i. a paranoid schizophrenic walks into a bar

      В «Луизиане» было неспокойно как не перед добром. Солдаты, сбившись в тесный круг у центрального стола, орали во всю глотку, не стесняясь в выражениях, весело хлопали в ладоши и гремели деревянными кружками с дешёвым пойлом, будто соревнуясь между собой, кто наделает больше шума. Официанты сновали из угла в угол, как сонные мухи, обновляли напитки и убирали из-под носа захмелевших солдат опустевшую посуду, что оказывалась в опасной близости от падения на пол. На звук выкрученного на полную мощность веселья слетались зеваки, взяв пьяных мужчин в кольцо внимания. Кто-то потягивал скотч, наблюдая за игрой. Кто-то толкал близ стоящего товарища в плечо и делал ставки. Кто-то держался на почтительном расстоянии и бросал на дебоширов осторожные взгляды между опрокинутыми рюмками. Кому-то же это всё уже осточертело.       Дитер Хельштром принадлежал к последней касте. Постукивая кончиком крепкой немецкой сигареты по твёрдому книжному переплёту, он думал всего о двух вещах. Первая — когда это всё наконец прекратится. Вторая — на кой чёрт сюда отправили именно его. Вторая мысль не давала ему покоя уже несколько часов кряду, и он гонял её в голове так отчаянно, что уже и забыл, с чего всё началось.       Ланда над ним издевался, определённо. Высокопоставленный говнюк, пользуясь своей ограниченной, по мнению Дитера, властью, никогда не упускал возможности украсть у него хотя бы минуту свободного времени и дёрнуть за поводок, на какой его посадило командование, обязав подчиняться полковнику. Приказы, какие тот отдавал, с каждым разом становились всё более абсурдными и к политике Рейха, казалось, имели лишь косвенное отношение. Ланда, сверкая самодовольной миной, убеждал всех вокруг, что выстраивает особую тактику, ходит окольными путями, подцепляет на крюк незначительные детали, незаметные простому, ненамётанному взгляду, и выворачивает их в свою пользу. А потом подшивает к делу. За это его и ценит руководство. Дитер же считал, что руководство просто ждёт не дождётся, чтобы от него наконец избавиться, попутно выжимая из него все соки и раскручивая хоть на какие-то подвижки. С паршивой овцы, как водится, хоть шерсти клок.       Дитер уже давно бросил любые попытки разгадать, что творится в голове полковника, предпочитая сосредотачиваться на деле, чтобы тот поскорее от него отвязался. Но он, как назло, всё никак не отвязывался, а, похоже, вплетал в канву их и без того напряжённых отношений дополнительные нити и затягивал прочные узлы. На этот раз приказ был совсем уж идиотским, и нить, за которую дёрнул Ланда, грозилась затянуться у него на шее тугой петлёй.       — Надеюсь, я вас ни от чего не оторвал? — вкрадчиво поинтересовался полковник, расплываясь в нарочито приветливой улыбке. Дитер с трудом подавил желание размазать эту улыбку о стол. Стол у полковника был хороший, дубовый и крепкий, как глыба льда. В кабинете Хельштрома был точь-в-точь такой же, и он уже не единожды испытывал его на прочность, когда допросы заходили в тупик.       — Нисколько, — ответил тот, устало опускаясь на стул. В четвёртом-то часу ночи он, само собой, только и ждал этого звонка.       — И ни от кого?       Говнюк заговорщически подмигнул, улыбка растянулась немного шире. Дитер проигнорировал этот жест, нащупывая в кармане плаща сигарету. Курить хотелось сильнее, чем спорить.       — Бросьте, друг мой, — Ланда вальяжно откинулся на спинку стула, не разрывая зрительного контакта. Даже одним целым глазом он умудрялся метать искры и доводить своих жертв до исступления. До Хельштрома эти искры не долетали, осыпались по контуру его тени, оставляя в полу маленькие чёрные ожоги. — Неужто в такой поздний час вы просто спали?       — Моё католическое воспитание не позволяет мне правильно растолковать ваш намёк, — чёрт, подумал Дитер, купил. — Если вы подозреваете меня в чём-то постыдном, то смею вас заверить, что я уже и забыл, как это делается. Последнее время часто бываю занят. Положение обязывает.       — Похвально, штурмбаннфюрер, похвально, — согласился Ганс, кивая головой, как китайский болванчик. — Возможно, когда в компетентных органах зайдёт речь об интересных вакансиях, я рассмотрю вашу кандидатуру в первую очередь.       Хельштром, сделав затяжку, наградил его широкой улыбкой. Дымовая завеса скрадывала его уничтожающий взгляд, который он метнул в своего вынужденного собеседника. Между лицом Ланды и поверхностью стола оказалась только нечеловеческая выдержка Дитера, которая стремительно утекала сквозь пальцы.       — Для чего я вас, собственно, пригласил, друг мой.       К чёрту это панибратство, переходи уже к делу.       Ланда аккуратно выдвинул верхний ящик стола, неторопливо перебирая кипу сгрудившихся там бумаг. Тонкие, аккуратные пальцы ласкали чужие досье, быстро пробегали по размазанным чернилам, нежно гладили корешки. Его чёртово наследие. Одному богу известно, путём каких усилий и посредством каких методов эта информация оказалась в его столе. В папках, заведённых на самых отъявленных врагов Рейха, хранились данные самого что ни на есть сомнительного характера: там было прописано то, чего даже сами эти люди о себе не знали и о чём могли только догадываться. Взгляд Дитера снова сфокусировался на руках полковника: ухоженных и блестящих от гладкости. Он редко держит в этих пальцах оружие, редко царапает их твёрдыми гранями спускового крючка и марает крупицами осевшего пороха. Всю грязную работу он, с его слов, делегирует специально обученным людям, которые умеют с ней обращаться. Хельштром же считал, что говнюк просто умело сбрасывает ответственность и присваивает себе чужую славу.       Провозившись с минуту-другую, полковник наконец выбрал одно досье и взвесил его в руке. Потом осмотрел его почти любовно, коснулся кончиками пальцев графы с именем и открыл первую страницу.       — Доверяю вам то, что до недавнего времени мог доверить лишь самому себе, — медоточивый тон потерялся за шелестом страниц.       Он захлопнул папку и любезно передал её Хельштрому. Тот, подцепив документы свободной рукой, уложил их к себе на колени, делая очередную затяжку.       — Кто это? — бросил Дитер, безразлично рассматривая наспех вклеянную фотографию. Перевёл взгляд на Ланду, после — снова на снимок.       — Мой алмаз, — с придыханием ответил Ганс, мечтательно проводя языком по сухим губам.              Ублюдок искрился весь, будто, выпрыгивая из штанов, хвастался дорогой, изящной вещью, какую урвал на аукционе. Принимать за вещи людей, на правах своей высокой должности присваивать их себе, выставлять напоказ, как изысканные латунные статуэтки, и представлять их вниманию своих гостей было чертовски в его стиле. Не то, чтобы Дитеру было дело до этих людей. Жизнь каждого из них не представляли для него никакого интереса, но при мысли, что он и сам был той самой латунной статуэткой, соблазнительно подмигивающей с каминной полки в богатом, изобилующем диковинками разной масти доме полковника, его руки непроизвольно сжимались в кулаки.       — Завтра в «Луизиане» состоится представление и вы, герр майор, примете в нём непосредственное участие, — штандартенфюрер выпрямился и резко переменился в лице. Теперь он излучал серьёзность каждой порой. Его единственный живой глаз не мигал. — Будьте там к шести и приведите её сюда. Живой.       — Это будет несложно, — бросил Дитер, тыльной стороной ладони смахивая с фотографии пепел.       — Не теряйте бдительности, штурмбаннфюрер, — всё также серьёзно произнёс полковник, в его голосе, как заточенное лезвие, блеснули нотки угрозы. Невидящий глаз, затянутый белёсой дымкой, слегка дёрнулся. — За любой промах ответите передо мной лично.       