Часть 5

И вот, напившись молока, вкусив все дары по своему доброй матери-Пустоши. Набив шишки, лишившись пальца и заново его приобретя. Наглотавшись песка, надышавшись радиацией. Не сгорев в синем пламени, не став прахом и не канув в лету… Не растеряев свои органы, не став чучелом какого-то безумца. Люси Маклин в ответ дарует спасение блудному сыну поверхности. Она не чувствует ничего кроме странного холодного сочувствия. Под хруст собственных коленей, опускается на корточки и смотрит. Смотрит на то, как одно любимых чад Пустоши корчится в агонии, пускает слюни и вот-вот выблюет все внутренности на пропитанный радиацией песок, что будет услужливо нагрет солнцем. Ее пальцы холодили крошечные скляночки, так необходимые Говарду. Маклин могла бы позлорадствовать, как делали герои из фильмов, когда враг был повержен. Могла бы посмеяться, высказать все то, что накопилось… в особенности за все унижения и ту сраную лужу. Могла бы сдать его тем долбаебам (по крайней мере тем, кто выжил), к которым он притащил ее для обмена. Но нет. Она не делает этого. Усвоив уроки преподносимые заботливой поверхностью, Люси молчит. А был ли Купер злом? Нет, думается Люси, не был. Заблудший человек, думала она по ночам из-за отсутствия сна. Говард был таким, некогда человеком потерявшим все. Ничего у него за спиной не было. Ни дома, ни семьи, ни даже, какая блядская ирония, спокойной смерти. Он ходячее доказательство той правды, что скрывалась от жителей Убежищ. Той правды, что разрушит весь уклад бедняг из железных бочек. Купер может одичать, стать тем, кого будут показывать на потеху толпе. Его имя сотрется, забудется и будет он простой Тварью, стоящей аки псина на задних лапках, за кусок мяса. Может кто и пожалеет его, сердобольный человек. Пулю не пустит, регенерация. А вот если опустить в чан с кислотой?.. Не слишком гуманно, а выход другой есть? Нету его, ну нихуя вот нет. Не хочешь одичать — закидывайся наркотой, жри ее как не в себя. Жопой рискуй, лови пули ради них. Горстями хватай и жуй, жуй. Глотай эту ядерную смесь, покуда мозг под опиумным дурманом дает успокоительное расслабление. Ладонь вспотела, ампулы вот-вот выскользнут из ее пальцев. Почему он не убил ее сразу? Ну вот если так он ненавидит ебаное Волт-Тек, то почему не пристрелил? Хэй, хваленый шериф, почему? Жалко тебя, убогую такую… Ее жалко? А разве не себя? Не то, что ты потерял Говард? Не ту жизнь, что была отнята одним нажатием кнопки? Они поменялись ролями. Хищник, что не может встать хищником уже не является. Он жертва. Добыча. Говард хрипит, пока слюна стекает по подбородку, липкой дорожкой напоминая о его ублюдском положении. Он хочет ухмыльнуться, а вот не выходит. Тело собственное подводит. Старость поди? Ну что ты сделаешь, девочка из Убежища? Что? Убьешь? Посмеешься? Голову снесешь, как тому доктору и ею же покормишь очередную мутировавшую фауну поверхности? Но Люси молчит. Упрямо молчит глядя на него уже вовсе не оленьими глазами. Девочка закалилась, набила шишки. Пламенное солнце Пустоши обожгло ее, чтобы сделать сильнее, крепче. Сама Пустошь благоговея, смотрит на новое дитя, покуда внутренности ее сжимаются от трепета. Ее малютка выросла. Вот-вот сделает свой первый шаг. Стеклышки позвякивают, падая в раскаленный песок. Люси поднялась сразу же. Она расправляет плечи, несмотря на боль. Ее шаги твёрдые, уверенные. Маклин уходит, идет вперед. Она смогла. Не сгорела. Не утонула. Девочка из Убежища смогла. Пустошь приняла ее в свои объятья. Теперь уже совсем приняла. Распростерла руки-города, впилась взглядом окон. Любуется безумная старуха своим чадом. Наглядеться не может. Мозг открыл ее сознание, позволил мысли донестись. Позволил увидеть все и не дать захлебнутся в горькой рвоте-лжи, что заполняла все ее естество. Добро пожаловать, девочка. Добро пожаловать в Пустошь, Люси Маклин.