Часть 8

*** - Татьяна Михайловна, голубушка, я совершенно настаиваю! – доктор Милц был непреклонен. - Нет… Я справлюсь… - Тьфу на Вас… Ну вот как Вы на себя хоть платье-то натянуть сможете без обезболивания? - Я… Не надо морфию… Лучше пусть больно… - Да Вы же от боли просто в обморок грохнетесь прямо здесь, не доедете ни до какой квартиры! Как хотите, но либо Вы остаётесь в больнице, либо получаете укол – и едете себе. Татьяна Михайловна, нет у меня ни сил, ни времени Вас тут уговаривать, ну что Вы, взрослая женщина – а как маленькая, укольчика боитесь! - Я не укола… А именно морфия… Я видела, как он действует на человека… За ширмой нерешительно поскреблись, из-за белой полотняной стенки выглянуло лицо полицейского следователя. Кажется, синяки под синими глазами стали ещё темней и глубже… - Извините, снова должен Вас побеспокоить… Татьяна слабо улыбнулась. Славный, милый молодой человек. Забегался с поиском бомбистов, выкроил ли этой ночью хоть пару часов поспать? И сейчас опять с вопросами пришёл, и так искренне извиняется, как будто что-то себе хочет просить, а не свидетеля по делу опрашивать… И письмо за неё написал, и догадался отправить срочной почтой, так что Наталья Степановна уже сегодня с утра приехала и начала её, Татьянины, дела улаживать… - Антон Андреевич, ну вот хоть Вы ей скажите! Собралась из больницы съехать на квартиру, представьте! – возмущённо пробасил доктор. - А… Ей нельзя ещё? - Да нет, пусть её! Если с сиделкой – то можно и на квартире, ей, собственно, только рану два раза в день промывать и делать перевязку. Но до этой квартиры как-то добраться нужно. А она отказывается от обезболивающего! В её состоянии ладно что одеться не сможет, ну закутаем её в какую-нибудь шубу. А в экипаже? Лошади тронулись – и болевой шок! - Да как же это… - Всё, Татьяна Михайловна, зайду к Вам через четверть часа. И там – либо обезболивающее и ступайте на все четыре стороны, либо лежите здесь и наслаждаетесь дальше всем, так сказать, букетом, - доктор покачал головой и вышел. Полицейский вздохнул, вытащил из внутреннего кармана своего пиджака два аккуратно сложенных листа плотной бумаги. Да, вроде бы она видела этих людей в вагоне… Похожи, кажется, похожи, но она же не приглядывалась к ним тогда, не знала, что так выйдет… - Татьяна Михайловна, это, конечно, не моё дело, но почему Вы так боитесь морфия? Я же вижу, что Вам очень больно. Я видел Вашу рану, сразу после того как… Ну, Вы понимаете… Зачем Вы себя мучаете? – синие глаза в обрамлении глубоких синяков смотрели мягко, с искренним сочувствием. Татьяна никак не могла от себя такого ожидать. Боль, конечно, выматывает, эта постоянная, непрекращающаяся боль. Но сейчас она, всегда спокойная, всегда рассудительная, даже на исповеди не умеющая «открыть сердце и облегчить душу», обливаясь непрошенными слезами, как будто со стороны и с удивлением слышала, что взахлёб рассказывает малознакомому провинциальному полицейскому всё – и про то, как когда-то глаза, такие же синие и ласковые, как у него, быстро, очень быстро стали злыми и безумными, и как отец, услышав, что хранители отказались принять её, Татьяны, жениха, своей волей разорвал помолвку и натурально запер её в доме. Как в следующий раз она увидела Алексея уже в гробу, как слушала и не верила, что он успел натворить, прежде чем пустил пулю себе в висок. Как потом она пыталась отправить хранителя к другому, достойному человеку, которому хранитель был так нужен. Как ничего не получилось, потому что хранителя можно отправить только к тому, кого любишь всем сердцем. А её сердце не могло любить, оно омертвело под тем, безумным взглядом, в котором был лишь морфий. И как она не могла выдавить из себя ни слезинки, когда в гробу лежал уже Евгений. Его бы хранители приняли, и спасли бы, он был достоин, он был замечательным, самым лучшим человеком, но она – не смогла, не смогла… *** Тела бомбистов обнаружили к вечеру. Два выстрела, судя по всему, из револьвера, - два трупа. Свежих, ещё тёплых – и это по зимнему-то времени. Если бы не прочёсывали целенаправленно все возможные укрытия, в том числе заброшенные сараи на краю Слободки – не нашли бы ещё долго. Ни денег, ни вещей, ни документов. Ни-че-го. Евграшин мотнул головой. Вот вроде бы они, виновники. Телеграфировали в Тверь, той свидетельнице, что так удачно нарисовала Штольману их портреты. Дай Бог, она ещё там, не откажется приехать и опознать. Единственного доступного прямо сейчас свидетеля – княжну Гостятину – на опознание звать в любом случае бесполезно: мало того, что она как раз сегодня уехала из больницы на съёмную квартиру, так её для этого короткого вояжа ещё и морфием накачали в качестве обезболивающего. Бормочет что-то несвязное про то, что она сильная, сильней какого-то зелья, что её-то хранитель убережёт, если что. И полиция убережёт. И если в гроб – то достойно, а не натворив предварительно чёрт знает чего. Александр Францевич определённо утверждает, что по крайней мере до завтрашнего вечера толку от неё не будет. Кто ж знал… Вроде бы всё. Можно снимать посты на выездах из города. Это они удачно так и не решились их снять после того, как пропала Анна Викторовна, хотя и давно надо было. Но… Кто-то ведь предполагаемых террористов пристрелил? Очевидная кандидатура – тот игрок из гостиницы. Особисты? Жандармский корпус? Или он, Евграшин, был прав, ткнув пальцем в небо и предположив, что игрок – сообщник бомбистов? И точно ли он? Приставленные наблюдатели утверждают, что выходящим из гостиницы его не видели. Просидел весь день в номере? По меньшей мере странно – зачем-то же он в Затонск приехал, не для того ведь, чтобы сидеть сиднем в гостинице? Или действительно шулер, просто Штольман его не раскусил, тогда логично, что из номера он выползает только по вечерам, игры ради… Вопросы, вопросы. Ладно. Дознавателя, как волка, ноги кормят. Постов пока не снимать. Перетрясти эту окраину Слободки. Поговорить с каждым бродягой, вытрясти душу из каждого пьянчуги – ну не может быть, чтобы никто никого и ничего не видел. Но прежде, пока уж всё равно зашёл в больницу… Евграшин улыбнулся, нашарив в кармане пальто леденцового петушка на палочке. Катюшка, малышка из поезда... Александр Францевич обещал подержать девочку в больнице, пока он, Евграшин, не найдёт для неё какой-нибудь вариант. Сирота в пять лет. А в приюте – сгинет же, как пить дать, сгинет. Нельзя домашнего, балованного ребёнка, да такого малого – и в приют. Хоть сам её забирай – да куда? Он один, весь день на службе, когда ему с малым ребёнком нянчиться? Ладно, разберутся с этим делом – уж расстарается, найдёт, кто будет рад взять девчушку. А пока сам будет забегать хоть на пару минут, потетешкать, леденцом вот угостить…