Стрелка часов потихоньку подбиралась к восьми, и пусть время ползло чертовски медленно, про себя Дитер облегчённо отметил, что два часа этого сомнительного мероприятия он уже победил. До закрытия оставалось не так уж долго, и если она действительно собиралась здесь появиться, ей следовало бы быть порасторопнее. Он успокаивал себя тем, что время ожидания окупится сполна: расправившись с девчонкой, он с достоинством швырнёт её в руки Ланды и, судя по огромной концентрации энтузиазма, которой подчас их последней встречи полнился полковник, Дитера хотя бы ненадолго оставят в покое. По крайней мере пока не понадобится избавиться от тела этой бедняги. И что только больному ублюдку могло от неё понадобиться. Судя по её робкому, запуганному виду, взять с неё было нечего.       В самом углу главного зала, там, где угол обзора Хельштрома заканчивался, сидела компания. Пара-тройка мужчин и эффектная женщина — какая-то там актриса из какого-то там фильма, который произвёл в правящих верхах какой-то там фурор. Ему это было совсем неинтересно: все актрисы были ему на одно лицо. Миловидное, щедро сдобренное косметикой, с вызывающе яркими красными губами лицо, но всё равно одинаковое у всех, кого не возьми. Даже цвет волос и укладка у каждой были почти одинаковыми, как их отличать — непонятно. Сама компания никаким образом не пыталась обнаружить своего присутствия Своим выдержанным, как тридцатилетний виски, спокойствием они создавали разительный контраст со звёздами этого вечера, к столику которых как раз поднесли очередную порцию увеселительной жидкости. Дитер навскидку прикинул, сколько пойла уже плескалось в желудках этих поганцев и скольких из них уже стошнило прямо себе под ноги. Их это, похоже, совсем не заботило. Рядовой Краузе, наспех вытерев испачканные губы рукавом своего кителя, потянулся за очередной кружкой и опрокинул её в мгновение ока. Его примеру последовали и другие, разбирая напитки так, будто их грозились оторвать вместе с руками. Следовало вмешаться. Неизвестно, на какие выходки их подтолкнёт такое количество алкоголя и какие масштабы членовредительства придётся разгребать поутру. Но такого приказа не было, инициативу же проявлять больно было надо. Более того, отвлекаться было нельзя — девчонка, чего доброго, умыкнёт прямо из-под носа, даже не дойдя до барной стойки, а выслушивать нотации от Ланды и тратить на это дело ещё один вечер ему хотелось меньше всего. К повторной пытке подобного характера он не был готов. Пусть разбираются сами. Или, на худой конец, пусть с ними разбираются другие.       Трезвая компания в углу не подавала признаков жизни. Он по прежнему не мог их отчётливо видеть, довольствуясь лишь общими очертаниями и уголком пёстрой шляпы актрисы, украшенной большим золотым бантом. По крайней мере к шуму, который издавали солдаты, не подмешивались сторонние голоса. Дитер думал о том, к кому же присоединится виновница торжества. Если её внимание привлечёт толпа не стоящих на ногах солдат, то она с большей долей вероятности попытается вытащить из этого шумного улья какого-нибудь своего хмельного кавалера — бог ей помощь. Подхватить её под локоть под предлогом джентльменского жеста, вывести глотнуть воздуха и между делом затолкать в машину не составит труда. Кавалер, если он есть, сразу этого даже не заметит. Возможно даже не заметит ещё несколько дней. Но если компания мальчиков из церковного хора, разбавленных обществом актрисы и стыдливо жавшихся в углу бара, ждут именно её появления, придётся вести разговоры. Разговаривать ему хотелось ещё меньше, чем выслушивать нотации Ланды.       Девчонка ещё не появилась, но уже действовала ему на нервы. Поначалу он хотел немного с ней поцеремониться, но по прошествии двух часов, за которые его голова до краёв наполнилась невыносимыми воплями, он решил, что подхватит её налету, даже не поздоровавшись. Сама виновата, в конце-то концов.       