Часть 16

*** Больничная палата. Ночь. Темнота. Двое сидят бок о бок на узкой койке. На стуле рядом – два стакана чая в тяжёлых латунных подстаканниках и банка с вареньем. Варенье пахнет земляникой, летом, солнцем. Ложка только одна, так что варенье берут по очереди, отчего-то ничуть этого не смущаясь. Ей неудобно держать ложку левой рукой, но это уже такие мелочи… - Ну вот. Теперь хранитель всегда с Вами. - И что мне с ним? Ну, я должен что-то делать, или… - Да ничего. Живите как жили. Просто он всегда будет рядом. И если будет очень нужно – спасёт. С Вашей службой – не лишнее. Если почувствуете зов, - Татьяна задумалась на секунду, - Вы ведь тогда, в лесу, его уже почувствовали, иначе как бы меня нашли? Это просто будет значить, что мне… Ну или если вдруг в роду появится кто-то ещё – то этому человеку, или этим людям… плохо, очень плохо. Будете как-то это знать – и всё. У меня когда дядюшка умирал, – он был в Швейцарии. А я – в Петербурге. Я просто чувствовала, что он умирает, и чувствовала, где он. И отец тоже чувствовал. Но никакой потребности к нему ехать не было. Так что – просто будете знать, это ничем Вам не помешает. Ну а я так же буду чувствовать, если что-то с Вами… - Татьяна Михайловна… - Коробейников замялся. Покраснел, хорошо, что в темноте этого не видно, - Вы, может, не помните, Вам было тогда совсем плохо. Но Вы же мне рассказывали, как пытались призвать хранителя… Ну… Она тихо рассмеялась, охнула, схватилась левой рукой за потревоженное плечо: - Я поняла. Я ж Вам про женихов рассказывала… Двух мёртвых женихов… И про то, что надо любить. Вы и решили, что… Коробейников судорожно пытался найти хоть какие-то слова. Ох, как неловко выходит… - Знаете, - твёрдо проговорила Татьяна, - я когда замерзала под той ёлкой… Мне приснилось, не знаю, хранитель это помог или просто само вспомнилось – отец ведь рассказывал, как требование любить всем сердцем можно обойти. Главное, чтобы человек был хорошим, и хранители его приняли. А ещё – род Гостятиных существует очень, очень давно. И в него в разные времена принимали и названных братьев, и не родных по крови детей. А своей волей записывать себе в женихи человека, про которого я толком ничего не знаю, кроме того, что он хороший - даже под страхом смерти как-то… - Хорошо, - вырвалось у Коробейникова. - Не представляете, насколько, - резко, как-то даже зло ответила княжна, - у меня очень дурное приданое. Я ведь последняя в роду, в таких случаях при вступлении в брак имя должен принять муж. Просто уйти в монастырь и позволить роду пресечься мне после смерти Евгения не позволили. Хорошо, что не позволили, я сейчас понимаю, что монастырь – это не для меня. А с именем идут обязательства. Негласные, но поверьте… Если я всё-таки ещё встречу человека, которого полюблю, и который полюбит меня – я ещё трижды подумаю, прежде чем на него такое взвалить. *** Штольман очнулся. Темно… Или это просто веки налились свинцом и отказываются подниматься? И слабость, тошнотворная слабость во всём теле… Нет, и с открытыми глазами – всё равно темно. Он полежал тихо с минуту, пока зрение не начало различать что-то в темноте. Силуэт на стуле рядом с его кроватью… Анна? Спасибо богу, чёрту, провидению… С ней всё благополучно. Тогда, в лесной избушке Крутина, он всё-таки пришёл в себя. Даже помогал ещё жандармскому майору, примчавшемуся с парнишкой – духовидцем, сооружать волокушу, на которой до оставленной на дороге подводы майор потом тащил сначала раненного Коробейникова, а потом - тело Крутина. Анна горячо его заверяла, что ничуть не пострадала, и даже, помнится, отчитывала его, Штольмана, что он в таком состоянии полез к чёрту на рога. А потом, уже на подводе, когда его, укрытого тяжёлой взятой из избушки шубой, колотил озноб, прижималась к нему тесней, гладила холодной ладошкой по щеке, бормотала что-то бессвязное о том, что любит, что счастлива, что он её нашёл – как будто в этом была хоть какая-то его заслуга, - и что наконец-то всё кончилось. Тогда он, наверное, и отключился окончательно. И даже не спросил, чего, собственно, Крутину было от неё надо… Он попытался вдохнуть побольше воздуха, чтобы что-то ей сказать – из горла вырвалось противное хрипение, в груди что-то неприятно заклокотало. Она порывисто схватила его безвольно лежавшую поверх тощего больничного одеяла руку, прижала к своей щеке: - Не говори ничего, тебе пока нельзя! Он попытался задышать неглубоко и ровно, так, чтобы без этого хрипа и клёкота. Вдох. Выдох. Вдох. - Чего. Он. От. Тебя. Хотел? Он не услышал – скорей почувствовал, как Анна вздохнула: - Того, чего быть не может… Исцеления. Он почему-то считал, что катарам был известен секрет. Где-то вычитал, или услышал какую-то легенду. У него была опухоль. Наследственная предрасположенность, он видел, как долго и мучительно от этого умирают. Начались боли, он стал принимать морфий, - она вздохнула, - видимо, тогда обезумел окончательно.