ii. I'm chosen. can the chosen one smoke?

«Ничего, если я окажу сопротивление?»

      Дитер вышел в коридор и, бегло оценив обстановку, захлопнул за собой дверь, на полуслове обрывая оживлённый монолог британца и вкрадчивые просьбы актрисы остаться с ними ещё ненадолго. Подумав, запер засов, который девчонка в спешке, похоже, не заметила. Но что-то ему подсказывало, что меры предосторожности тут были лишними — никто из мужчин, что делили с ней этот унылый вечер, даже не шелохнулся, чтобы ей помочь. Только Арчи, наклеив на свою смазливое английское лицо вымученную улыбку, пытался перевести фокус внимания на себя, выуживая из бездонного мешка с фантазией всё новые и новые истории — все лживые от начала до конца.       Они все, как один, там были проблемными. Арчи врал на грамотном немецком наречии, сдобренном порцией легко узнаваемого британского акцента. Этим и объяснялись его заискивания в адрес девчонки — соотечественникам свойственно держаться друг друга на территории недружественной страны, особенно когда собственная охвачена войной. Возможно он её сюда и затащил. Возможно сам Ланде и сдал. Но обсудить это им уже вряд ли удастся: «Грету» безжалостно перемелят жернова личной заинтересованности в ней полковника СС, а после он доверит Хельштрому развеять её прах над Сеной; Арчи же со своими талантами разведчика и сам долго не проживёт. Мужчина, с которым он за столом обменялся картами, прятал за стенками постоянно наполненного стакана лицо, хорошо знакомое каждому местному офицеру — Хьюго Штиглиц не умел придавать своей грубой неотёсанной физиономии хоть сколько-нибудь приветливый вид, по ней его было видно за километр. Дитеру как-то посчастливилось поболтать с ним лично, но беседа получилась малоинформативной: собеседник из того был не очень и даже сыромятные плети гестапо не смогли его научить правильно входить в диалог. Бриджит фон Хаммерсмарк вообще выбрала для себя не ту компанию и была скомпрометирована сразу же, как только положила руку на спинку стула. Был там ещё один, что практически слился с обстановкой и весь вечер никак себя не проявлял — вот одному ему может и удастся покинуть Францию своим ходом и хоть раз прогуляться по площади Нойер-Маркт не под конвоем. В память о своём английском друге он будет просто обязан прожить хотя бы одну историю из тех, в которых Арчи посчастливилось поучаствовать только на словах, и встретить ту, о ком британец так красочно рассказывал. Это если Дитер не встретит его раньше.       Ему уже приходилось останавливаться в одном из здешних номеров и делить скромный, даже малость аскетичный ночлег в приятном обществе. И пусть повторять этот опыт ему никогда не хотелось, сейчас бы он охотнее расстёгивал пуговицы на платье очередной миловидной французской дурочки, которую поманил за собой пальцем на пересечении старой Кастильонской улицы и проулка Ла Врийер, чем оглядывался по сторонам в поисках юркой британской потаскухи. Он знал, что коридор через пару метров заворачивает направо, ведёт по прямой мимо нескольких захудалых комнатушек с хлипкими дверьми и скрипучими койками, круто поворачивает налево и в конце концов заканчивается тупиком. Череда печальных историй, когда пьяные посетители, решив ночью хлебнуть воздуха и срезать дорогу до выхода, вываливались из окна и уже больше никогда не могли передвигаться без помощи сиделки, вынудила администрацию «Луизианы» забить оконные рамы наглухо. Сбежать у «Греты» никак не получится. Чтобы выбраться, придётся разве что ломать окно, но звука бьющегося стекла он не слышал. В коридоре было тихо.       — Фройляйн Мюллер, — окликнул он её, перекладывая вальтер из одной руки в другую. Стрелять Дитер не собирался, пусть и очень хотелось, но оружие не убирал. Вдруг кроме карманных часов и коллекции язвительных словечек она носила с собой что-то еще. — Неужели вас так расстроила наша небольшая игра? Что вы, право, надо уметь достойно проигрывать.       