У входа в «Луизиану» образовалось какое-то движение. Кто-то бросил рядовые слова приветствия, тихий, мнущийся женский голос ответил тем же. Пару секунд погодя она вошла внутрь, глядя прямо перед собой. Руки держала в карманах прямых, выглаженных по стрелкам брюк, воротник чёрного двубортного пальто сполз куда-то на плечи. Дитера она, кажется, не заметила — остановилась у порога, погружая взгляд в гудящую толпу, сверилась с карманными часами, выуженными из тех же брюк, и о чём-то задумалась. Видимо, прикидывала в уме, где может находиться объект её интереса и как к нему подобраться, невзначай не получив оплеуху от раскрасневшегося рядового Краузе, который как раз поднялся с места и собирался произнести тост. Её мелово-белое лицо было сосредоточенным, глаза, как два оптических прицела, не двигались, но изучали обстановку и считывали информацию. На ту девчонку, что в тот вечер глядела на Дитера с фотографии в досье, она была похожа лишь отдалённо: та была запуганным крольчонком, избегающим зрительного контакта, а с её слегка приоткрытых губ скорее всего срывались оправдания и бесплотные мольбы, в то время как фотограф настраивал аппаратуру; эта — держалась ровно и уверенно, как заточенный клинок, и будто замерла в моменте. Потом в ней что-то вдруг переменилось: она слегка опустила плечи, придавая себе более расслабленный вид, растрепала волосы и растянула губы в широкой улыбке. Безжизненная маска, что до этого была у неё вместо лица, внезапно дала трещину и мелким крошевом осыпалась на полы пальто. Оптические прицелы скрылись из виду, и на первый план выдвинулись большие, выразительные глаза, которыми она уже не ощупывала помещение, а выхватывала из толпы знакомые лица. Она отпустила крепления и из машины, обрабатывающей данные, превратилась в человека с улицы. Вытащив руки из карманов, она живо хлопнула в ладоши и воскликнула:       — Арчи, дорогой вы мой, как же я рада вас здесь видеть!       Пока Дитер стряхивал с себя оцепенение, она прошла вглубь бара, умело лавируя между пьяными повесами, и остановилась у того самого столика, занятого мальчиками из церковного хора и одной актрисой, имя которой он если и знал, то не мог вспомнить. Да и не то чтобы очень хотел. Он мысленно чертыхнулся: Ланда располагал устаревшей информацией. То ли девчонка не заслуживала тех сил и времени, которые ищейки полковника могли потребить на сбор данных и пополнение её досье, то ли, что вообще звучит как полный абсурд, им этого сделать не удалось. Мысль о том, что Ланда потерпел крах, придала Дитеру уверенности. Мысль о том, что Ланда потерпел крах, выслеживая кого-то вроде неё, этой уверенности поубавила.       Фотографии, которую днём ранее подсунули ему под нос, было, по самым смелым предположениям, хороших лет семь-восемь: там была девочка лет восемнадцати, робкая, неуверенная, чем-то явно напуганная. Девушка, которая вошла в помещение и бросилась в объятия кого-то по имени Арчи, была гораздо старше и, видимо, с тех пор проделала хорошую работу над ошибками. Было бы неплохо их сравнить, когда появится такая возможность. Дитер пожалел о том, что не захватил с собой ту самую папку, и чертыхнулся ещё раз.       Опорный материал был ему ни к чему. Он привык бросать беглый взгляд на входящие параметры, которыми его снабжали, и всё остальное находил уже самостоятельно. Удерживать это в голове было плёвым делом, информация о людях, что попадали в фокус его внимания, не была чем-то из ряда вон: обычные, ничем не примечательные люди, их работа, их семьи, друзья и недруги тоже не вызывали интереса. Даже преступления, в каких их подозревали или хотели подозревать, были такими же серыми и безжизненными, как невидящий глаз штандартенфюрера. Но такой размытой наводка была впервые. Семь-восемь лет назад Ланда был мелким чиновником, что перекладывал с одного места на другое гораздо менее ценные бумаги. Его компетенция также была значительно уже и особыми достижениями он не отличался. Судя по всему, Ланда волочился за ней довольно-таки давно и его мотивы не имели никакой привязки к политике Рейха. И если дело обстоит именно так, как Дитер его себе нарисовал, то история принимает неожиданный оборот. Внебрачная дочь она его, что ли, или молоденькая зарвавшаяся любовница, которую герр полковник довёл до такого удручающего состояния, какое было запечатлено на снимке. С такого подонка, как он, станется по-скотски обращаться даже с родственниками.       