xvi. you're getting soft and weak

      Спирали сигаретного дыма. Шары огня внутри серебряного черепа. Чёрное квадратное солнце с загнутыми лучами в золотых купелях неба. И голос:       — Как вы познакомились с Освальдом Мосли?       Затем другой, её собственный:       — Он посетил званый ужин у моего наставника. И там мне удалось завладеть его вниманием.       Ложь, подумала Тина. Пусть не совсем ложь, но полуправда. В первую встречу я опозорилась перед ним и едва не снесла ему голову. Необязательно в таком порядке.       «Мы встречали много людей до этого, но этот человек — настоящий Дьявол»       «Без проблем, Томми. Кто нужен? Любопытная гувернантка с кастетом в фартуке? Писательница-нимфоманка, что... хотя нет, я ничего не знаю о литературе и сексе, это плохой вариант. Что если... хм... безутешная вдова на пороге церковного прихода? С молитвенником и букетом фиалок на сгибе локтя. Чистое, невинное, убитое горем создание, от неё не ждёшь подвоха. А ещё у меня есть такая юбка... »       «Ничего из этого. Мне нужна секретарша. Нелепая дура, которая боится собственной тени, но мечтает сидеть на троне»       «Это намёк?»       «Это ответственная роль»       «И я самая подходящая кандидатура, ясно»       «Я ранил твоё самолюбие?»       «Никаких проблем. Мудила»       Личный кабинет Томаса Шелби был тёплым и уютным. Единственное место в доме, не похожее на Далиджскую картинную галерею с её бесконечными портретами в тяжёлых позолоченных рамах с вензелями и символами — Томас будто специально избавил это место от чужого присутствия, в какой бы форме оно ни проявлялось. Вместо бронзовых статуэток, гипсовых бюстов и других признаков верхов аристократии были книги, выставленные рядами, как гребцы на галере. Очень много книг и незнакомых имён на корешках. Стены, обшитые деревянными панелями, делали комнату похожей на платяной шкаф размером с комнату. А цыганский кич, разлившийся по поместью, как полноводная река, сюда пока ещё не добрался. Плескался где-то на пороге, журча и переливаясь под бледными взглядами ламп, что работали сверхурочно — даже при свете дня.       Лучшего места для засады было не найти.       Томми согласился на это без разговоров. Тина не могла и подумать, что однажды станет в этой семье чем-то большим, чем подкидыш из церкви Святой Анны в Дигбете. Но она быстро преодолела путь от карманницы и уличной спекулянтки до специалиста по связям с сомнительной общественностью: ни одни переговоры с портовыми крысами в доках или шаромыжниками в дырявых майках, потомками «Кровопускателей» из Ливерпуля, не проходили без неё. А теперь, стало быть, доросла до охотницы за головой самого канцлера Герцогства Ланкастерского.       Если вдруг она дорастёт и до портрета в тяжёлой позолоченной раме, то однозначно откажется. Хотя...       Стоя перед зеркалом, одной рукой она поправила лацканы пальто, каждый по очереди. Потом передумала — это был не самый эффектный жест из возможных — и поправила узел галстука. Прокрутила между пальцев кочергу, представляя на её месте длинную старинную трость, а на месте загнутой кольцом рукоятки — массивный набалдашник в форме какого-нибудь благородного зверя, отлитого в золоте.       Перед ней сгрудилась толпа врагов, прижатых к ногтю. Их сбитый с трона лидер склонил голову в ожидании её приговора. Или нет. Пусть он лучше стоит на коленях и смотрит ей в глаза. В таких делах важно понимать, кто тебе противостоит и в каком положении находится, даже если это всего лишь плод твоего воображения. Даже если ты всего лишь нелепая дура с кучей амбиций и желанием подсидеть своего наставника..       — Вы храбро сражались, поэтому заслужили....       А что они заслужили? Милость? Последнее желание? Нет, не так. Лучше вот как:       — Мы не анархисты и не линчеватели, какими вы нас ошибочно считали. Мы верим в справедливость и наказания, соразмерные преступлению, поэтому даём вам выбор, — продекламировала она, неотрывно наблюдая за своим отражением. Эмоции на лице плавно следовали за речью, складываясь в чуть карикатурный образ. — Смерть или изгнание. Выбирайте разумно.       Воображаемые враги единогласно выбрали смерть. Как она и думала.       — Пусть по вашему. Тогда, смерть, — провозгласила она и стукнула остриём кочерги по полу, оставив там засечку. Лукаво улыбнулась и подмигнула: — Через изгнание.       Тина опустила плечи и раздражённо выдохнула. Улыбка, такая широкая и ребяческая, всё испортила. Это не трюк с напёрстками в придорожном пабе, нужно больше сдержанности.       — Тогда, смерть, — сказала она почти безразлично, открыто показывая, что ей, на самом-то деле, вовсе и неважно, что с ними произойдет. — Через...       За спиной кто-то вежливо прочистил горло. Тина метнулась стрелой, совершив полный оборот вокруг своей оси, и сделала нелепый выпад в сторону. Освальд, не мешкаясь, перехватил остриё кочерги за несколько сантиметров до своего лица.        — Должно быть, я не вовремя, — ухмыльнулся он и оттолкнул вбок то, что ещё секунду назад было оружием возмездия. Очень плохо, что он, не имея никакой специальной подготовки, умеет подкрадываться тихо, как мышь. Она испугалась бы, если бы не караулила его тут уже полчаса.       — Совсем нет, сэр Освальд. Мистер Шелби скоро будет, — Тина смущённо улыбнулась и дрожащей рукой вернула кочергу на место. — Он очень извиняется за своё опоздание. И я извиняюсь... ну, за всё.       — Это лишнее. Надо же, а я и не догадывался, что у мистер Шелби водятся такие очаровательные секретари, — он насмешливо изогнул уголки губ и медленно, с нескрываемым наслаждением прошёлся по ней взглядом.       «Помни: ты часть новой генерации женщин, которые словами и делами выбивают себе место среди мужчин. Тебя ведёт злость многовекового угнетения и борьбы, и вера в то, что эта борьба наконец может принести плоды»       «Вижу, ты в курсе новостей»       «Не переусердствуй. Ты должна быть достаточно амбициозной, чтобы пойти против меня, но недостаточно наглой, чтобы выпрыгнуть из-за его плеча»       Тина фыркнула и прищурилась, встречая его взгляд на полпути:       — Мы, секретари, не алмазные фазаны. Мы не «водимся», мы выполняем свои обязанности согласно трудовой инструкции.       Никаких инструкций, кроме тех приблизительных чертежей, которые Чарли и Кудрявый выводили углём на отсыревшей бумаге, пока Темза укачивала баржу в своей неспокойной колыбели, Тина в глаза не видела. Тем более, трудовой. Труд — это что-то большевицкое. В Бирмингеме, в закалённых огнём уголках Смолл-Хита, всегда была работа.       Освальд усмехнулся и покачал головой:       — Не хотел вас обидеть, мисс...? Как я могу к вам обращаться?       — Тина Аллердейл.       — Мисс Аллердейл, — он протянул руку, и Тина ответила на рукопожатие с непринуждённой уверенностью, как часть новой генерации женщин, которые что-то там. У неё всегда была своя борьба и никогда не было времени на бунты с кастрюлями в руках.       Освальд обошёл стол с плавной грацией, плавным жестом выдвинул стул Томаса и плавно повёл рукой в пригласительном жест. Весь он был плавный, бесформенный, обтекаемый — чтобы пролезть в любую замочную скважину и вылиться из любой телефонной трубки.       — Это не мой стул. Это стул мистера Шелби.       — Когда-нибудь будет ваш. Трон.       Тина потребила все силы, чтобы не скорчить гримасу. Он ей, блять, уже не нравился: скользкий, как уж, и приторный, как цистерна рождественского пудинга. Сразу же взялся её обхаживать. Про таких, как он, говорят «мягко стелит, твёрдо спать», и не было сомнений, что в перине, которую для неё взбил этот человек, найдётся не только горошина, но и какой-нибудь гарпун.       Тина нехотя присела на стул и устроила локти на подлокотниках, кожаная обивка мягко скрипнула под её весом.       — Как я и думал. Теперь всё на своих местах, — промурлыкал Освальд, присаживаясь напротив, на самый обычный стул для самых обычных гостей. Откинувшись на спинку, он забросил ногу на ногу, и прикурил сигарету.       Они говорили, по ощущениям, неделю. Об Англии, о Томасе Шелби, о скачках в Северном Уэльсе, о предстоящем ужине на восемьдесят пять персон. Освальд спросил, что она думает о Национал-социалистической рабочей партии, что пришла к власти в Берлине, и какое, на её взгляд, будущее ждёт человека, который её возглавил. Тина произнесла заранее заготовленную речь, склеенную из заголовков Times и политических сводок на частотах BBC, она репетировала её перед сном так часто, что потеряла смысл половины слов.       — Стоило ли ехать за этим аж во Францию? — вдруг спросил Освальд, и его взгляд блеснул сталью.       Тина ошеломлённо моргнула. Франция — слишком резкий переход от Германии.       — Кому? Гитлеру?       — Вам, мисс Аллердейл.       — Вы что-то путаете, сэр Освальд. Зачем мне ехать во Францию?       — За перепихоном с грязным нацистом, конечно же, — мягко объяснил он. Такие слова сидели на нём плохо, как костюм не по размеру. Более того, Мосли никогда бы не употребил здесь слово «грязный». Он сказал бы: непонятый.       Наверное. Это же их первая встреча, откуда ей знать?       — Я не... понимаю, — она совсем растерялась. Разговор покатился по наклонной, и она чувствовала, как всё портит, и чувствовала, что это не имеет никакого значения.       — Ты ещё помнишь, кому верна? Англия, Корона, старина Уинстон, а? Или нацистский член вышиб тебе мозги?       Его синий пиджак обуглился, сжался в размерах, на плече выросла алая лента со свастикой, а вокруг талии кольцом обвилась чёрная змея.       — Я...       — ... просто выполняешь задание? — подсказал он и поднёс сигарету к губам в подозрительно знакомом жесте. Более твёрдое, экономное движение, не чета аристократической манерности.       — ... тебя, блять, забыла спросить, что мне делать! — вспыхнула она, схватила со стола первое, что попало под руку, и замахнулась.       Освальд расхохотался, и кабинет затопила тьма.       Из темноты сна Тина шагнула в противно белую реальность. Свет бил в стекло, как зенитный прожектор, и разрезал комнату на части, словно циркулярная пила. В голых лампочках плескались огоньки — к утру дали электричество, и дом, как обычно, ходил ходуном. Хуже, когда это происходит посреди ночи, тогда кажется, будто алюминиевые тазы и оловянные ложки гремят у тебя прямо над ухом, а сейчас уже... десять утра?       Вместо привычной ломоты и скованности в теле порхала приятная лёгкость, а сердце билось ровно. Впервые за долгое время хотелось поваляться в постели подольше. Видимо, её мозгу было так хорошо ночью, что до утра он задался целью сгрести из памяти хоть какую-нибудь дрянь, чтобы почувствовать себя хуже — потому что иначе чувствовать себя не умел. Странно, что из всех людей именно Освальд принёс ей на блюдечке чувство вины и угрызения совести. Ведь ни про вину, ни про совесть он, скорее всего, никогда не слышал.       Тина потёрла глаза и сладко зевнула.       — Боже. Приснится ж так... — пробормотала она, поворачивая голову, и вздрогнула. — А нет...       На соседней половине кровати спал тот самый «грязный нацист», за которого её отчитывали во сне. Он выглядел мирно, почти уютно, развалился на животе, как у себя дома, тонкая струйка слюны стекала на подушку, сжатую в кольце рук. Всклокоченные волосы падали ему на лоб. Во сне он принял до того безмятежный вид, что для того, чтобы узнать в нём гестаповца, потребовалась бы судебная экспертиза.       