Тут он вспомнил, что не успел отлепить карту и теперь, крадучись по узкому коридору с оружием наготове и игральной картой на лбу, должно быть, выглядел, как полный идиот. На карте мелким убористым почерком было написано имя широко известного основателя теории психоанализа, и Дитер снова прокрутил в голове приблизительный план действий на момент, когда его руки сомкнутся на её шее. «Грета» всучила ему роль еврея Зигмунда Фрейда и, наверное, очень жалела, что игра оборвалась так внезапно и понаблюдать за реакцией майора ей не удалось.       Дитер стал открывать двери одну за другой, осматривая их на предмет чьего-то присутствия. Комнатки были маленькие: всего-то одна кровать, наспех застеленная несвежими покрывалами, светильник и тумбочка. Где-то, но очень редко, встречались кресла, с протёртой обивкой и продавленными сидениями, и журнальные столы. Спрятаться там было негде. Стоило щёлкнуть выключателем, и вся комнатка вместе её скромным убранством были как на ладони. Ни тёмных углов, ни слепых зон — ничего. Здесь не было даже где ополоснуть лицо, не говоря уже о том, чтобы по-человечески помыться или хотя бы просто затаиться за шторкой.       — Или, может быть, лучше фрау Мюллер?       Он завернул направо и открыл следующую дверь. Комнатка была побольше. На журнальном столе у наглухо закрытого окна кто-то оставил пустую бутылку портвейна и две докуренных до фильтра сигареты. Покрывало, наброшенное на кровать, почти сползло на пол. Он слабо представлял себе, что девчонка станет прятаться под кроватью и возиться на полу, покрытом пылью, дохлыми мухами, крошками и ещё бог весть чем, но всё равно разместиться там было невозможно даже кому-то, вроде неё. Сетка, удерживающая матрац, проседала до такой степени, что уже почти царапала пол, а всё потому, что сюда приходили только с одной целью — перепихнуться. Если повезёт, перепихнуться дважды. Обслуживанием этого квази-отеля никто не занимался. Хозяину «Луизианы» едва удавалось сводить концы с концами и выплачивать скромное жалование своему персоналу, редеющему с каждым днём. Ему даже приходилось самому разливать напитки и убираться в номерах, но делал он это вполсилы и с огромной неохотой, что секретом ни для кого не было. Потому состояние кроватей его мало заботило. Когда-то, благодаря своему удачному размещению в самом центре улицы Рамбюто, что аккуратно выводила туристов к главным достопримечательностям округа Парижа, бар процветал. Но после того как немцы победным маршем вошли в столицу и взяли её под каблук своих начищенных армейских сапог, былая слава «Луизианы» осталась далеко позади. Территориальная близость проулка Ришелье всё ещё держала заведение на плаву, но авторитет оно имело сомнительный и собирались здесь только те, кто не заботился о последствиях своего пьянства. Политика заведения это позволяла: хочешь — пей, хочешь — бей посуду, хочешь — вон тебе ночлежка, чтобы утолить жажду и не слоняться сонными парижскими улочками, опасаясь нарваться на проблемы от командования, но только не открывай пальбу. По возможности. Место для того, чтобы повидаться со старыми друзьями, компания офицеров и ведущей немецкой актрисы выбрала лучше некуда.       — Позвольте отметить, фрау Мюллер, — между делом крикнул он, в очередной раз выйдя из пустой комнаты. — Будь я на месте вашего мужа, я бы не решился отпустить вас сюда в ночи.       Чёртова девчонка как сквозь землю провалилась. Сначала ему показалось, что юркнув сюда, а не выскочив на улицу через парадный вход, она облегчила ему работу. «Грета», стало быть, подумала, что у входа дежурят его люди, вооружённые до зубов, и стоило бы ей попасть на их радар, они бы свернули бы её с намеченного пути в долю секунды. Но там никого не было. Дитер пришёл один. А всё потому, что идейный маразматик Ланда на прощание настоятельно порекомендовал ему не привлекать к делу третьих лиц и сделать всё как можно тише, быстрее и аккуратнее, не разыгрывая при этом греческую трагедию.       — Именно поэтому я прошу об этом вас, — с этими словами полковник наградил Дитера одной из своих излюбленных улыбок, посредством которых умел скармливать людям любую наживку. — Я уверен, что вы справитесь и без сторонней помощи.       