Девушка, тем временем, прочно обосновалась в компании и с её появлением те значительно оживились. Соседствующее пьянство продолжалось, но сквозь постукивания и хлопки уже прорезался неслышный ранее мужской тембр. Арчи, по всей видимости, о чём-то увлечённо вещал, а новенькая поддакивала ему в том же ключе. Сладкая парочка, только гляньте на них. Актриса подозвала к себе официанта и велела принести всем выпивки. Кажется, ещё одна группа людей в этом баре собиралась накидаться до беспамятства. Дитер подкурил новую сигарету, барабаня пальцами по книге и вслушиваясь в разговор.       — Мы прождали тебя битый час. Как ты собираешься оправдываться?       — Знаю-знаю, милый, — бойко отвечала девчонка. Хельштром решил, что пусть девчонкой она уже и не была, ему будет легче идентифицировать её именно так. Первое впечатление изменить было сложно. Во всяком случае, пока что. — Я битый час нарезала круги вокруг этого места и ждала, когда здесь станет поспокойнее.       Компания разразилась смехом. После начали обсуждать премьеру нового фильма, в адрес актрисы посыпались комплименты. Кто-то подбадриваще присвистнул, было слышно стук бьющихся друг о друга стенок стаканов. Завтра в «Луизиане» состоится представление, сказал тогда Ланда. И сколько бы бравая компания не пыталась разыгрывать дружескую беседу, Дитер не верил, что все они собрались здесь именно за этим.       Конец этой неумело разыгранной сценке положил рядовой Краузе, который пресытился обществом своих собутыльников и, наведя резкость, впервые заметил чьё-то присутствие.       — Никак Бриджит фон Хаммерсмарк собственной персоной! — воскликнул он, пошатываясь у стола целомудренной компании. Хельштром знал, что ту, за кем его послали, звали по-другому. Стало быть, внимания вновь удостоилась актриса, которая в личном протоколе Дитера числилась как «одна из тех, кто все на одно лицо». Он закатил глаза.       — Позвольте, позвольте, — продолжал Краузе, настойчивости ему было не занимать. — Один автограф, вот здесь, для жены, умоляю. Если она узнает, что я встретил вас и не взял автографа, ночевать мне на улице до самого Рождества.       С этими словами он подсунул ей мятую салфетку, которую захватил с собой. Бриджит выполнила просьбу, но его энтузиазма это не остудило.       — Какими судьбами вас занесло в наши края?       Оставлять их в покое в его планы, похоже, не входило. Рядовой сыпал вопросами, как из рога изобилия, справлялся о здоровье, интересовался о будущих проектах, разливался приторными комплиментами, отвесил дежурный комплимент другой девушке, но быстро потерял к ней интерес. Мужской голос громко попросил избавить их от его общества, но на Краузе это не произвело должного эффекта. Наоборот — это ещё больше распалило его азарт и он продолжил свой навязчивый допрос. Дружки хватали его за лацканы кителя и кружкой с каким-то помойным пойлом пытались заманить обратно за свой стол. За спокойным и трезвым столиком назревал скандал.       Дитер терпеливо выждал несколько минут, давая ситуации как следует разыграться, а после затушил сигарету, отложил книгу и поднялся. Не проронив ни слова, он уверенным шагом вышел из-за перегородки, что до этого момента укрывала его от чужих глаз, и, оказавшись в центре зала, ударил ладонью по близ стоящему столу. В баре воцарилось молчание. Более трезвые солдаты молниеносно отдали ему честь. Кто-то уронил стакан. С кого-то, после резвого движения головой, слетела фуражка. Те, кто уже не стоял на ногах, закивали головами, пытаясь сойти за адекватных.       — Рядовой, немедленно возвращайтесь к своим друзьям, — тоном, не терпящим возражений, начал он. — Настоятельно рекомендую последовать моему совету, если не хотите обзавестись проблемами.       