Часть 17

*** Коробейников уронил голову на руки. Вот зачем он из больницы решил поехать сразу в управление? Александр Францевич предупреждал, что лежать ему, Антону, в постели ещё как минимум неделю, пытаться раньше не то что ходить, а даже сидеть подолгу – сущее мучение. Но что поделать? Служба… Отпуск там по ранению, не отпуск – дело надо закрыть. Его последнее дело на должности начальника следственного отдела… Повышение-то уже согласовано, быть ему всё-таки полицмейстером. Ну и как запротоколировать всё то, что случилось? Как можно запротоколировать чистое безумие? Как могло получиться, что предполагаемая жертва, мертвое тело которой в подвенечном платье якобы видели четверо независимых друг от друга свидетелей, оказалась жива? Они тогда не сняли заставы на выездах просто потому, что… Ну, не смогли. Трегубов просто не смог отдать такого распоряжения. Не верил, полагал Штольмана безумным, но лишить его последней, как он тогда считал, иллюзии – просто не смог. Как могло получиться, что преступница, застреленная судебным следователем при попытке убить его, Коробейникова – на самом деле тоже жертва? Шаманка, мастер гипноза… Она и не предполагала, наверное, несколько лет назад, когда взялась учить технике гипноза молодого врача, одержимого идеей лечения неизлечимой болезни этим самым гипнозом, что ученик быстро превзойдёт учительницу и сможет полностью поработить её собственную волю, превратив её, Пелагею, в послушного соучастника своих преступлений. Скрябин ведь лишил её всего, даже имени. Пелагея – сильная, умная женщина, готовая по примеру поколений своих предков-шаманов помогать людям в беде, превратилась в Полину – преступницу, ловко водящую за нос полицию, охранку и Бог весть кого ещё. Как могло получиться, что блестящий молодой врач, обезумев от страха долгой, мучительной смерти превратился в такое? Морфий? Но ведь его безумие началось задолго до того, как начавшиеся боли заставили его принимать эту дрянь. Александр Францевич говорил – он сам убедил Скрябина в необходимости применения морфия, видя его состояние, но это случилось только тогда, когда Скрябин уже собирался в Туркестан. Когда он уже растоптал жизнь Пелагеи, когда под именем Крутина уже несколько лет то ли лечил, то ли калечил своим гипнозом доверчивых пациентов… И как могло получиться, что они со Штольманом всё-таки выжили? Он, с перебитой пулей артерией, должен был просто истечь кровью там, в лесу. Яков Платонович, по словам доктора Милца, со своей пневмонией перешёл в разряд безнадёжных больных уже тогда, когда вместо лечения выбрал вместе с ним и с Евграшиным бегать по городу в поисках бомбистов. А Евграшин? У доктора по всему выходило, что Сергей Фёдорович со своей спиной должен остаться неходячим инвалидом. Но Евграшин сегодня с утра заходил в больницу – приволок корзину пирожков от забравшей ту девочку-сироту булочницы. Сказал – зашёл проведать Катюшку, а Настасья Филимоновна как узнала, что он дальше в больницу – вот, всучила гостинцев для доктора и сестричек. И шёл Евграшин с этой корзинкой по больничному коридору пусть медленно, пусть тяжело, но всё же вполне уверенно… Нет, в протоколы это всё не попадёт. Пусть будет так… Пострадавшая при крушении поезда княжна Гостятина Т.М. под действием морфия, сама себя не помня, в бреду вышла из города и направилась в лес. Начальник сыскного отдела Затонского полицейского управления Коробейников А.А. и судебный следователь Штольман Я.П. отправились по следам… Не стоит в протокол заносить, что следов-то этих под снегом уже не было видно… И совершенно случайно, обнаружив искомую Гостятину, решили проверить… Нет, пожалуй, просто решили дождаться помощи в охотничьем домике поблизости. Где уже совершенно случайно обнаружили доктора Скрябина И.Е., приметы которого соответствовали полученным в ходе дознания приметам сообщника ранее обнаруженных убитыми бомбистов. В ходе завязавшейся перестрелки Скрябин И.Е. был убит… Ну, пусть будет - убит Коробейниковым А.А. При осмотре охотничьего домика была обнаружена объявленная ранее погибшей девица Миронова А.