Сначала Хельштром ему поверил: лишняя шумиха и правда была ни к чему, — а сейчас подумал, не заманивает ли Ланда его в ловушку. Поручение было странным с самого начала: поздний звонок, чрезвычайная срочность, повышенная секретность и чего ради? Ублюдок даже не дал ему закончить начатое и как следует попрощаться с девицей, которая прицепилась к нему ещё при входе в элитный дом свиданий на бульваре Клиши. Пришлось выталкивать её, не дав времени даже одеться — в одних чулках и бюстгальтере. Пальто и пара хрустких купюр полетели за ней следом. В ответ она послала Дитеру воздушный поцелуй и пожелание сдохнуть в мучениях, какие он изо дня в день причиняет всем вокруг. Почему-то до того, как лечь под него, патриотизм и людские жертвы были ей неинтересны. При других обстоятельствах он бы с ней разобрался, но в ситуации, которую создал для него Ланда, он вспомнил об этом только сейчас. Как её звали: Анна, Ирен, Беатрис? Он пообещал себе найти её чуть погодя.       — Мало ли, что здесь с вами может случиться, — бросил он тоном, что балансировал на грани между насмешкой и угрозой. Разговор, которым она развлекла его за столом, налил его азартом до самых краёв — точно также, как рядовой Краузе велел хозяину «Луизианы» наполнить его десятый за этот вечер стакан и стаканы его друзей. Дитер уже и думать забыл и о Ланде, и о его бесцеремонности, и о двух часах ожидания. Солдаты, что своими воплями исколошматили его голову изнутри, отошли на задний план. Запальчивая девчонка внесла в этот вечер искру интереса, но сейчас эта искра постепенно угасала, накрытая волнами его раздражения. Остатки терпения плескались где-то на дне сознания — ещё немного, и с ней действительно здесь что-то да случится. А Ланде он скажет, что она застрелилась сама, не желая даваться живой. Он ведь так или иначе её убьёт, так какая тогда, к чёрту, разница, вынесут её истерзанное тело из кабинета полковника или внесут.       Но разница, само собой, была. Остывшие тела с дымящейся дыркой в голове не приносили Ланде такого удовольствия, каким его наполняла возможность поиграть с жертвой, в чьих глазах ещё плещется жизнь. Шанс отобрать у штандартенфюрера игрушку, как у капризного ребёнка, был привлекателен как никогда. За него не жаль было даже хорошенько заплатить своим положением.       Теперь Дитер завернул налево, сердце стало биться чуть быстрее. Он постепенно настигал свою добычу и от этого кончики пальцев начало приятно покалывать. В самом конце коридора размещалось подсобное помещение — настоящее, а не замаскированный под него квази-отель, как в главном зале заведения. Раньше это был ещё один зал бара, что выходил прямо к подножию улицы Этьена-Марселя, но с тех пор, как «Луизиана» пришла в упадок, здесь грудились только куча мусора и приятная ностальгия. Хозяин бара, скорее всего, иногда приходил сюда по ночам, подкуривал сигарету, плакал о своих лишениях и громко-громко проклинал фюрера.       Дверь туда, будто в приглашающем жесте, была открыта настежь. Дитер уж было подумал, не было ли там запасного выхода и не обвела его девчонка вокруг пальца, заставив бродить здесь кругами и в конце концов столкнуться нос к носу со своей неудачей. Может, она выскочила отсюда, налету запрыгнув в подогнанную ко входу машину одного из тех, кому, в отличие от Арчи, могла доверять, и уже была где-то на подходе к площади Двух-Экю. Вдыхала холодный октябрьский воздух полной грудью и благодарила всевышнего за то, что угроза, что внезапно над ней нависла, хоть не надолго, но оказалась позади.       Но она была здесь. Стояла к нему спиной, облокотившись о барную стойку, которую уже давно не использовали по назначению, и её стройный чёрный силуэт отчётливо был виден даже сквозь облако мутного сигаретного дыма. Курила она по-настоящему, совсем не так, как несколько минут назад — дешёвый фарс был её верным другом и союзником, налип на неё, как вторая кожа, и, наверное, даже захотев, она не смогла бы его стряхнуть. Держалась также ровно и уверенно как и тогда, когда только переступила порог бара. От той напускной весёлости, какой она лучилась, сидя напротив, не осталось и следа. Дитер и не надеялся застать жалкое зрелище и найти её задыхающейся в слезах и жмущейся в углу между кроватью и креслом в одной из комнат, которые он уже обошёл. И о том, что она засунет в рот дуло пистолета и забрызгает ошмётками своего мозга грязно-серые обои, какие здесь были везде, он не думал тоже. Но то, что она просто его ждала, немного сбило его с толку. Нет ли рядом с ней никого, кто прямо сейчас взводит курок.       — Что-то вы долго, штурмбаннфюрер, — разочарованно произнесла она и тут же, не договаривая, сделала затяжку, отчего конец фразы прозвучал немного смыто. — Я уж было подумала, что вы заблудились в четырёх стенах. С кем вы там разговаривали?       — С вами, — ответил он, аккуратно переступая порог и тщательно высматривая, откуда за ним мог бы кто-нибудь наблюдать. Но кроме них двоих, взятых в кольцо старых побрякушек хозяина «Луизианы» больше никого там не было. — Могли бы и ответить.       — Не думала, что вы вдруг захотите со мной поболтать, штурмбаннфюрер. Вы и так слишком много хорошего для меня сделали.              — Например?       — Ваши сигареты пришлись очень кстати, — она постучала ногтями по портсигару, что одиноко лежал на барной стойке. — У вас неплохой вкус, но мне больше нравятся те, что полегче.       Дитер резко похлопал по карманам своего кителя, идя у неё на поводу. Он мысленно отругал себя за то, что совсем не заметил, как она умыкнула у него портсигар и зажигалку прямо из-под носа. Одному богу известно, что она успела сделать ещё, пока он был уверен в том, что безраздельно владеет ситуацией.       — Кто научил вас воровать?       — А вас?       — Не понял?       — Можно подумать, дом, в котором вы сейчас живёте, принадлежит вам, — разочарование в её голосе стало более явным. Она постучала по краю сигареты пальцем, сбрасывая пепел прямо на деревянную поверхность. — Как и вся страна, собственно говоря.       Дитер не ответил. Вечер достаточно затянулся, чтобы вести беседы о справедливости и моральном долге.       — Давайте, скажите мне, что цель оправдывает средства. Или наконец пустите в ход свой вальтер, вы ведь так привыкли заканчивать разговоры, что заводят вас в тупик.       — Очень жаль, что у вас сложилось такое мнение обо мне, мисс Аллердейл, — он улыбнулся, с наслаждением смакуя последнее слово. Звучность её имени приятно разместилась на языке, соскользнула молниеносно. Ему захотелось попробовать ещё.       Дитер прислонился к дверному косяку и взвёл курок. Он мог видеть только одну её руку, которой она подцепила сигарету и размахивала ею в воздухе, привлекая его внимание. Вторую же она по прежнему держала перед собой — вряд ли в неё было вложено что-то существенное, но расслабляться было не время.       — Не испачкайте свой китель, тут всё покрыто пылью, — только и ответила она, проигнорировав ту часть, на которой Хельштром сделал акцент. То, что он знает её имя, её не беспокоило. То, что она была у него на мушке, по всей видимости, тоже. Дитер нахмурил брови и бросил взгляд ей в спину. Ему пришлось себе напомнить, что девчонка не была провидицей, не умела читать мысли, не могла предсказывать будущее и между аккуратных ровных плеч второй пары глаз у неё тоже не было.       — Не делайте такое удивлённое лицо. Ваша самодовольная мина мне нравилась больше.       Он в который раз огляделся, инспектируя хлам на предмет опасности. Ничего. Ничего, кроме маленького круглого зеркала, что стояло на полке для выпивки, почти незаметное за батареей из бутылок бренди. В отличие от бутылок, зеркало было вытерто начисто и с его помощью она, не оборачиваясь, могла наблюдать за Дитером с тех пор, как он здесь появился. Подготовилась.       Хельштром, без раздумий, выстрелил точно в цель. Зеркальце разбилось вдребезги, ударная волна выстрела зацепила и несколько соседствующих бутылок. «Грета» непроизвольно дёрнулась, но больше ничего.       — Вот так вы и распоряжаетесь с чужой собственностью.       — Хватит разговоров, мисс Аллердейл. Вы пойдёте со мной, хотите вы этого или нет, — отрезал он. На этот раз её имя не принесло ему такого удовольствия, а только немного горчило на корне языка.       — Уже, так скоро? Штурмбаннфюрер, где ваши манеры? У нас даже не было первого свидания.       — Придётся отложить его на неопределённый срок.       Она шумно выдохнула, раздавив окурок в пепельнице и развернула портсигар к себе, выуживая из него другую сигарету.       — К тому моменту вам придётся поработать над собой и изменить свою врождённую немецкую заносчивость на английский дух абсолютной уверенности. На досуге перекиньтесь парочкой слов с моим другом Арчи, он научит вас галантно обращаться с женщинами.       — Боюсь, что галантность — это единственное, чему ваш друг сможет меня научить. Спасать-то вас он даже и не подумал.       — Ох, у него так много женщин, которые обязаны ему вниманием, не станет же он спасать каждую.       — Не каждую его женщину разыскивает штандартенфюрер СС, мисс Аллердейл.       После этих слов она наконец обернулась. Его рука, обхватывающая вальтер, инстинктивно сжалась.       — Ланда прислал вас?       — А вы думали, я просто заскочил сюда с вами пофлиртовать?       — Что ему нужно? — её ровный, уверенный темп речи наконец сбился. Голос наполнился нотками обеспокоенности, она немного вздёрнула подбородок.       — Спросите у него сами. У вас будет такая возможность.       — Штурмбаннфюрер, отпустите меня, — она немного помедлила, а после, глядя ему прямо в глаза, добавила чуть тише: — Пожалуйста.       — Назовите хотя бы одну причину, почему я должен это сделать, — Дитер заискивающе повёл бровью, не разрывая зрительного контакта. Она не теряла решительности, но теперь эта решительность была, скорее, защитной реакцией, чем отличительной чертой характера.       — Мы можем договориться. Я могу оказать вам услугу. Любую.       — Вы предлагаете мне себя, мисс Аллердейл? — рукой, в которой держал оружие, он описал в воздухе нечёткую дугу. — Вы меня не интересуете.       — Это абсолютно взаимно, штурмбаннфюрер, — парировала девчонка, но уже не так вольготно, как раньше. Сейчас она была осторожна. Так, как бывают осторожны сапёры при разминировании неразорвавшегося снаряда. — Вы не так меня поняли.       — Что тогда?       — Вы ведь тоже его ненавидите, правда? — попыталась она ещё раз.       — Это не ваше дело.       — Это ваше дело, штурмбаннфюрер. Скажите, чего вы хотите? Денег, сведений?       Дитер бросил на неё оценивающий взгляд, сверху вниз, и медленно повёл челюстью из стороны в сторону. Девчонка, что ещё минуту назад стояла к открытой двери спиной, демонстрируя полное безразличие к нему, как к источнику угрозы, сейчас пыталась выторговать свою жизнь любыми способами. Карьерная лестница Дитера была шаткой и извилистой. Она была залита литрами крови, а вместо ступеней в неё были воткнуты колья, увенчанные человеческими головами, в чьих глазах ещё слабо теплилась жизнь. Он карабкался по этой лестнице с рвением дикого зверя, хватался за каждый выступ, скользил по липкой и горячей от чужой крови поверхности и видел перед собой только цель, что яростным пламенем горела впереди и освещала ему путь. Он игнорировал протянутые в мольбе руки, пропускал мимо ушей слёзные просьбы и обещания, не шёл на уступки, выгрызал зубами каждый кусок не для того, чтобы дать сомнениям коснуться себя и, очертя голову, броситься вниз. За годы службы к предложениям и компромиссам по ту сторону рабочего стола у него выработался иммунитет.       — Хочу, чтобы вы закрыли рот и пошли со мной, — сказал он совершенно серьёзно и кивнул на дверь. — У вас и так была фора, но вы решили потратить её на дешёвый фарс.       — Лизоблюдство и чинопочитание вас не красят, Хельштром, — ответила она, пятясь назад.       — Что ты сказала?       — Повторить? — она приподняла бровь, намеренно повторяя его жест, и сделала ещё один шаг, упираясь спиной в барную стойку.       Дитер почувствовал, как на его глаза опускается пелена. Кровь, всё это время степенно варившаяся в жилах на медленном огне, достигла точки кипения, забурлила и ударила в голову сокрушительной волной. Температура ядерного реактора, постепенно наращивающего мощность, весь вечер скакала в опасной близости от критического состояния — Дитер из раза в раз находил в себе силы поддерживать своё самообладание в исправности, компенсируя стресс за счёт маленьких сопутствующих побед. До сих пор ему удавалось охлаждать реактор и он уж было подумал, что такая тенденция сохранится до конца дня. Когда он только вышел в коридор, температурная стрелка опустилась до нижнего деления — дыхание было ровным, рассудок трезвым, внутренние механизмы накрепко закручены на все болты. Он учуял страх своей добычи, загнал её в тупик и медленно настигал, чувствуя, как контроль над ситуацией приятно холодит его ладони. Но чем дальше заходила эта игра, виляя по крутым поворотам и внезапно наскакивая на ухабы, тем быстрее он терял терпение. Сейчас система аварийной защиты дала сбой и реактор взорвался, по цепной реакции выводя из строя все органы чувств. Предохранители, прежде надёжно его сдерживающие, взрывной волной вынесло вместе с остальными деталями.       