Краузе удручённо икнул, явно недовольный таким вмешательством, но позволил друзьям подхватить его под руки и утащить за стол, залитый выпивкой. Выглядел он обиженным — как ребёнок, у которого отобрали любимую игрушку. Когда он ещё сможет поболтать с великой актрисой с глазу на глаз. Такая возможность даётся лишь один раз в жизни и глупо было её вот так упускать. Но переходить дорогу штурмбаннфюреру было ещё глупее и даже в дурмане, что его навели галлоны выхлебанного алкоголя, Краузе это понимал.       — Можете продолжать своё празднование, но помните о манерах, солдаты, — продолжил Дитер.       Те, недолго думая, уселись в исходное положение и негромко продолжили беседу.       — Прошу простить моих коллег, — толком ни к кому не обращаясь, произнёс Дитер, поворачиваясь к компании Бриджит фон Хаммерсмарк. Его голос значительно смягчился, а сам он просиял самой доброй улыбкой, на какую только был способен. — Должно быть, они не рассчитали своих сил и немного увлеклись.       Компания примирительно улыбнулась: все до единого, кроме странной девчонки. Похоже, та была растеряна и пыталась сообразить, откуда он здесь вообще взялся и как она могла упустить его из виду. На её лице ненадолго отразилось замешательство, но она быстро взяла себя в руки и, слегка поведя плечами, преобразилась. Точно также, как при входе сюда.       — Все мы люди, все совершаем ошибки, — ответила она, возвращая Хельштрому его натянутую улыбку, от которой его передёрнуло. — Вы ещё не видели, как я напиваюсь в кругу друзей. Ох, это та ещё история.       После этих слов мужчина, что сидел рядом с ней, — по всей видимости, тот самый Арчи, — одним решительным движением отодвинул от неё стакан. Девчонка, зыркнув на него с нескрываемым раздражением, вернула стакан на место.       — Позвольте и мне послушать, — попросил Дитер, подвигая к себе стул. — Вы не возражаете?       Бриджит фон Хаммерсмарк перехватила инициативу и представила его друзьям, бегло называя каждого, кроме объекта его интереса, по имени, чтобы не создавать лишних неловкостей. Дитер же выбрал себе место в первом ряду, разместив свой стул прямо напротив девчонки. Оптические прицелы вновь дали о себе знать: она принялась его изучать, скользила взглядом по его лицу и форме, уделила особое внимание его орденам и, видимо, удовлетворившись собранной информацией, вновь вернула свой дружелюбный взгляд.       — А вы, стало быть, коллега фройляйн фон Хаммерсмарк? Тоже снимаетесь в кино?       Девчонка деланно поперхнулась напитком, который едва успела поднести к губам.       — Пощадите, герр Хельштром. Экраны Le Gamaar не выдержали бы такого отъявленного кощунства. Грета Мюллер, поэтесса в творческом поиске, рада с вами познакомиться.       Она протянула ему руку, и он, не сводя с неё взгляда, оставил свой поцелуй. Теперь была его очередь её рассматривать, и он взялся за это дело, не заботясь о том, как будет выглядеть со стороны. То ли она мало соображала, насколько близок дамоклов меч, который Ланда также любовно, как рассматривал фотографию, занёс над её головой, то ли понимала прекрасно и делала всё специально. Разодевшись в чёрные, как смоляные ямы, костюм и пальто, она отчётливо выделялась бы на фоне других женщин Франции, предпочитавших выбирать для себя одежду более светлых и нежных тонов. Но сейчас, сидя в окружении кителей цвета хаки и блестящего платья Бриджит-как-её-там, дерзко отливавшего золотом, она выглядела, как мишень. Снежно-белая блуза, подмигивающая из-под слоёв темного твида, как флаг капитуляции, давала отличную возможность прицелиться. Если бы полковник не настоял на том, что доставить её требовалось живой, он бы так и сделал — прицелился. А после с упоением бы наблюдал, как эту вызывающую белизну медленно скрадывают мазки красной венецианской акварели, наконец утягивая её на дно.       Пока что она не сделала ничего плохого и ничем такого отношения не заслужила, но один только вид, что выдавал её с поличным, один только взгляд на это сплошное монохромное пятно Дитера до невозможности раздражал. Как и то, что в этом они определённо сошлись: в своих чёрной форме, белой рубашке, стянутой тугим узлом галстука, и алой нарукавной повязке он выглядел как её отражение.       