Часть 1

- Бомба! Поезд… Поезд взорвали! Антон Андреич, да что ж Вы… Евграшин влетел в кабинет запыхавшийся, лихорадочный румянец некрасивыми красными пятнами разлился по небритым щекам. - А? - Поезд. Взорвали. В версте от города. Бомба. - Что за… - Да к ребятам на улице прибежали… Я же живу в том конце, только ужинать собирался, вот они за мной… - Евграшин, позабыв про субординацию, схватил со стола начальника графин с водой, трясущимися руками налил стакан, поднёс ко рту. Зубы застучали о стекло. - Давай толком, - Коробейников, придремавший было за столом, сонно захлопал глазами. - Уфф… Докладываю… К патрульным на Никольском конце прибежал мальчишка из Щитникова. Сообщил о крушении поезда, - Евграшин наконец совладал с собой и смог сделать большой глоток, - Патрульные ко мне домой, я ж там, на соседней улице, за монастырём живу. Я лошадь у кузнеца взял, поехал. Правда крушение. Похоже, не котёл паровоза, а взорвали… Антон Андреич, там один вагон – в щепки, ещё два совсем разворотило, остальные – под откос, трупы, раненные… Я в больницу послал и в монастырь, за помощью, а сам – сюда. Бомба, точно говорю – бомба… - Вот чёрт… Ладно, поехали. По дороге подробности расскажешь, - Коробейников поднял на подчиненного красные от недосыпа глаза, подхватил пальто, - Ну что встал, поехали! - Ага… *** Это действительно была бомба. Ясно, очевидно, без сомнений – бомба. К приезду Коробейникова с Евграшиным и дежурным нарядом по месту крушения уже деловито сновали монахи, вытаскивая из-под обломков раненых и погибших. Кровь, стоны, нестерпимая вонь, пропитавшая чистый, прозрачный воздух зимней ночи. Дымящиеся обломки трёх вагонов, от одного из которых практически ничего не осталось. Что делать? А что с этим можно делать? Оцепление ставить? Да какое, к лешему, оцепление – людей вытаскивать надо, там же живые ещё есть, придавило обломками… Спасибо монахам – подогнали подводы, грузят раненых. Коробейников спрыгнул с пролётки, побежал по затоптанному уже снегу к остаткам поезда. Помогать монахам, вытаскивать выживших… Антон Андреевич окинул взглядом развороченные вагоны и похолодел. Первый, от которого осталась только гора обгоревших щепок… Чёрт. Чёрт. Чёрт. Он обошёл остатки паровоза, нелепой грудой развороченного железа завалившегося на бок, под насыпь. Увидел искорёженное, обгоревшее тело шагах в пяти от себя, метнулся к нему – нет, тут уже ничем не помочь, с трупами – это потом, сначала надо вытаскивать живых. Поднял глаза – и встретился взглядом с дюжим детинушкой в странном долгополом кафтане и какой-то несуразной, высокой шапке, стоявшим прямо на рельсах, перед остатками паровоза. Детинушка глянул пронзительно, призывно махнул рукой – мол, давай, за мной, помогай. На насыпь, спуститься, точней, скатиться на другую её сторону… А почему снег нетоптанный? Вот же тот детинушка, буквально в десятке шагов впереди… И ещё люди… Какие-то силуэты там, у молодой осиновой поросли, подступившей почти вплотную к насыпи… Из осинок донёсся стон, и Коробейников, не разбирая дороги, побрёл по глубокому снегу. Вроде здесь было несколько человек? И детинушка этот, в странном кафтане… Но на снегу был виден только один силуэт. Женщина… Она снова застонала, Коробейников нагнулся, едва подавляя подступившую к горлу тошноту – пахнуло палёной плотью. На месте правого плеча женщины красовалось обожжённое месиво из обрывков горелой ткани её то ли платья, то ли пальто, крови, даже, кажется, раздробленной кости. Коробейников попытался осторожно приподнять раненую. Получалось с трудом. Женщина в беспамятстве тихо застонала. Да как бы так, чтобы поменьше ей плечо трогать? Волоком, волоком, вот так, на насыпь… Теперь закинуть себе на спину, резко, одним движением, чтобы несчастной досталось как можно меньше боли, обойти паровоз, дотащить до подводы, на которую монахи уже усаживают какого-то мужчину с раздробленной ногой… - Подсобите! Тут ещё живой, придавило! – знакомый голос, чей же это? Да какая разница? А, ну да, вроде ж Емельянов, он сегодня в дежурном наряде, вместе приехали… Коробейников поспешил на голос, к концу второго из повреждённых вагонов. Мальчишка лет двенадцати, в гимназическом мундирчике, вроде цел… А, нет, голова хорошо так разбита, но в сознании, рыдает, кричит что-то бессвязное… Поднатужились… Дружно… Давай, давай, вылезай, парнишка, мы эту… этот… что бы оно ни было… долго не удержим, тяжеленное же. Ну, иди, иди, давай, туда, к монахам, чаю нальют, на подводу посадят, в больничку отправят… Бедный Александр Францевич, как же он один-то с ними со всеми? Раздалось визгливое, срывающееся на хрип «помогите», и Коробейников метнулся дальше, в глубину искорёженного вагона, успев заметить, как Евграшин нежно прижимает к себе какую-то девочку лет самое большое пяти, вырывающуюся у него из рук и требующую маму, а какой-то незнакомый монах склонился над ещё одной жертвой, не разобрать даже, мужчина это или женщина. Исповедует? Похоже на то… Тоже нужно, если до больницы не довезти. Да и толку, если довезут? Там один врач и три сестры милосердия, может, кто ещё догадается фельдшера из Слободки вызвать, но всё равно, раненых-то сколько… Потом они с кем-то из монахов вдвоём вытаскивали грузную пожилую женщину, потом он сидел, сжимая руку умирающего студента, вытаскивать которого возможности, да и смысла уже не было. Потом, кажется, ещё раз вместе с Емельяновым и Бобровым они шли по искорёженным вагонам, наклоняясь к безжизненным телам, от которых нестерпимо несло гарью и кровью, в надежде найти живых. Живых больше не было… Ему ещё хватило сил отдать Емельянову распоряжение взять экипаж и ехать в управление, чтобы там собрали всех кого возможно и отправили сюда, ставить оцепление и вытаскивать мёртвых. А потом он, кажется, просто начал оседать на утоптанный грязный снег. Смутно помнилось, как Евграшин, сам едва стоящий на ногах, затаскивал его на какую-то волокушу, то ли монахами пригнанную, то ли мужиками из ближнего села. Потом они как-то добрались до дома Евграшина, и он упал, едва скинув пропахшее гарью пальто где-то в сенях, на какую-то лавку и забылся тревожным сном, полным тошнотворным запахом палёной плоти и стонами то ли раненых, то ли уже умирающих…