Он сорвался с места, стремительно сокращая между ними расстояние, и грубо схватил девчонку за локоть. Она же, перегнувшись через барную стойку, свободной рукой подцепила горлышко заранее приготовленной бутылки и замахнулась. Он быстро среагировал, выбив бутылку из её руки, и ударил наотмашь. Удар пришёлся куда-то в область скулы и железный корпус вальтера пропахал на её щеке глубокую ссадину, откуда тут же сплошным красным полотном ринула кровь. От падения «Грету» спасло только то, что Дитер по-прежнему удерживал её за локоть. Он сильно тряхнул её, как тряпичную куклу, каких почти даром продают на отсыревших прилавках Марш де ла Пуссель, и потянул на себя, а она, даже толком не успев оправиться, плюнула ему в лицо и зарядила коленом в пах. Это заставило Хельштрома ненадолго ослабить хватку, но окончательно вырваться девчонке не удалось: Дитер схватил её за волосы, запрокидывая ей голову под неестественным углом, и с чувством вжал её лицом в барную стойку. Она успела подставить руку, что смягчило приземление и не дало ей проехаться по серому от пыли дереву лбом, но больно приложилась плечом и прокусила губу. Дитер, тяжело дыша, приблизился вплотную и заломил ей руки за спину, отрезая возможность ухватиться за что-то и обратить это в оружие, но девчонка резко распрямилась и ударила его головой в нос. Воротник его рубашки моментально пропитался брызнувшей из носа кровью и прилип к коже, перед глазами всё поплыло. «Грета» наступила ему на ногу и от неожиданности он снова отпустил, но почти сразу вернул себе контроль над ситуацией и сжал пальцы на вороте её пальто. Одежонка, ранее призывно болтавшаяся у девчонки на плечах, теперь обездвижила её, как смирительная рубашка. Поравнявшись с «Гретой», носком своего армейского сапога Дитер выбил почву из-под её ног. Она упала на пол и уже не пыталась подняться. Видимо, неслабо приложилась затылком. Она была в сознании и нарушать этот порядок не собиралась — девчонка цеплялась за спасательный круг, поддерживающий её на плаву, потребив все силы, какие внезапно появляются у человека, свесившегося с края пропасти. Вытерев лицо рукавом, Дитер сделал шаг вперёд и наступил ей на плечо. Она, вся перепачканная в своей и его крови, с вызовом смотрела на него снизу вверх и пыталась отдышаться. Хельштром, кажется, мог слышать, как бешено колотится её сердце.       — Блядь, — выругался он, переводя дух и сильнее нажимая ей на плечо. — Что с тобой, блядь, не так?       Она не отвечала и только смотрела на него своими безумными, размером с метеориты, глазами, которые так и норовили выскочить из орбит. В глубине её зрачков плескалось концентрированное безумие, скалилось побитой бешеной собакой и сдавленно рычало, готовясь к схватке. Девчонка была похожа на загнанного зверя, готового без промедления броситься на хищника, который вдвое, а то и втрое превосходил её по размерам, и всем телом напороться на обнажённый в оскале ряд заточенных зубов. Поверженная, она всё равно не собиралась сдаваться.       — Чёртова сука, — выплюнул он. Горячая, липкая кровь ручьём продолжала литься из его раненого носа, текла в рот и плотным атласным шарфом обнимала шею, но он не обращал на это внимания. Дитер готов был раздавить «Грету», прямо сейчас, взвести курок и выстрелить ей в лицо, но оружие выскочило из рук ещё тогда, когда она ударила его коленом. Он готов был размозжить её голову сапогом и смотреть, как череп под натиском проваливается внутрь. Смотреть, как это хорошенькое лицо со слегка вздёрнутым кверху носом, сминается, словно бумажный лист, и превращается в сплошное кровавое месиво. Он хотел схватить её за волосы, намотать их на кулак, и пару раз приложить её лицом к полу, вслушиваясь, как трещат её кости и какие звуки она издаёт, пока жизнь медленно вытекает из её тела, как лазурные воды Рейна по весне выходят из берегов.       