Не то чтобы Дитер походил на любовника-однодневку, что сбегает после секса, на ходу засовывая обе ноги в одну штанину (скорее, на своенравного гостя, которого можно застать у себя дома даже тогда, когда сам отсутствуешь там неделю), но Тина была уверена, что когда она проснётся, его уже здесь не будет. Это бы избавило их от неловких расшаркиваний поутру и необходимости признавать, что за их ночными развлечениями закрепилась некоторая тенденция. Но он был здесь, и она не знала, как это объяснить.       Возможно, и не стоило объяснять.       Она наклонилась к Дитеру, прижавшись грудью к его спине, и прошлась ладонями вдоль талии. Его мышцы мелко задрожали под её пальцами.       — Эй, пора вставать, — шепнула, целуя его в шею.       Дитер сонно фыркнул, поёрзал и глубже зарылся в подушку.       — Десять утра. На работу опоздаешь, — попробовала она снова, едва касаясь губами его уха.       Ноль реакции.       Ну, сам виноват.       — Фюрера свергли, — промурлыкала она, смакуя каждую букву.       Дитер распахнул глаза и подтянулся на руках, выпрямляясь.       — Что?... Что ты сказала?       — Что пора вставать, — невозмутимо ответила Тина, садясь на пятки, и сложила руки на коленях.       — А после этого?       — Что опоздаешь на работу.       Он смерил её настороженным взглядом. Сонливость и уют, с которым он сопел в подушку, облетели с него, точно шелуха. Сейчас он как никогда раньше был похож на табельное оружие — всего несколько секунд назад лежал без дела, как сувенир, привезённый из путешествия, и вот уже приведён в полную боевую готовность одним лёгким щелчком затвора. Но даже это не удержало Тину от смешка, что непроизвольно вскарабкался вверх по горлу.       Дитер смотрел на неё ещё какое-то время, а потом, наконец, прикрыл глаза и сжал переносицу.       — Который час?       — Около десяти.       — Давно не спишь?       — Минут пять.       — То есть, ещё не успела напакостить, — вздохнул он, встал с кровати и потянулся всем телом.       Белый свет облепил его силуэт ярким жемчужным сиянием. Мягкие рассыпчатые линии легли вдоль мышц, пригнанных друг к другу, как верёвки, туго намотанные на шпиль. Если форма придавала фигуре Дитера большей тучности и делала чуть шире в плечах и груди, то нагота подчёркивала то, что в его деле считали профессиональной непригодностью — простую человеческую уязвимость. Человек как человек: и на лицо, и со спины, и чуть ниже спины. Тина шумно втянула воздух и провела ладонью по лицу. Дьявол не просто пробрался в её мысли — он там развлекается на полную катушку.       Дитер прошёлся по комнате и начал собирать с пола одежду, с раздражением отряхивая ту от пыли. Оделся быстро, но не в спешке. Это были отработанные движения человека, который проделывал одну и ту же процедуру ежедневно и довёл её до автоматизма. На бледных кистях вились узлы вен. Длинные тонкие пальцы ловко проталкивали пуговицы в петли, двигаясь вдоль кромки кителя снизу вверх, и Тина невольно позавидовала такому мастерству: во время сборов мысли часто уводили её по другой дороге, из-за чего приходилось переделывать работу в лучшем случае по три раза, а Дитер даже не смотрел, что делает. Вперился куда-то в пустоту, его мысли тоже бежали на много шагов вперёд, но телу, обученному выполнять команды, они не мешали. Его мозг и тело были изолированы друг от друга и двигались каждый по своей ветке, как поезда Рейхсбана: от Рендсбурга до Кёнигсберга прямо и без пересадок. Ну, кроме вчерашнего, когда состав нечаянно сошёл с рельсов и влетел в её квартиру, на ходу разбрасывая свои шмотки.       Дитер подошёл к трюмо, с бесцеремонным грохотом вытолкнул из залежей косметики и скомканных салфеток расчёску и взялся поправлять пробор. Деловитый до забавного. Обычно идеально уложенные и прилизанные к черепу волосы теперь торчали во все стороны и никак не хотели укладываться обратно, и это его злило.       Тина заняла наблюдательную позицию, откинувшись на подушки, и заложила руки за голову. Её не покидала мысль, что всё было не на своих местах: по правилам жанра это она сейчас должна прихорашиваться у зеркала и недовольно бубнить себе под нос, а он — с косой ухмылкой рассматривать её с кровати. Но такое положение вещей ей нравилось даже больше.       — Косметичку принести?       — С кем ты обычно проводила время на своей малой родине, Ти? С людьми, которые считают мытьё головы подозрительной континентальной затеей?       Её глаза презрительно сузились. Нельзя сказать, что он совсем уж неправ. Ей приходилось работать с мужчинами разного калибра: от гладковыбритых и пахнущих розовой водой пижонов до простых парней из сельской глуши, которые носили рыбью чешую и жёлтые зубы, как знак отличия. Кудрявому в порту однажды нагадила на плечо птица, а он даже не заметил и проходил в этой куртке неделю. Выстирал только тогда, когда случайно пьяным свалился в Темзу. Мылись они, дай бог, раз в месяц, чистили зубы по большим праздникам, а в остальное время зарастали слоями пота, речной соли и табака до такой степени, что в радиусе километра простиралась зона поражения.       Дитер бы не продержался среди них и половины дня. Он бы променял последнюю банку тушёнки на гель для бритья и какой-нибудь лосьон против сухости ноздрей, а парни бы придали ему ускорения пинком под его красивый зад и сбросили прямо в реку. Этих людей отличали их исключительные таланты, верность и добродушие, с которым они приняли к себе совсем ещё зелёную девчонку, не умеющую даже перезаряжать ружьё, но справедливости ради, ни одного из них она никогда не рассматривала в качестве компании за ужином. Не говоря уж о том чтобы проспать с кем-то всю ночь под одним одеялом.       