Но что-то их всё же отличало: красного в ней было недостаточно. Жаль, очень жаль, что её жизнь была для Ганса приоритетом. С другой стороны, живая — это понятие растяжимое. Если выстрелить ей в плечо, она по-прежнему останется живой. Если выстрелить ей в плечо, она наконец перестанет чувствовать себя в своей тарелке и вести себя так свободно.       «Грета», в чьём имени Ланда сделал непростительное количество ошибок, накрыла место поцелуя рукавом своего пальто и почти незаметно стёрла с него все следы, чтобы её кожа майором гестапо даже не пахла. Мерзкая, брезгливая дрянь. Дитер в очередной раз изменил своё мнение о том, какие меры собирался к ней применить: он выволочет её отсюда за волосы, прежде тщательно и методично накрутив их на кулак, как только представится такая возможность. Да и, раз уж на то пошло, хорошей пощёчины ей не миновать.       — Так чем, вы говорите, занимаетесь, когда оказываетесь в кругу друзей? — он слегка склонил голову набок и весь превратился во внимание.       Она сделала тоже самое. Чёртова сука, похоже, действительно пыталась отзеркаливать движения, чтобы сбить его с толку. Дешёвый трюк. Нашла, кого тренировать.       — Думаю, об этом стоит распространяться в более близком кругу, штурмбаннфюрер, — учтиво произнесла она, делая глоток.       — Надеюсь однажды пополнить его ряды, фройляйн Мюллер.       Терпение его уже было на исходе, и единственное, что сейчас могло предотвратить потасовку и придержать желание выдернуть девчонку из-за стола, не заботясь о её самочувствии — это пара хороших затяжек. Он вытащил из кармана портсигар и подумал, что сука, которая зеркалила его поведение, от сигареты тоже не откажется.       И она не отказалась. Подставила кончик сигареты под его зажигалку и выпустила дым. Слишком быстро, подумал он. Не затягивается, только гоняет дым во рту. Пустая трата хорошего немецкого табака, который здесь, во Франции, раздобыть было довольно-таки сложно.       Пара затяжек действительно немного поправили его настроение, и Дитер, оглянувшись на притихших солдат, протянул в их сторону руку.       — Позвольте карты, солдаты. Не всё же сегодняшнее веселье должно доставаться вам одним.       Те, недолго думая, собрали со стола несколько чистых и сухих, не вымоченных в виски карт, и вручили их штурмбаннфюреру почти что благоговейно. Сейчас они, наверное, и одежду бы ему свою отдали, только бы он забыл о том, как они перед ним подставились.       — Ручные, — отметила «Грета», прикладываясь к стакану.       — Дисциплинированные, фройляйн, — парировал Дитер, делая ударение на последнем слове. Она такая же немка, как он — оперный певец, но задать ей пару неудобных вопросов на родном наречии прямо сейчас было бы слишком просто.       Дитер, не спрашивая ничьего согласия, быстро, в общих чертах объяснил суть игры и раздал каждому по карте. Свою он подписал, почти не глядя, и протянул девушке напротив, нарушая установленный ним же порядок. Арчи пришлось тянуться за картой на другой конец стола, обменявшись ею с мужчиной, который за весь вечер не проронил ни слова, а только угрюмо гремел кубиками льда в стакане и смотрел на присутствующих сквозь его залапанные стенки.       Бриджит зацепила свою карту за большой золотой бант на шляпке, а «Грета», не мешкаясь ни на секунду, демонстративно облизнула рубашку и прилепила карту на лоб. Улыбка, которой обменялись присутствующие, тронула губы и самого Дитера. Как бы ему не хотелось сохранять лицо на публике, проигнорировать этот жест было выше его сил.       — Не возражаете, если я начну? — произнесла она, «затягиваясь» сигаретой в последний раз и отправляя окурок в пепельницу.       