В. Что бы такое придумать, зачем она была нужна Скрябину? Поиск лечения неизлечимой болезни в снах о средневековых сектантах – это как-то совсем не для протокола… Пусть будет – похищенная с целью принуждения к браку… Анна Викторовна ведь тогда собиралась с ним венчаться, чтобы вместе ехать в Туркестан? Ну вот пусть будет отказавшая в последний момент у алтаря невеста, собравшаяся после замуж за другого. Хоть с натяжкой, но всё-таки мотив для похищения. Что ещё? Те двое из Карачарова, которые вместе со своим немудрёным товаром несколько раз провозили Скрябина в город и из города? Ещё и едой его в этой избушке снабжали… Самое противное – не под гипнозом же, а просто за деньги. Очень небольшие деньги. Эти пусть идут под суд, отвечают по всей строгости. Свидетели, которые якобы видели Анну Викторовну мёртвой? Под гипнозом или нет – уже не разобраться, да и нет у него, Коробейникова, ни сил, ни желания разбираться. Пусть будет – обознались, приняли человека в глубоком обмороке за покойника… Нет, лучше даже не в обмороке, а опоённого… надо бы у Александра Францевича уточнить, чем теоретически можно опоить человека, чтобы он выглядел как мёртвый… Скрябин же, в конце концов, был врачом, наверняка знал, что для этого нужно, напишем – проник в дом Мироновых, опоил и увёз бесчувственную… Всё, протокол составлен, дело закрыто. По бомбистам – это уже не к нему, это путь Хвостов протоколирует, в конце концов, происшествия на железной дороге – дело по его ведомству, полиция тут так, с боку – припёку. Теперь – оформить представление на повышение Евграшина… Да, ещё бумаги на перевод Ульяшина из Твери – с ним Коробейников списался ещё будучи в больнице, с повышением до младшего следователя Илья Макарович будет рад вернуться в Затонск. Будет Евграшину хороший напарник… Надо ещё написать княжне… После той ночи, когда они в больнице ели земляничное варенье, она уехала из города. Он с ней и не попрощался толком. Ну ничего, доктор Милц ведь отправил её к какому-то своему коллеге в Петербург, пытаться разработать руку – значит, должен знать адрес, и он завтра обязательно спросит. Надо написать, что он, Антон, очень сожалеет, что они поговорили так коротко – но имение-то у неё в Московской губернии, из Петербурга туда в любом случае будет проезжать через Затонск? Может, остановится тут хоть на пару дней, им так о многом ещё надо… о хранителях, и вообще… Конечно, он понимает, что где – он, и где – княжна. Но вдруг… вдруг… Но это – лучше завтра, на свежую голову. А то он, пожалуй, сейчас такого понапишет – потом жалеть будет. Коробейников устроился поудобней на жёстком стуле. Нет, даже идти до арестантской, чтобы там лечь на койку, сил нет. Да и не впервой ему спать за столом… Он заснул, как только голова опустилась на сложенные на столе руки. И не видел, как призрачная фигура возникла в углу кабинета, подхватила с вешалки его, Коробейникова, пальто, и заботливо накинула это пальто на его плечи… *** Свадьба получилась скромной. Со стороны невесты – только родители и дядюшка, со стороны жениха – трое сослуживцев, из которых один ковылял с костылём, другой в церкви стоял, тяжело привалившись спиной к колонне. Ещё один приглашённый, врач земской больницы, прийти не смог – срочная операция. Жених - бледный, осунувшийся, заходящийся приступами кашля. Невеста выглядела бы красавицей, если б не платье – самое обычное, совсем не нарядное, и вместо фаты или хотя бы венка – намотанная вокруг головы лёгкая шаль. Анна заявила, что намерена венчаться, как только Штольман будет в состоянии отстоять службу. На робкое предложение Марии Тимофеевны устроить скромный приём или хотя бы пошить по этому поводу подобающее платье взглянула на мать так, что та только тяжело вздохнула и пожала плечами. Попыталась было побеседовать на эту тему с будущим зятем, но столкнулась с полнейшим непониманием: ему, мол, всё равно, что там со свадьбой, лишь бы поскорей, пока ещё что-нибудь не стряслось. Не хочет Аня фату? Да и Бог с ней, с этой фатой. Не желает гостей? Ну и ладно, на кой им эти гости? Только выходя рука об руку с Анной из церкви, чувствуя сквозь тонкую ткань перчатки её горячую ладошку, Штольман осознал, что – всё. Всё кончилось. И как-то оно умудрилось кончиться хорошо. Ещё будет и долгое лечение: запущенная пневмония – не шутки, Александр Францевич, покачивая головой, уверял, что ему несказанно повезло, что он не просто выжил, а и не остался при этом немощным инвалидом. Потом, к концу лета, они с Анной уедут в Париж – ей надо, в конце концов, закончить обучение, осталось-то всего ничего. Потом его, конечно, ждёт новое назначение. Кто ж будет держать следователя такого класса в глубоко провинциальном уездном городишке? Петербург? Москва? А может - Варшава? Или Киев? Там видно будет. Но это всё – потом, потом. А сейчас – горячая ладошка Анны в его руке, на пальце которой так странно и непривычно чувствуется ободок венчального кольца…