Хельштром чувствовал, как её грудь вздымается под его натиском. Девчонка дрожала всем телом, будто подхватила горячку. Кровь залилась ему в рот, и он, почувствовал очередной укол ярости, убрал ногу с плеча «Греты», только чтобы через секунду с силой ударить каблуком ей в живот. Девчонка сложилась пополам и зашлась в приступе надсадного кашля. Она снова легла на пол и скривилась от боли, но сознания всё ещё не теряла. Выбить дух из этой суки оказалось сложнее, чем могло бы показаться на первый взгляд. Трезвость ума стоила ей нечеловеческих усилий, но она готова была платить эту цену, не задумываясь о том, сколько ещё осталось в запасе.       Он опустился перед ней на колени и приблизился лицом к её лицу, перехватывая её осоловевший взгляд. «Грета» смотрела на него из-под полуприкрытых век, одетых в оправу слёз.       — Ты просто ничтожество, — процедил Дитер, глядя ей в глаза. — Я вижу тебя насквозь.       Ответом ему послужил сдавленный хрип, вырвавшийся наружу вместе с тоненькой струйкой крови.       — Ты просто очередная зарвавшаяся блядь, которая возомнила о себе невесть что, — Дитер выдохнул эти слова прямо ей в лицо и кровь, что лилась из его носа, закапала «Грете» в приоткрытый рот. — Что ты можешь мне предложить? Такой, как ты, даже касаться противно.       «Грета» зашевелила губами, отчаянно хватая воздух — как рыба, выброшенная на берег прямо под лучи безжалостно палящего каталонского солнца. А потом сделала невозможное: её губы, в свете бледной лампы поблёскивающие от собравшейся на них крови, растянулись в улыбке. Она показала зубы и издала звук, который даже сейчас сложно было спутать с каким-то другим. Сука, что держалась на последнем издыхании, смеялась ему в лицо. Тотчас же его плечо загорелось адской болью, будто сотня иголок одновременно вонзились ему под кожу и принялись распарывать ткани изнутри. Дитер опустил голову, чтобы увидеть, как рука девчонки разжимается и отпускает скользкую от крови рукоять ножа.       Он охнул и едва не упал рядом с ней, в самый последний момент успев подставить другую руку. Плечо онемело, зрение пошатнулось, рассыпая картинку на тысячи мелких разрозненных деталей. На глазах выступили слёзы. Дитер опустился на пол, морщась от боли, и повернул голову. «Грета» больше не смеялась и снова только смотрела — неотрывно и не мигая, методично вкручивая в его глаза свои оптические прицелы, всматриваясь куда-то сквозь преграду его лица, пыталась что-то оттуда выцепить, насадить на крюк и вытащить наружу, даже если бы оно этого не хотело и сопротивлялось до последнего.       В последний удар он вложил все оставшиеся силы, согрев их огнём клокочущей внутри ярости, и почувствовал, как под рукой хрустнула переносица девчонки. Её голова резко отклонилась в сторону и «Грета» наконец затихла.       Хельштром перевалился на спину, прикрывая глаза. Смертельная усталость обрушилась волной, как если бы до этого он не спал целую неделю, и постепенно утягивала на дно, как крейсер «Адмирал граф Шпее» подбитый противником в битве у порогов Ла-Платы. Поддаться хотелось неимоверно. Хотелось осесть на дно, как якорная цепь, и в лучах тлеющего на горизонте солнца, преломлённых толщей глубоких вод, наблюдать за тем, как мир сужается до одной точки. Сон накатывался тяжёлым валуном. И давил, давил, давил. Дитер сопротивлялся ему как мог, прикладывая усилия, чтобы не закрыть глаза. Рана пульсировала и горела изнутри, как если бы ему в плечо воткнули раскалённый добела железный прут.       Перед глазами Дитера внезапно возникли залитые солнцем земли Хоффенхайма и укромно гнездившиеся где-то на окраине Рейн-Неккара маленькие аккуратнее домики, что плотной непролазной стеной защищали спокойную умеренную жизнь в деревне от быстрого темпа развития окружающих её городов. Широко раскинувшиеся поля, что по приходу осени щедро награждали местных жителей за их смирение и тяжёлый труд. Изумрудные, сверкающие самоцветами растущих там цветов луга, где так приятно было проживать вторую половину весны и жаркое, ласкающее язык вкусом спелой земляники, лето. Звонко поющие ручьи, обнимающие тело свежестью и желанной прохладой, и небо — любого цвета, какого пожелаешь.       