Возразить никто не решился. Да и в целом, после того, как Дитер бесцеремонно вторгся в их интимную обстановку, мало кто вообще проронил хотя бы слово. За исключением самой наглой. То ли он оказывал на компанию такой эффект, то ли это действительно была никакая не компания, а кучка посыпавшихся дилетантов, что учились шифроваться по тому ширпотребу, что днями крутили в Le Gamaar.       — Я женщина?       Все отрицательно покачали головой. Арчи как-то опасливо на неё покосился — по всей видимости, был чем-то обеспокоен.       — Ну тогда, стало быть, мужчина? — она бросила на Дитера деланно усталый взгляд. Он улыбнулся в знак согласия.       — Хорошо. Я известный мужчина?       Утвердительные кивки.       — М-м-м, интересно. Я красивый известный мужчина?       Арчи засмеялся в кулак и покачал головой.       — О Боже, я некрасивый известный мужчина, спасибо, штурмбаннфюрер, очень любезно с вашей стороны, — дальше продолжила, глядя ему прямо в глаза. — Актёр?       Мимо.       — Хм. Музыкант?       Снова в молоко.       — Политик?.. — слегка неуверенно.       — Совершенно верно, фройляйн, — просиял Дитер.       — Позвольте уточнить. Я некрасивый известный политик современности?       — Именно, — бросил Арчи куда-то в стакан, который как раз поднёс к губам, отчего его голос разнёсся смазанным эхом.       — Местный?       — Да, — Хельштром приободряюще кивнув, а после авторитетно поднял указательный палец вверх: — Но это зависит от того, кого лично вы, фройляйн, считаете местным.       Арчи демонстративно прокашлялся.       — Уж не фюрера ли вы мне загадали, штурмбаннфюрер?       — Нет, мисс. Не фюрера.       Улыбка сползла с её лица, в то время как Дитер, без заминки, жадно эту улыбку присвоил себе. Поймал. Тогда, когда она меньше всего этого ожидала.       — Справедливости ради, господа, по моим подсчётам вопросы закончились.       — Ровно десять… фройляйн.       — Получается, я проиграла.       — Получается, что так.       «Грета» отклеила ото лба карту и встретилась взглядом с именем действующего премьер-министра Великобритании. Надпись «Уинстон Черчилль», выполненная витиеватым, но разборчивым почерком Дитера, смотрела на неё в ответ.       В баре снова залегла тишина. Дитер, играя желваками, не сводил с неё глаз и внутренне был себе благодарен за то, что не поддался импульсу и не схватил её за шиворот ровно в ту секунду, как она переступила порог «Луизианы». Партия сыграна просто превосходно, финал был грандиозным, а её растерянное лицо стало лучшей наградой за его ангельское терпение. Но время игры вышло, пора было и честь знать.       Она, будто бы прочитав его мысли, тихо шепнула что-то Арчи, прикрыв рот ладонью.       — Рада бы продолжить с вами беседу, но мне уже пора уходить. Дома меня ждёт годовалый ребёнок. Мой неумелый муж никак не может к нему привыкнуть и обращается с ним, как с химическим оружием.       — Может, он вообще не от него, — внезапно вмешался Арчи, чем вызвал давно забытую волну смеха и за что заработал дружеский подзатыльник от «Греты». — А, кстати, я не рассказывал, с кем мне удалось столкнуться на Крёпелинер-штрассе, прогуливаясь однажды вечером мимо площади Нойер-Маркт?       Все обратили на него взгляды. Завладев вниманием публики, Арчи повёл свой рассказ.       Воспользовавшись удобным случаем, «Грета» поднялась со своего места и, похлопав Арчи по плечу, двинулась в направлении подсобного помещения, скрытого за шелухой политагитационных листовок. Обманчивая планировка бара скрывала за неприметной с виду дверью длинный змеистый коридор, по обе стороны которого располагались уютные, но не обжитые номера для тех, кто желал продолжения вечера.       Дитер, опрокинув чью-то рюмку, что удачно подвернулась ему под руку, также оставил компанию выслушивать байки о любовных похождениях Арчи, который, заметив неладное, пытался выиграть для своей подруги время. Но со своей миссией он, как ни старался, увы, не справился. Игнорируя завлекающие речи актрисы, Дитер расстегнул кобуру, нащупав свой вальтер, и открыл дверь, за которой несколько секунд назад скрылась «Грета», в имени которой Ланда допустил непростительное количество ошибок.