Но чистые уши и трусы без дырок не давали Дитеру права считать их людьми второго сорта.       — Не смей над ними насмехаться, — твёрдо сказала она.       Он повернулся к ней вполоборота, и уголки его рта сложились в издевательскую улыбку. Но высшие силы вмешались и не дали ему продолжить — внезапно ожил дверной звонок. Дитер сразу же переменился в лице, отложил расчёску и рывком поправил форму.       — Дружки твои нагрянули?       — Да. Чтобы посмотреть на того, кто так смешно шутит.       — Ты знаешь, кого я имею в виду.       Тина знала, и от этого внутри всё похолодело. Села, крепко сжимая пальцами одеяло. Арчи не мог прийти сюда, тем более без предупреждения, они тщательно поддерживали легенду о том, что между ней и «Ублюдками» больше не существует никаких договорённостей, и общались строго через свой канал связи на Пляс Дофин. Но от Арчи давно не было новостей. Вдруг с ним случилась беда, и кто-то пришёл сказать об этом лично?       — Я никого не жду, — ответила она, стараясь держать лицо. Но сердце стучало так громко, что казалось, будто Дитер тоже это слышит. — Ко мне обычно только с обысками заглядывают. И они обычно не стучатся.       Дитер помедлил, мысленно прорабатывая ходы к отступлению, а потом сорвался с места. Толкнул её обратно в кровать и накрыл одеялом с головой.       — Лежи тихо, — прошипел он. Тина так растерялась, что даже не успела ничего сказать. Так и осталась лежать и прислушиваться к звукам. Шаги. Щелчок замка. Скрип дверных петель.       Удивлённый женский вздох. Звон чего-то жестяного, вроде кастрюли.       — Кто вы? — осведомился Дитер.       — Ох, я... Добрый день... офицер.       — Ну?       — Я... Меня зовут Коллет Мажимель, живу тут, этажом ниже, на третьем, то есть, я соседка....       Тина разжала челюсть и выдохнула. Слава богу. Не Арчи, не его вынужденные приятели из леса, всего лишь одинокая старушка с третьего этажа.       — Чья? — ну тут он уже просто издевался.       — Мадемуазель Тины.       — Мадемуазель Тины, ясно.       — Я зайду попозже. До сви... Прощайте.       Дитер молча закрыл дверь и вернулся в комнату. Тина вынырнула из-под одеяла. Сквозняк слизал с лица испарину холодным языком. Страх ещё сидел где-то под рёбрами, но занимал уже меньше места. Она сдула со лба мокрую от пота прядь.       — Что, мадемуазель Тина, упарились с непривычки?       — Что, герр штурмбаннфюрер, победили бабушку с кастрюлей?       Он покачал головой и картинно развёл руками:       — Туше.       — Ты поблагодарил её за костюм?       — Что?       — Тот костюм, который ты надевал, будучи Морисом Валлен-Деламотом, принадлежал её мужу.       — Ну конечно. Надеюсь, его не тревожит, что....       — Да его уже лет пятнадцать как ничего не тревожит, не бойся.       Дитер поморщился и пристально вгляделся в неё, пытаясь понять, шутка это или нет.       — Это что, был костюм покойника?       — Ага, — она широко улыбнулась и кивнула. — Еле из гроба выдернула, в нём хотели похоронить.       Он закатил глаза:       — Ну мне он хотя бы больше идёт?       — Однозначно, — хихикнула Тина.       Дитер вернулся на свой блокпост у зеркала и начал рассматривать предметы на туалетном столике с такой хозяйской основательностью, что Тина на секунду усомнилась, кто из них на самом деле живёт в этой квартире. Вряд ли он что-то искал, скорее рассматривал. Интересовался. Покрутил в руках пудреницу, проводя ногтем по трещине, с которой та Тине уже досталась. Выкрутил помаду до упора, закрутил обратно и постучал нею по столешнице, будто бы с намёком — помады стоили целое состояние, а такие, в твёрдом латунном корпусе, ценились на вес золота. У Тины были и другие: в картонных упаковках, в стеклянных баночках, даже одна палитра с девятью «таблетками» помады, изъятая, скорее всего, из какого-то театра, — когда она въехала в эту квартиру, всё это уже ждало её здесь. Боевая амуниция всех цветов радуги.       — И часто к тебе по утрам заходят бабушки с кастрюлями?       — В понедельник, четверг и субботу.       — Это завербоваанные тобой английские шпионы? — поддразнил он, с опаской набирая пальцем розовые румяна.       — Это люди с продовольственными карточками на питание, которыми они могут разве что подтереться, — процедила она. Проходя мимо гигантских очередей, Тина не раз слышала шутку о том, что норма на мясо была так мала, что его можно было завернуть в билет на метро, конечно, если билет не был использован, иначе мясо может вывалиться через дырочку, проколотую компостером.       На Дитера это не произвело никакого эффекта. Он эти шутки тоже слышал.       — М-м-м, понятно. И всё же?       — Слушай, ну ты ведь и так уже всё понял.       — Естественно. Единственное, чего я не понял: какая тебе от этого выгода, — ответил он и, закончив играться с косметикой, выдвинул ящик трюмо. Внутри звякнули украшения. — О, беру свои слова обратно. Знаешь, если ты занимаешься чёрной торговлей, то неплохо было бы получить разрешение.       Тина закатила глаза.       — Это Ланда.       — Ну, конечно, Ланда. Наш щедрый одноглазый Оле Лукойе.       Она запрокинула голову и рассмеялась. Это забавно, хоть Оле Лукойе и был специалистом другого профиля. Тот рассказывал добрые истории перед сном и вешал над кроватью ребёнка волшебный зонтик, чтобы оберегать от кошмаров, а Ланда был тем самым кошмаром, которого к постели нельзя подпускать и на пушечный выстрел. Но присаживаться на уши он умел хорошо, так что возможно и блестящая голубая мантия со звёздами, и расшитый серебряными нитками колпак ему бы тоже подошли. Дитер хмыкнул, чтобы скрыть улыбку.       — Гиммлер, — вдруг сказал он, рассматривая то, что лежало в ящике, — очень интересовался историческими германскими украшениями. Организовывал целые экспедиции. Нашли, кажется, несколько фибул бронзового века и уйму восторгов по этому поводу.       — Что такое фибулы?       — Понятия не имею.       — Тогда к чему ты это говоришь?       — К тому, что у тебя этого добра больше, чем в рейхсфюрерской коллекции.       — Ой, да прямо-таки, — отмахнулась Тина. — В Бирмингеме у меня было больше. Гораздо больше.       За месяц в Париже ей удалось собрать коллекцию — небольшую, но достаточно функциональную для того, чтобы создавать образы-однодневки. Что-то, реквизированное у местной знати, прислал Ланда (например, брошь с гранатом, размером с голубиное яйцо), что-то же Тина достала сама. Одна только мадам Мажимель принесла ей пригоршню серёжек и непарных клипс и две фальшивые жемчужные нитки со сломанными застёжками, которые могли рассыпаться, если на них чихнуть. Тина брала только то, что не взяли бы на чёрном рынке и не выменяли бы фермеры даже на хилого цыплёнка. Ей эти вещи были нужны для дела, а не для наживы, поэтому обручальное кольцо покойной жены месье Бернара и браслет с бирюзой, доставшийся девушке с первого этажа от аргентинской прабабушки, она завернула в папиросную бумагу и вернула обратно.       — Где-то здесь находятся Грета Мюллер и фрау Фельдман в разобранном виде, — заметил Дитер и потряс над ухом жестяной коробочкой из-под леденцов, где Тина хранила кольца. Вдруг он замер, глядя куда-то вглубь ящика.       — Тина.       — А?       Дитер взвесил в руке что-то маленькое, круглое и завёрнутое в газетную страницу. Выпрямился и сглотнул.       Штурмбаннфюрер, вы нашли мой подарок?       Ланда подбросил ей эту газету на прошлой неделе, как непрямой намёк: «Völkischer Beobachter», официальный печатный орган партии, с фотографией Гитлера на первой полосе. У Тины тогда случился почти такой же ступор, что и у Дитера сейчас, но она быстро разобралась, как распорядиться этой вещью, и обернула нею часы. Уже три дня думала, под каким бы соусом ему это подсунуть, но звёзды сошлись сегодня. Маленький неожиданный тест на верность. Лакмусовая бумажка на выявление подрывных мыслей и идей в мозгах, выполосканных пропагандой Геббельса. В конце концов, не спросишь же ты напрямую: «Дитер, а ты не против, если...».       — Ты завернула часы в лицо фюрера.       Тина кашлянула.       — Ну ты, конечно, и сформулировал.       — Ты понимаешь, что это оскорбление государственной символики?       Она пожала плечами, мол, мне-то что, скажи спасибо, что в лице фюрера не рыбьи потроха.       — Если это кто-нибудь увидит, тебя расстреляют.       — М-м-м, понятно.       Он скомкал бумагу, бросил в баночку с румянами и раздражённо похлопал по нагрудным карманам кителя.       — Ты что, честь ему отдаёшь?       — Где, блять, моя зажигалка?       Тина нахмурилась, оглядываясь по сторонам.       — Глянь под занавеской.       Он нашёл зажигалку и поджёг оскорбительный предмет. Убедился, что всевидящее око фюрера наконец ослепло, и закурил, отвернувшись к окну.       — Это те самые часы?       — Которые?       — Ты проверяла по ним время, когда вошла в «Луизиану» в октябре.       Тина часто заморгала и приоткрыла рот от удивления.       — Ты... Как ты...?       Дитер усмехнулся и нажал на кнопочку на корпусе. Часы распахнулись с мягким щелчком, и он посмотрел в них, точно в зеркало.       — Я знаю имена и лица людей, с кем ты близко общалась на протяжении последних десяти лет жизни. Знаю твой домашний адрес в Бирмингеме вплоть до номера почтового ящика и корреспонденции, которую выписывают твои родители. Видел тебя голой, в крови, в грязи и с пятнами рвоты на ботинках, а тебя удивляет, что я запомнил твои часы?       Снисходительно добавил:       — Ну ладно, про корреспонденцию я наврал.       — У моих родителей нет почтового ящика. Они даже объявлений не читают.       — Даже если это объявление о том, что их дом идёт под снос?       — Их дом идёт под снос?!       — Понятия не имею, — усмехнулся Дитер и бросил ей часы, которые она поймала одним движением. — Но голой я тебя всё-таки видел.       — Гордись теперь, — проворчала Тина, чувствуя, как горят щёки. Поерзав в постели, затянула пояс халата так сильно, что хрустнули нитки.       Крышку часов украшал цветок, выложенный мелкими топазами и белой эмалью: восемь лепестков расходились от центра правильными лучами, и если смотреть издалека или в плохой свет, можно было принять его за компасную розу. Это была не первая и не последняя вещь, которой Тина приделала ноги в погоне за выживанием на злых улицах Смол-Хита, но единственная, от которой она не смогла избавиться, как бы сильно ни прижало.       «Козырьки», все как один, хранили первые попавшие в них пули. Остальные выбрасывали, хотя их было так много, что можно было собрать в кучу, переплавить в хороших километров пять вагонки и обшить весь Восточный экспресс в два слоя. Тина не понимала этого символизма. Свою первую пулю выбросила сразу же после того, как смогла передвигаться без посторонней помощи. Пуля напоминала о боли, о страхе, о беспомощности, что совсем не вязалось с высокими идеями выживших, и она слышала свои крики каждый раз, когда крутила ту между пальцами. А часы просто приросли к руке, пусть этому и не было никакого объяснения.       — После того, как я сбежала от Ганса, я едва-едва смогла вернуться домой, — начала Тина. Подняв глаза, скорчила гримасу: — Надеюсь, ты не заставишь меня углубляться в подробности.       — Я вообще тебя не заставляю.       — О, правда?       — Кривда. Ты видишь наставленный на тебя пистолет?       Она вздохнула и снова посмотрела на часы, взяв минуту на раздумья. То, что не было пистолета, заложников и прослушки, не давало гарантии, что это не очередная проверка.       — Первым делом я побежала домой, к родителям. Хотела, чтобы меня поняли, защитили... пожалели. Но отец, узнав о случившемся, обвинил во всём меня. Мол, это я прогневила бога, когда легла в постель с мужчиной до свадьбы, а то, что получила потом — это «воздаяние за прелюбодейство». Отец любил искать во всём сакральный смысл, верил в Суд Божий и получал слишком много удовольствия, читая о том, как сплетники лижут расскалённые сковородки в аду.       Дитер хмыкнул.       — В общем я подозреваю, что с того момента, как он узнал обо мне и Эндрю, он примерно чего-то такого для меня и ждал.       — И он выгнал тебя из дома.       — Не прямым текстом. Он сказал, что Господь избрал меня расплачиваться за грехи нашего рода и что на мне это должно закончиться. В общем, папа хотел отправить меня в монастырь. И я сбежала из дома сама.       — Неужели в монастыре было хуже, чем на улице?       — Дигбетские монашки по утрам зажигают свечи за здравие и триумф божий, а вечером в эти же руки берут кирпичи и водопроводные шланги и бьют ими детей. Не хотелось оказаться на месте ни первых, ни вторых, — вздохнула она. — К тому же любое замкнутое пространство мне тогда было хуже тюрьмы.       — Ты думала, что он тебя найдёт.       — Я его глаза лишила. Я была уверена, что он меня найдёт. Я его затылком чувствовала.       Такая красивая, красивая девочка.       Такая умница.       Такая... ЧЁРТОВА ДРЯНЬ!       Ганс заорал у неё в голове. Опрокинул стул, застучал ладонями по стенам, прокладывая себе дорогу вслепую, и всё орал, орал...       — Но не суть важно, — отмахнулась Тина и спешно перевела тему. — Мне в общем-то повезло, это была весна. В тепле всякая дрянь, от которой я потом лечилась несколько лет, размножается с чудовищной скоростью, объедки портятся в разы быстрее, но хотя бы обморожение не грозило. В то время, когда я попала на улицы, там люди уже подсчитывали, сколько пальцев осталось после зимы. Но закон о бродяжничестве всё ещё действовал, так что приходилось вести подсчёт конечностей, одновременно убегая от полиции.       — Я побывала везде, где только можно. Ночевала под арками на железнодорожных путях, в подсобных помещениях, в забитых доверху ночлежках, пока не подхватила какую-то сыпь от мужика, что вечно сморкался в свой рукав. Армия Спасения выделила несколько благотворительных столовых, где давали суп и хлеб, но туда были очереди с шести утра, и не всегда хватало. Один раз кто-то в ночлежке раздобыл целую банку мясных консервов, мы её делили на восемь человек.       — А однажды на рынке, куда я выбиралась на поиски гнилых фруктов или обрезков мяса — их иногда отдавали в плохой товарный день, — я сняла с одной дамы серебряную цепочку с крестиком. Ну как сняла... сорвала. Она торчала у прилавка целое столетие, манерно водила своими чистыми пальчиками в перснях и выбирала яблоки с такой тщательностью, будто сам король нанял её считать пятнышки на кожуре. У меня тогда желудок, казалось, прилип к рёбрам, а глаза аж горели изнутри. А эта тварь сказала: «Девочка, отойди, от тебя воняет». Не грубо и даже не с отвращением, а как-то, знаешь, свысока. Как будто она разочарована тем, что я сама этого не понимаю. Я уже и не помню, что ответила, но меня взяло такое зло, что просто... — кулаки сжались до хруста, зубы заскрежетали. Удивительно, как долго живут воспоминания вроде этого, а что было вчера ещё попробуй вспомни.       — Я плюнула ей в лицо, сорвала крестик, что светил мне прямо в глаз, и рванула в толпу. Сколько бы она ни визжала, никто даже не попытался меня догнать. Воровство было делом привычным, люди научились это не замечать. От неё не убыло. А я сдала эту цепочку в ломбард и смогла купить настоящий хлеб и тушёнку. Потом прятала их каждый день в новом месте и подъедала целую неделю. Ты слушаешь?       Дитер кивнул.       — И что, даже не будешь записывать показания?       — Я тебе уже сказал: это не допрос, — устало вздохнул он.       Тина не верила в чистоту его мотивов, но напомнила себе, что не рассказывает ничего такого, что могло бы ей навредить. Досье он уже читал, может быть, даже не один раз. Какая-то тварь, по видимому, изложила всё в ярких красках. Знать бы, какая...       — Дальше пошло как по накатанной: часы, браслеты, кольца. Я относила всё в ломбард на Олд Кент Роуд. Хозяин был мрачный валлиец, делал вид, что ни о чём не догадывается, и платил треть цены, но потом, когда понял, что я могу принести толковые вещи, расщедрился. Люди сами виноваты, что в те времена ходили в этом по улице. Тем, кого обносила я, ещё повезло, ведь другие, кто посильнее и повыше, могли вырвать серьгу вместе с мочкой. А я была хилой и маленькой, в свои двадцать выглядела лет на четырнадцать в лучшем случае, так что мне приходилось очень много думать и планировать, подкрадываться, учиться незаметно расстёгивать или срезать застёжки, правдоподобно делать вид, что я тоже стою в очереди на завод и ищу свой пропуск или кошелёк. Когда начала больше есть, стала бегать быстрее, а когда смогла снять комнатку, то у меня появился душ, а вор, от которого не несёт мочой за километр, практически непобедим.       — А потом... эти часы, — Тина провела большим пальцем по одному из шершавых лепестков на крышке, и это, как всегда, её успокоило. — Я даже не помню, у кого их стащила. Через мои руки прошло столько побрякушек, что ими можно было королевский трон украсить. Ну, пусть не весь, но три ножки точно. Эти часы были не намного лучше остального, но всё же что-то в них есть, что-то не дало мне их продать. Я голодала из-за них три дня. Как назло, нигде не попадались ни уши с золотыми гвоздиками, ни руки с хотя бы тоненькой полоской серебра. Я уж было испугалась, что воры или вычистили, или перепугали весь Бирмингем, несколько раз была на пути к ломбарду, но... Не смогла и всё.       