Его дыхание постепенно пришло в норму. Зрение сфокусировалось и комната, что дверью выходила прямо к подножию улицы Этьена-Марселя, приобрела более чёткие очертания. Девчонка, лежащая рядом без чувств, кажется, даже не дышала.       Дитеру удалось подняться на ноги и здоровой рукой опереться на барную стойку. Вынимать нож из раны было опасно: сейчас он работал, как пробка, намертво заткнутая вглубь бутылки и надёжно удерживающая содержимое внутри. Вытащи эту пробку — и всё тут же хлынет наружу. Дитер и так потерял много крови и по предварительным подсчётам потеряет ещё примерно столько же, пока будет ехать к Ланде на поклон, потому с любым хирургическим вмешательством лучше повременить. Ганс будет рад увидеть его таким: окровавленным, раненным и уставшим, — но долго удерживать на нём внимание тот не станет. Дитер принесёт ему в жертву обмякшее тело его любимицы — точно так же, как домашний кот несёт в зубах убитую крысу и оставляет её лежать у кровати хозяина, пока тот не проснётся и по достоинству не оценит результаты его трудов. После крыса отправится в помойное ведро, а «Грета», которая в картотеке полковника СС значилась как Тина Аллердейл, будет подхвачена порывом ветра и развеяна над Сеной, будто её никогда и не существовало.       Здоровой рукой он нащупал свой портсигар, что одиноко лежал на барной стойке, не потревоженный их с Тиной маленькой бытовой ссорой. Внутри оставалась одна сигарета и Хельштром был этим доволен. Он медленно выпустил дым и, отняв влажную от крови сигарету от губ, посмотрел на тело, что лежало у его ног. Она не была еврейкой, а значит и врагом Рейха, Ланды и самого Дитера не была тоже. Она не была похожа на тех, чьи истошные вопли ежедневно выслушивали стены его рабочего кабинета, и тех, кто жался под его взглядом, как испуганная мышь при виде голодного удава. Не имела ничего общего с идеями, политикой и чувством долга перед её малой родиной — так казалось на первый взгляд. Но она потребила столько усилий, чтобы не угодить в разинутую пасть Ланды, была готова шпионить, лгать, потворствовать, что картина, прежде нарисованная Хельштромом для опоры, внезапно стала размытой и одним сплошным цветастым месивом стекла на пол. Дитеру не раз приходилось ломать чью-то волю, пытать, шантажировать, обманывать и пускать пыль в глаза. Приходилось драться, отвоёвывать территорию, вынимать из чьего-то стремительно сокращающегося горла сведения, которые могли пойти на пользу его стране и его положению. Но с таким сопротивлением он сталкивался впервые. Сопротивление, что вырвалось из этого маленького хрупкого тела и чуть не сожрало его самого, было чем-то новым. И он ненадолго допустил мысль, что отдавать такое Ланде ему не хочется. Хельштром всегда выходил из подобных стычек победителем, но сейчас, инстинктивно дёрнув пострадавшим плечом, он признал: у них была ничья.       Дитер затушил сигарету и опустился перед девчонкой на одно колено. Отодвинул в сторону окровавленные пряди, что налипли ей на лоб. Сначала обхватил запястье, потом — приложил ладонь к лицу. Пульс был слабый, но бился ровно. Дыхание было очень тихим и тяжёлым и при каждом её вздохе на губах вспухал маленький кровавый пузырь. Ни сил, ни времени приводить девчонку в порядок у майора не было — пусть этим занимается сочащийся желанием завладеть этим полуживым телом Жидолов. Как только дело будет окончено, Гансу будет дан карт-бланш на всё, что родит его больная фантазия. Пусть слизывает с её лица кровь своим длинным острым языком, каким поддерживает сомнительные беседы. Пусть собирает каждую каплю в пробирку, подшивает к досье и ночью, перед сном, ощупывает верхний ящик стола своими тонкими, как сухие ветки, пальцами, проверяя, на месте ли его сокровище. Сегодня коллекция, теснившаяся на каминной полке Ланды, пополнится ещё одной статуэткой.       Майор сгрёб девчонку в охапку, прижимая её к себе, как больного ребёнка, и понадеялся, что посетители «Луизианы» уже давно расползлись по домам.