное, действительно подходящее на грех, что побудило его ныне казнить тех, кому стоило жить, она, мысленно вверяя себя земле, хрипло прошептала. - Как могли вы, повинуясь слабости своей и телу своему, став рабом праха своего, посметь разбить то, что могло показать вашу душу?! Ваши глаза вам больше ничего не скажут! Вам никто не скажет того, что могли бы разглядеть в них! Балдуин застыл, мрачно зияли в пустых впадинах глаза его. Его рука дрогнула, силясь схватить Мелиссу, заткнуть ей рот, дабы не слышать, не вспоминать. Он был в состоянии совершить самый тяжкий грех в своей жизни. Она, увидев зарождающееся безумие, отвела взгляд в сторону увядающего дерева, уродом стоящего в неосвещённом угле. - Что вы от меня хотите...? Вы несёте собственный крест, взвалив его себе на спину. В глазах его плясало пламя, а руки, не противясь действию, повинуясь ногам, совершили это самое действие. Шорох тканей был стремительно сметён практически скрежетом женских хрупких костей. Он, схватив обмякшее, скованное ужасом тело за предплечья, вжимал в них изломанные ногти, ощущая на тех подступившую кровь. Сейчас он более всего походил на мертвеца, отчаянно ухватившегося за жизнь. Ненавидящего его и в то же время желающего. Бледнеющая, она глотала подступившие слёзы, стекавшие с подрободка. Если у смерти были глаза, то они впились в её собственные, словно высасывая из них жизнь. Ноги её подкосились и он, чувствуя это, издал хриплый смешок, сводя нечто на подобие бровей, отбрасывая тень на впадины, именуемыми глазами. Он вновь потряс её, заставляя бессильную голову упасть на грудь, от чего солёная влага просочилась в его раны. Боль. Его глаза в нервном возбуждении уставились на побледневшие костяшки собственных рук, сжимающих её до покраснения. Ей больно... Больно ей! Ему больнее...! Больно, больно, больно...!! Он отшатнулся, как от огня, с ужасом проследив как её обмякшее тело, потеряв опору, рухнуло вниз, подпираемое полусогнутыми руками. Волосы, стекая с лица, содрогались, сопровождаемые рыданиями. Он вспомнил как упивался чувством боли, ощущая жизнь. Сейчас же видя, как живое создание её испытывает по вине его, он захотел взвыть. Губы пытались дрогнуть в слабой молитве, но то срывалось хриплым несвязным бредом... Мне жаль... Иерусалим... Сибилла.....больно, больно... Лошадь... Рёв её нарастал, словно ей тисками давили в грудь. Она впилась ногтями в ковёр, оставляя на том ломанные следы. Он видел то, что могло быть им, не будь он Королём. Не будь он человеком, что перенёс маску собственную в сердце. К горлу подступила тошнота, руки предательски дрогнули. Жалкий вид её казался ему немыслимым, точно разбитое зеркало из-за угла показывало ему что-то изуродованное, сломленное, искажённое. Он, не ощущая движений ног своих, подойдя к ней рухнул на колени, долго бессмысленно вслушиваясь в сдавленные всхлипы. Не было важно ей - король ли пред ней; не важно было ему - человек ли. Ему впервые ожил животный страх. За этот год он слишком много завялал подобное, но сейчас же это действительно свершилось. Казалось ему, что сейчас она умрёт на его глазах, что смерть глумится и отнимет её; что он вытянул из её мутных глаз жизнь и потому они были таковыми. И мысли все его были лицемерными, пустыми, жалкими, как она сейчас, совершенно замолкнувшая... Молчит! Он, неверяще уставившись на окаменевшую поникшую фигурку, вновь протянул к ней руки, но, стоило недавнему всплыть в голове, - он тут же их одёрнул, прижав к груди, сжимая на ней белоснежную ткань. Его взгляд метался по ней, а после комнате. Казалось, что камин стал светить ярче, тени выползали из под кровати, угла, где ранее стояло зеркало. Что они сейчас достигнут их, поглотив целиком. Впервые за долгое время страшно было ему не за себя. - Мелисса... Она не ответила; казалось, что даже волосы её, противясь ветру, оставались безучастными. - Посмотрите на меня. Поднимите глаза - он боялся вносить в голос строгость, боялся быть Королём, но страх не смог пересилить нужду во взгляде. Мелкое шуршание тканей, но не более. Он нахмурился, брови его напряжённо изогнулись. - Мелисса ... - он долго колебался, царапая тонкую кожу рук своих - Прошу. Молю, взгляни. Её мутные глаза окрасились в бардовый и расплывчатый узор в скопившейся на ресницах влаге. Губы, силясь не дрожать, были придавлены зубами, а руки же безвольно, точно в молитве, лежали на коленях ладонями вверх. Во взгляде сковзила неосознанная обида и затаённая ненависть, вспыхнувшая при взгляде в омрачённое раздуьмем лицо мужчины. Никогда не жалел он жалости её так, как сейчас. Никогда так не желал быть обманутым маской людей других. - Вам...вам больно...? Он знал, что это так. Вопрос прозвучал в жалкой нерешительности, придавленный звуком потрескивания огня в камине. Она глубоко вздохнула, сжав руки в кулак. Почти любовно взглянув на него, она ответила, придав голосу натянутое спокойствие. - Нет. Руки...сжатые руки похожи на сердце. Пока оно бьётся я не испытываю боли физической, дабы о том стоило плакать... Боли физической? Если ненавистью был покрыт он в момент падения своего до человека жалкого, то она сейчас же сменяла её на сожаление. Вопреки... Вопреки он вновь протянул руку ладонью вверх, в этот раз ожидая, что она к ней прильнёт. Глаза в нервном возбуждении уставлены на неё. Прошло так пару минут. Мысли вновь начали его одолевать, грозясь окончательно поглотить остатки рассудка. Что-то вновь нависло над головой. Она напряжённо вглядывалась в уродливое подобие человеческой руки. Два человека в белых одеяниях сжимали руки друг друга. И обе руки были теплы. От чего-то возникло в душе каждого смутное желание, кое бывает у людей в расстроенном состоянии духа, объявить близстоящего родным. Оба понимали, что то не более, чем наваждение, однако болезненность ситуации этим наваждением притуплялась... Они держались друг за друга, словно были последними людьми. Живыми. Не чувствовалось время, не ощущались полчаса молчания, сдавленного мыслями, вечностью. Исчезла из взгляда ненависть, пропала смута в сердце. Зияло притупленное равнодушие вперемешку с неуместным спокойствием. Не ощущалось радости, как при первой победе его, но и печаль была чужда, как при потери ею топтавшего землю восемьдесят семь лет старика. Казалось, что так могли сидеть они до рассвета, но тела давали знать о себе колящим чувством. Первой разжала руку она, вернув её на покойные колени. - Я ... - Конечно. Идите. Никто не бросил последнего взгляда. Уходя ветер донёс до неё обрывистые его извинения, доносящиеся из угля.