I глава. Холод, отчаяние и тепло.

      Несмотря на то, что ноябрь традиционно не считается зимним месяцем, этот год выдался довольно холодным. Осенние ветры сопровождали его на протяжении всего периода. Лицо и голова Зульфии были покрыты оливковым шарфиком, однако нос все еще оставался холодным, щеки горели, словно бенгальские огни. Ее пальто цвета сепии с жестким коричневым воротничком было легким и длинным. В процессе долгого пути ее глаза слепли и мерзли, вызывая болезненные ощущения.       Неподалеку от дерева виднелся покрытый инеем пятиэтажный дом. Он был гнусным, серым и бетонным — местом, которое она встречала на протяжении всей своей жизни. Невыразимая тоска, потеря и оттенок чего-то ненужного. Пока она не могла грустно описать это место как источник тепла, только скуку и разочарование.       Топнув сапожками, девочка зашла в подъезд и проигнорировала зов худых голодных кошек, которые сопровождали ее своим мяуканьем, как всегда. Внутри было сыро, пахло серой, и со стен сыпался камень. Дом был крепким и довольно теплым, но никто не думал о его ремонте уже десять лет. Холод, казалось, присутствовал тут изначально, а унылые цвета угнетали жильцов.       Когда она вошла в квартиру, то услышала звук кипящего чайника и звук раскачивающейся люльки, а также жуткий шум телевизора, из которого доносился белый шум. Она оставила обувь у двери и молча пошла в свою комнату, не взглянув на свою маму в бирюзовом халате, которая готовила чумар. Девочка не хотела есть, поэтому сразу сняла сарафан и переоделась в шелковую сливочно-белую ночную рубашку. Ее руки медленно потянулись к дипломату, который стоял на письменном столе, поглаживая его жесткий контур и открывая застежки, доставая зеленые тетради и толстые учебники, набитые тоннами бумаги.       — Зөлфия, Резеда белән кал, — позвала её мама, опуская половник, внутри которого находился кусок теста, в бульон с картошкой и морковью. Видимо, заметив возвращение дочери, мама решила оставить её нянькой ненадолго, — син тыңлыйсыңмы?       Девочка смогла только тихо вздохнуть и взглянуть на футляр со скрипкой. Пока её маленькая сестрёнка готовится ко сну и скоро придёт отец, заниматься со скрипкой точно не получится. Насколько она знала свою маму, Гульнару Ильнуровну, это была невозмутимая женщина со старомодным взглядом на жизнь и своими правилами, которые она называла «татар дөньясы». Казалось, всё вокруг было спокойным, пока царила строгость и комендантский час.       — Ләкин мин мәктәптән генә кайттым, әни… — пролепетала Зульфия, проводя пальцами по белой клетчатой бумаге, на которой было написано «домашняя работа».       — Ә мин кибәтке он алырга барам. — уже более раздраженно сказала женщина, роясь в шкафу в поисках серо-бежевой дубленки с норковой шляпой с козырьком. Удивительно, как мама так тщательно готовится, прежде чем пойти в магазин.       Зульфию всегда беспокоила мысль о том, что она должна совмещать учебу, практику игры на скрипке и заботу о Резеде, потому что у нее не остается времени на отдых кроме сна и приема пищи. И самым раздражающим и даже вредным было напоминание матери: кем эшләми — шул ашамый.       «Везде нужна стабильность, однако зачем искать ее там, где все и так стабильно?» — подумала Зульфия, нахмурив брови, услышав, как мама говорит более глухим голосом, почти приказывая ей подойти к люльке с малышкой.       Порой ей хотелось мечтать о том, как у неё есть мальчик, обнимающий её, прижимающий к себе и нежно целующий в губы. Эти мысли были весьма порочными для восьмиклассницы, но она не могла от них избавиться. Её ноги дрожали, а между ними ощущалась боль… Щеки пылали от смущения, и девушка отвела взгляд в сторону, пытаясь понять, что же она делает. Нет, она не нуждалась в мальчике, ей был нужен мужчина, способный защитить её и крепко обнять.       Зульфия выключила шумный телевизор, вероятно, её мама пыталась включить канал новостей, но не смогла разобраться, и телевизор продолжал шуметь. На кухонном столе лежала газета «Йолдыз», оставленная папой, который не успел дочитать её утром. Хорошо бы, если бы каналов было больше трёх, но даже программа «Спокойной ночи, малыши» была для неё счастьем.       Конечно, как только массивная дверь закрылась, не потрудившись вернуться к выполнению домашнего задания, Зульфия вошла в комнату с подвесной колыбелью, покрытой узорчатой тканью, и ее слабые и бледные ручки убрали вуаль с люльки, чтобы заглянуть туда. Ее взгляд переместился на восьмимесячного ребенка, а затем на куклу Пеленашку, сделанную из кусочка белой поношенной ткани, завязанной вокруг пояса.       — Син ахмак, ахмак татар кыз. — проговорила девочка, когда тёмные глазки Резеды встретились с ее. Это было все равно, что заглянуть в темное море. Глубокое, таинственное, завораживающее. Малышка издала веселый смешок, как будто усталое лицо старшей сестры развеселило ее. На каменно-бесстрастном лице Зульфии появился намек на живую эмоцию, как если бы невинность и чистоту ребенка вытащили ее из пучины вечной скуки, в которой она пребывала.       «Пусть мама подольше будет не дома… Я хотела бы остаться здесь еще немного. Это похоже на драгоценный камень, спрятанный в тени деревьев. Гипнотизирует. Могу ли и я быть такой же счастливой, как новорожденный ребенок? Или мое счастье заканчивается, когда появляется ребенок меньше меня? Я бы хотела снова почувствовать себя нужной и намного более светлой». — подумала девочка, покачивая колыбель и наблюдая, как Резеда погружается в сон. 29 ноября. 1989 год. Утро 9:56.       — А вы слышали новости о том, что Кирилл был избит? — внезапно произнесла Лида. Это была белокурая девушка, которая любила распространять слухи и поднимать шумиху вокруг них. Многие бы цыкнули на нее и отвернулись, но новость про пацанские группировки и смерть Тилькина вызывала больше доверия у окружающих.       Зульфия слегка потерла глаза и размяла затекшие пальцы после вчерашней игры на фортепиано. Айгуль локтем подтолкнула ее, пытаясь привлечь внимание.       — Зуль, у твоего папы есть место работы в морге, ты что-нибудь об этом знаешь? — прошептала Айгуль, прикрывая рот рукой. Зульфия поджала губы и погрузилась в размышления, пытаясь связать это с тем, что она не знала, хотя на самом деле она все прекрасно понимала.       — Нет, я не могу помочь, — неуверенно ответила девушка, водя шариковой ручкой по парте непишущей стороной. Ее мысли были заняты событиями, произошедшими на этой неделе, и она не хотела думать о них. Ей хотелось скорее выходных, чтобы ее никто не трогал. Но вместо этого — репетиция скрипки и нянченье с сестренкой…       Айгуль знала, что Зульфия была хрупкой и тонкой, как тонкий лед на замерзшем пруду. Она скрывала свою неуверенность за холодным взглядом и отстраненным видом. Ее беспокойное сердце было спрятано за маской безразличия. Она напоминала хрупкую статуэтку, созданную из тончайшего фарфорового материала и украшенную тончайшим рисунком, который мог легко испортить сильный порыв ветерка.       Она также знала о ее строгой матери, которая не давала ей жить. Айгуль посетила идея, способная, казалось бы, изменить ее жизнь, ставшую слишком однообразной и бесцветной под гнетом матери. К тому же, Айгуль знает каково это — так жить, когда у нее самой жесткий отец. Она ощущала себя птицей, запертой в клетке и не имеющей возможности расправить крылья в полной красоте.       Все началось с дерзкого и смелого предложения Айгуль. Девушка предложила Зульфие что-то новое и интересное, что могло бы помочь ей избавиться от скованности, которую создала ее мать. Да, Давлетшиной было бы интересно прогуляться по школе вместе с подругами, если бы не Марат, который пристает к Айгуль.       Марат — очень хулиганский и вспыльчивый молодой человек, но при этом он довольно симпатичный и хитрый парень. Айгуль рассказала ей о том, как Марат был членом какой-то группировки и как она часто избегала его, но в итоге он добился своего, и они стали сближаться. Он даже позвонил ей, притворяясь комсоргом и пытаясь узнать её получше. Зульфия не понимала, почему её серьезная и спокойная подруга встречалась с ним.       Если не считать того, что, когда они направлялись в школу, какой-то незнакомец в машине начал приставать к Айгуль, но небольшая сцена поставила этого насильника на место, и девочки смогли позвать на помощь дежурного. Именно Марат спровоцировал эту драку, и это было его заслугой. Однако, несмотря на это, Зульфия не проявляла к нему симпатии. Для нее сверстники казались слишком незрелыми.       — Куда мы идем? Разве не в парк мы собирались? — мягко обратила внимание Зульфия, на что парень нагло и грубо прервал ее, как будто ее вопрос не был особо актуальным и уместным в этой ситуации. Этот жест ещё больше отдалил Зульфию и Марата друг от друга, будто в неё плюнули.       — Эй, подожди… что ты здесь делаешь?..