Какое-то время они оба молчали. В доме стучали окна и двери, а за окном скрипели колёса старого потрёпанного фиакра: некоторые водители, которым повезло получить аусвайс на транспорт, разрезали свои машины напополам и скрещивали их с велосипедами. Тина уже узнавала это чудовище Франкенштейна, как назвал его Арчи, на слух.       Дитер затушил сигарету, развернулся и пошёл в кухню, не сказав ни слова.       Уже оттуда донеслось:       — У тебя здесь что, было землетрясение?       Тина усмехнулась, встала с кровати и пошла следом, пока немытые тарелки и надколотый стакан не вызвали у бравого штурмбаннфюрера сердечный приступ.       — Когда я сюда только въехала, мне сразу же обозначили, что тут ничего моего нет, — ответила она, прислонившись к дверному косяку. — Поэтому у меня теперь такая философия: если Ланда тут всем владеет, то пускай Ланда и убирается.       — Поспорить действительно сложно.       Он распахнул дверцу холодильника и тихонько присвистнул. Тина подошла поближе и, встав на цыпочки, заглянула через его плечо. Еда появлялась здесь в её отсутствие, обновлялась ещё до того, как она успевала доесть или раздать предыдущее. Поэтому нельзя сказать точно, была ли вчера здесь хотя бы половина этого добра или нет.       Но навскидку — всё по-старому. Дюжина фермерских яиц в нежно-кремовой скорлупе; маргарин, завёрнутый в промасленную бумагу; жестяные банки с какими-то консервами внутри. На одной были нарисованы три тощие рыбки в белой луже, накрытые сверху зонтиком из лимона; на другой — круглобокие томаты с зелёными коронами и жирными бликами на кожице; на третьей — покатая горка персиков или абрикос. Тина впервые видела, чтобы в консервацию засовывали что-то сладкое, поэтому отодвинула эту банку от греха подальше. Угол подпирали бутылки молока, кефира и какой-то зеленоватой, совсем не аппетитной мутной жидкости, которая воняла рвотой. Мадам Мажимель любила добавлять это в тесто. Куриная тушка развалилась на тарелке в центре и грустно торчала двумя культями кверху. Оторванные с корнем ноги ушли ещё на прошлой неделе, одна на сковородку, другая — кому-то из соседей. Из-за постоянных отключений света кожа уже посерела, под крыльями собирался зловонный налёт — нужно будет отдать остатки до вечера, чтобы, не дай бог, не пали смертью храбрых.       На нижней полке рядком выстроились порошковые супы и супы-концентраты из армейских пайков в жестянках, вощёных пакетах, даже в форме колбасы. Тина редко отдавала что-то из этого запаса, ведь сама могла съесть по две-три миски горячего, наваристого супа с салом и специями за раз. Для приготовления не нужно было ни много ума, ни времени.       Достаток в еде был первым и главным пунктом в договоре с Гансом. Она не смогла бы выполнить работу качественно, если бы вдобавок ко всему прочему приходилось стоять в очередях или снова вернуться к воровству.       — Значит Ланда кормит половину твоего дома, — хмыкнул Дитер.       — Даже от него должна быть хоть какая-нибудь польза.       Дитер ещё раз оценил начинку холодильника, пристально вглядываясь в жестянки, будто те подозревались в государственной измене, а потом выгрузил на столешницу небольшой набор. Подумав, одну банку вернул обратно. Тина присела, забросив ноги на стул, и наблюдала за ним, слегка приподняв брови. Очередная инспекция? Что он собирается делать? Уж точно не...       Он стряхнул с плеч китель, аккуратно повесил на спинку стула и засучил рукава. Включил плиту, недолго провозившись с газовым баллоном, набрал воды в две маленькие кастрюльки, в одну высыпал жёлтый порошок, в другую забросил два яйца. Рукоятка ножа сама скользнула в его ладонь, а овощи, какие он вытащил из ящика под окном (раньше туда заглядывала только мадам Руссо с пятого этажа, в чьей ванной жил кролик), превратились в разноцветное крошево на разделочной доске.       Тина ошеломлённо моргнула. Потом ещё раз. Пар от плиты брызнул ей в лицо, и она отмахнулась, чтобы расчистить себе угол обзора, но марево в горчичного цвета рубашке и лоснящихся от блеска сапогах никуда не делось.       — Чтоб меня, — выдохнула она наконец.       Дитер её не услышал или не слушал вообще. Молча продолжил нарезать овощи идеальными кубиками, снял с плиты яйца. Не дав им остыть, избавил от скорлупы и проделал ту же процедуру, а потом высыпал всё в большую миску.       — Штурмбаннфюрер, разрешите поинтересоваться, — задумчиво обратилась она. — Среди двадцати однго способа моего убийства есть пункт с отравлением?       — Есть, но тебя уже травили на этой неделе, — безразлично ответил он и добавил в миску три ложки жирных сливок и целую банку тушёной свинины, которую Тина раньше поковыряла вилкой. — А я не люблю повторяться.       Запахло мясом, соей и острыми специями. Золотистый бульон с оранжевыми, похожими на янтарь, пузырьками бурлил в кастрюле, и Дитер снял с него маслянистую пленку ложкой. Тина никогда не замечала за ним такой концентрации внимания. Даже в доме Лутрелей он находил время, что посмотреть в окно или закурить сигарету.       Значит ли это, что он так же сбит с толку, как и она?       Дитер выслушал её рассказ о голодном прозябании на улицах Бирмингема в начале тридцатых, не разу не потянувшись в карман за носовым платком, как обычно делают, когда хотят посочувствовать. Ни жалости, ни косого взгляда, даже не сморщил нос в отвращении. А молча готовил завтрак. Для человека, который когда-то восемь месяцев мечтал о ломтике сыра в праздничный день.       