Часть 13

*** Татьяна засыпала и видела сон. Ей семнадцать лет, и отец привёз её из имения в Петербург. Пора выходить в свет… Они сидят в своём петербургском доме, в отцовском кабинете, и отец подробно объясняет ей про хранителей. Не о том, кто они такие и зачем им надо повиноваться – это Татьяна знает с детства. И проверила уже, когда в десять лет чуть не угорела ночью в своей спальне из-за обратной тяги в печной трубе. И почувствовала зов чужого хранителя, даже дважды, когда умирала мама и когда тяжело заболел дядюшка. Но она уже взрослая, пора присматривать жениха… И отец рассказывает, как принять этого жениха в род Гостятиных, как призвать к нему хранителя. - Но папа, а вдруг у меня не случится полюбить? Ты же так и не полюбил маму, я знаю… Но хранитель был с ней, я помню, он меня позвал, когда мама умирала! - У меня, понимаешь ли, не было выбора… Мне было сорок два, Ольга умерла, не оставив детей. И было совершенно ясно, что твой дядя Дмитрий никогда не полюбит женщину, просто не сможет, ты же помнишь, что он был… гммм… Какие уж там дети... - Помню, конечно. - Так вот. Я с твоей будущей матерью практически не был знаком. Она была просто подходящей невестой – происхождение, воспитание, приданое. Но… Помнишь, у неё локон справа всегда так и норовил выбиться из причёски? - Ну да… - Точно так же, как у покойной Ольги. Я просто думал, как люблю этот её локон… Как любил Ольгу. И когда просил хранителей принять женщину с этим непослушным локоном - я как бы переносил то, как любил Ольгу, на Елену. И знаешь – получилось. Елена была хорошим человеком, так что хранители её приняли. Татьяна с трудом разлепила ставшие, казалось, неподъёмными веки. Заснеженный лес… Странно, холода она почти не чувствует. Хотя – чего странного, она же читала где-то, что когда замерзаешь – так и должно быть. Только боль в плече тревожно дёргала, не позволяя ещё глубже погрузиться в сон. В последний сон, это она понимала. Собрав остатки сил, Татьяна улыбнулась онемевшими губами. Так, сложить руки особым образом слева на груди… Правая совсем не слушается… Ну да ладно, придержать её левой… Больно, больно… Ну да ничего… У молодого полицейского следователя синие глаза. Такие же, как были у Алексея до того, как в этих глазах поселился морфий. Синие, добрые глаза… Как его зовут-то, этого следователя? Что ж она всё время забывает… - Предки-хранители, примите в наш род человека, которого я люблю всем сердцем! – она прошептала еле слышно. И почувствовала – получилось! У неё получилось! *** Они прошли уже версты три. Штольман мрачно думал о том, что сглупил невероятно. Сколько он ещё сможет пройти? Дыхания не хватало, лёгкие как будто обжигало изнутри. С ним ведь такое уже было… Сколько он тогда провалялся в тюремной больнице – месяц? Врач вообще удивлялся, что он выжил… Конечно, они наказали полицейскому наряду на заставе отправить вслед за ними экипаж, ежели таковой появится в досягаемости. Но какой экипаж поздним вечером на окраине, даже не в городе – в предместье? Там днём-то извозчика не сыщешь. Так что экипаж будет самое раннее часа через два, когда наряд сменится, там уж ребята пойдут по домам и по дороге кого-нибудь да найдут. Ещё ведь, дурак, проговорил им отдельно, чтобы пост ни в коем случае не покидать. Их там всего двое, застава-то на малой дороге. Одного оставлять опасно, мимо одного Крутин с его гипнозом легко пройдёт. Дурак, ох дурак… И самое противное – снег начинает сыпать, следов уже практически не видно. И ладно если успеют, пока совсем не замело, найдут эту Гостятину. Тогда Коробейников пусть её тащит обратно к городу, а он, Штольман… Обратно он уже просто не дойдёт. Успеет экипаж – хорошо, не успеет – ну что ж, судьба такая. И это тогда, когда появилась надежда, да что там надежда – логически обоснованная уверенность, что Анна жива, что они пусть и по случайности, но нащупали след… А если и Гостятину найти не успеют? Дурак, ох дурак… Коробейников, шедший в нескольких шагах впереди, вдруг остановился. Оглянулся, посмотрел удивлённо, даже растерянно: - Ей плохо… И я как-то знаю, где она! – и кинулся вперёд, сначала по дороге, но почти сразу свернул в лес, на какое-то подобие тропы. Штольман сцепил зубы и припустил за ним. В груди уже горело огнём, перед глазами расплывались радужные пятна. Да к чёрту всё, бежать, пока не упаду… *** Он отстал шагов на двадцать. Коробейников впереди радостно вскрикнул, опустился на колени. Нашли, причём, кажется, живая… Что это за избушка – чей-то охотничий домик? Что княжна здесь делает? Почему лежит в снегу буквально в двадцати шагах от человеческого жилья? Закрыто? Так из трубы поднимается дымок, значит, кто-то есть. Почему же… Дверь избушки открылась. Ну да, чего ещё можно было ожидать. Только на кой чёрт Крутину эта княжна? Видела что не следовало? Так нет ведь. Его самого в поезде не было, никого, даже отдалённо напоминающего по описанию, Колосовская не видела, а она ехала в поезде с самой Москвы, и под гипноз не могла попасть: всё время вместе с этим престарелым полковником. Время как будто замедлилось в несколько раз. Штольман увидел, что Крутин, стоя на пороге избушки, что-то достаёт из внутреннего кармана пиджака. Револьвер… Он потянулся за своим – и понял, что дело плохо. Руки после пробежки по лесу отчаянно дрожали, восстановить дыхание хотя бы на пару секунд казалось невозможным. Ещё и перед глазами плывёт… Коробейников тоже засовывает руку под обшлаг своего пальто, медленно, Антон Андреич, как же медленно, не успеешь… Штольман пальнул наугад. Не попал. С сорока шагов, в темноте зимнего леса, да ещё и дрожащей рукой… Но момент он угадал правильно. Крутин дёрнулся на звук, когда его палец был уже на курке. Коробейников охнул, схватился за бедро. Живой, главное – живой, а что ранен – это ладно, это мелочи… Хуже, друг, что ты револьвер выронил. И как мне теперь? Крутин поглядел прямо на Штольмана. Усмехнулся. Сделал пару шагов в его направлении, тщательно прицеливаясь. М-да, у него-то руки не дрожат… Ну что, Яков Платонович, пожил – пора и умирать. Глупо, как глупо… Штольман отчаянно попытался задержать дыхание, унять дрожь в руке. Бесполезно. Не столько увидев, сколько почувствовав, что Крутин уже прицелился, без особой надежды выстрелил сам. Выстрелы прозвучали дуплетом. Время снова замедлило свой ход, и Штольман с удивлением смотрел, как тяжело опускается на снег Крутин… Тело Крутина. Он промахнулся, он знал это наверняка: в момент выстрела руку повело направо и вверх, он просто не мог попасть. Коробейников? Неужели успел? Он перевёл взгляд. Коробейников лежал на снегу, вцепившись в собственное бедро, кровь из которого уже окрасила снег вокруг него в тёмный цвет. Княжна сидела рядом, в какой-то странной, неловкой позе облокотившись на снег. От коробейниковского револьвера, который будто бы сам по себе висел в воздухе над её левым плечом, поднимался лёгкий дымок…