Тина усилием воли старалась подавить вспышки мыслей, что замаячили перед глазами: «это очень мило», «это трогательно», «он на самом деле заботится». Отмахнулась от них связкой других: «этого не может быть», «это уловка», «он просто усыпляет мою бдительность». В этом мире запрещено быть глупой, наивной дурой, которая ведётся на любые проявления доброты и интереса — она слишком хорошо знала, чем это заканчивается, и не собиралась проживать это заново. Нельзя из раза в раз делать то же самое, и надеяться на другой результат. Сейчас на кон поставлено слишком много, не только совесть и независимость и не только её личные, и у неё нет права дать слабину из-за того, что он хорошо трахнул её ночью и также неплохо покормил наутро.       Ты стала слишком мягкой и слабой.       Нацистский член выбил тебе мозги?       Освальд приставил к её виску палец, как пистолетное дуло, и стучал, стучал, стучал... Холодной рукой скользнул под рёбра. Озноб рассыпался по коже, как шрапнель.       Неужели, неужели, неужели...       Нацистский член выбил тебе мозги.       Неужели для того, чтобы предать свою страну, достаточно...       — Чеснок класть? — спросил Дитер.       — Да! — как-то обижено отозвалась Тина и расстерянно осмотрелась по сторонам. Нужно что-то с этим делать. До этого ни одно задание в её жизни не саботировалось изнутри.       Дитер обернулся и вопросительно повёл бровью.       — Всё в порядке. Я просто голодная.       — И нетерпеливая, — ответил он и вернулся к работе. Пока она мысленно болтала с Мосли о своих косяках, Дитер распорядился временем с пользой: он уже нарезал багет и сейчас намазывал на него то аппетитное месиво из овощей, мяса и сливок.       Тина поднялась со стула и подошла к нему, обнимая за талию. Уткнулась носом между лопаток и вдохнула аромат парфюма и сигарет.       Он замер, мышцы спины стали твёрдыми, как вагонная ось.       — У меня нож, — предупредил Дитер.       — Я просто хотела сказать, что если ты пытаешься таким образом усыпить мою бдительность, — она приподнялась на носки и, покрепче сжимая его талию, положила подбородок ему на плечо, — то это подло, это гадко и это работает.       — Тебе нужно есть. В постели я чуть трижды об тебя не порезался.       Её щёки зарумянились от этого намёка.       — А, так значит продолжение следует?       — А можно не?...       — Не мешать следствию?       — Не пиздеть под руку.       Тина рассмеялась и прислонилась к столешнице, чтобы дать ему пространство для творчества. Когда на столе оказались миска наваристого супа, такого густого, что в нём стояла ложка, и несколько горячих бутербродов с сытной начинкой, Дитер снова надел китель и застегнул все ремни.       — Я заеду за тобой в четыре. Успеешь собраться?       — Погоди. Ты что, уже уходишь? — удивилась Тина.       — Да. Я и так задержался, — отрезал Дитер и чеканным шагом вышел обратно в гостиную.       Тина поджала губы, глядя ему вслед. Квартирка была такая маленькая, что здесь даже не было прихожей или хоть какого-нибудь предбанника, чтобы хранить верхнюю одежду и обуваться перед выходом. Обувь приходилось оставлять чуть вбок от порога, чтобы не зацепиться, но несколько раз по возвращении домой она находила свои туфли и ботинки разбросанными по всей комнате, как хлебные крошки в сказке про Гензеля и Гретель. С тех пор она бросала всё прямо на пороге и сладко предвкушала, как гестаповцы, что бесцеремонно вваливаются к ней с обысками, спотыкаются и проклинают всё, на чём свет стоит.       Дитер надел плащ, поправил портупею и наклонился к стулу у двери, где оставил свою фуражку. И вдруг отпрянул, как ужаленный.       — Тина. Иди сюда, — позвал он. Строгий, как родитель, обнаруживший акварельную рожицу и надпись «Я люблю тебя, папочка!» на первой странице партийного билета.       В его офицерской фуражке, свернувшись калачиком, сладко спал Уинстон. Крошечные лапки непроизвольно дёргались и царапали подкладку, когда котёнок, по всей видимости, догонял кого-то во сне. Тина улыбнулась. Он впервые за это время вылез из-под кровати и уснул где-то на виду — возможно, это хороший знак, и он здесь приживётся.       — Я его не виню, — хихикнула она. — Из всех твоих шмоток я бы тоже выбрала самую блестящую.       — Тебе смешно?       — А ты что, думаешь, что это я его туда засунула?       — Я бы не удивился. Вытащи его.       Он так забавно всплеснул руками, что Тина не удержалась и снова рассмеялась.       — А сам чего?       Дитер сжал челюсти, сверля её взглядом:       — Вытащи его. Сейчас же.       — Не знаю, мне он не мешает, — Тина наклонилась и кончиками пальцев погладила серую шёрстку.       Посмеявшись всласть, она кивнула и осторожно вытащила котёнка — он был такой тонкий и худой, что едва не просвечивался. Дитер сразу же схватил фуражку и с усердием отряхнул от налипшей шерсти.       — Наконец-то, — проворчал он. — Терпеть не могу котов.       — Не слушай его, малыш, — прошептала Тина на ушко Уинстону и бросила на Дитера укоризненный взгляд: — Мы сейчас найдём тебе какую-нибудь красивую шляпку, постелим внутри мягкий шарфик, м? Будешь спать со всему удобствами, как премьер-министр.       — В четыре будь готова, — напомнил Дитер и ушёл, хлопнув дверью.       Прижимая Уинстона к груди, Тина вернулась на кухню и с аппетитом принялась за завтрак. Котёнок то нырял носиком в тарелку, то пытался лапой сковырнуть кусок свинины с бутерброда, и эта весёлая суета отвлекла от пространных размышлений о природе привязанностей Дитера и о том, где теперь проходят её собственные. До четырёх оставалось не так много времени, и выход Кэтрин Шефер с её легкомысленным отношением к жизни и вечно смеющимся ртом избавит Тину от ответственности за этот день. До завтра пусть ирландская сучка со всем разбирается.