xiii. I'ma fight a man tonight

«Вслед за полным крушением всего французского фронта между Ла-Маншем и «линией Мажино» у Монмеди французское командование отказалось от своего первоначального намерения защищать столицу Франции. В момент, когда публикуется это сообщение, доблестные германские войска вступают в Париж»

Верховное командование вермахта, 14 июня 1940 г.

      Три года назад Европа разломилась напополам, как кусок чёрствого хлеба, и в этот разлом, торчащий зазубринами наружу, хлынула лавина стали и огня. Трещина, глубокая и неумолимая, рассекла Польшу надвое, размела в щепу Данию, сломала хребты Скандинавских гор в районе Норвегии, стремительно прошила территорию стран Бенилюкса через географический центр и, обогнув линию Мажино по касательной, проломила в обороне дыру, откуда во Францию ринула пошесть саранчи. За шесть недель их крошечные тельца, закованные в хитиновые панцири, облепили берега Ла-Манша сверху донизу. Выпотрошенные до корня поля Пикардии зудели и гноились в тех местах, куда вонзались заострённые хоботки. Широкая пелена Прованса, прибитая к земле колышками кипарисов и олеандров, вылиняла до серости и стыдливо сжалась под прицелом сотен пар фасеточных глаз. Земля пред воинством сим — сад Эдемский, а за спиной у него — уже пустыня. И ничто от него не укроется. У тех, кто в воинстве том, вид как у коней, и несутся они, словно конница по вершинам гор как бы с грохотом колесниц, как бы с треском пламени, жнивье пожирающего; это воинство могучее, во всякое время к сражению готовое.       Так выглядел Париж, распущенный по шву и сшитый по инструкции, а Тина, до этого наивно думая, что чего-то подобного можно достичь только политикой, в основе которой проходила как минимум стальная ось, к своему удивлению обнаружила, что Рейх изнутри выглядел ещё хуже.       Это был организм с аномальными анатомическими признаками, где каждый орган вмешивался в работу другого. Сердце переваривало пищу, в желудке варилась кровь, у печени было две лобные доли, а глаз столько, что не сосчитал бы сам Господь. Они вырастали на костях, путались в узлах сосудов, надували кожу, как волдыри, лезли из ушей, ноздрей и почек, торчали вместо волос и никогда не мигали. И за каждым глазом обязательно наблюдал ещё один глаз. И ещё, и ещё, и так до бесконечности. Всё в этом разобщённом организме подсматривало одно за другим, другое за третьим, а третье — за первым. Потом сетчатку, впитавшую информацию, срезали скальпелем, изучали под микроскопом и подшивали к делу или прятали в сейф.       Слишком мало функционирующих органов, слишком много подсматривающих. РСХА, СД, СС, «Фольксдойче миттельштелле». Гестапо, крипо, АПА, хрен собачий...       — Они называют это расщеплением функций. Мягкий эвфемизм к «бардак размером с половину континента», — отрезал вчерашний идеалист Освальд Мосли и демонстративно поправил на плече ружьё.       В их первую встречу, ещё до войны, он сказал, что всё это — и картинно описал пальцем несколько кругов по воздуху — мир мужчин. Тина не стала спорить. Мысли более практичного толка не оставляли в голове места для кабинетной философии, так что мужчины, женщины, дети... какая, к хренам, разница? Со временем оказалось, что всем этим «миром мужчин» правят мальчики с раненным чувством достоинства, которые чуть что хватаются за оружие. Ткни его палкой под колено, отбери конфетку в Рождество, откажись вешать в Лувре его акварели — и вот он уже проткнул твою страну на карте большой канцелярской кнопкой.       В июле они выехали из Бирмингема куда-то на окраину и оказались где-то на дне консервной банки, что воняла тухлятиной до рези в глазах. Зелень была блёклой и мягкой, как плесень. Солнце заострило края облаков, вытисненных на стальном листе неба. Под ногами жирным слоем разлилась болотная топь. Коричневая вода хлюпала в обуви и пропитала носки.       — Я думала, у них там структура, —сказала Тина у него за спиной.       — Теперь я понимаю, на каких идиотов это рассчитано, — фыркнул Освальд. Индюк ланкастерский; ботинок соскользнул с камня, будто напрашиваясь поставить ему подножку.        Но в радиусе километра не было ни души, а у Освальда было ружьё и он знал, куда ставить ноги, чтобы не провалиться по самую шею, поэтому давить на больную мозоль и напоминать, что не так давно он и сам умом не блистал, было необязательно. Тина перевела тему:       — Расскажи лучше про гестапо.       — Почему именно про гестапо?       — Люблю... — она показательно оттянула воротник, хоть Освальд и не обернулся, чтобы посмотреть, — плащики.              «Плащиков» в Париже было навалом — целое выездное ателье. Сегодня гестапо устроило очередную облаву на один из многоквартирных, похожих на рассыхающиеся муравейники, домов и перекрыло Рю Камбон по обе стороны. Французов выстроили в шеренгу около дома и поставили на колени. Дубинками и мысками тяжёлых сапог поправили ряды.       — S'il vous plaît! Nous ne sommes coupables de rien!       — Что ты там бормочешь?       — Ce qui se passe?       — Вытащи хер изо рта и скажи нормально!       — Il fait si froid ici! Ayez au moins pitié des femmes!       — «Нормально» — это по-немецки, — со снисходительной злобой процедил гестаповец, а потом рявкнул куда-то в сторону: — Эй, кто там у нас лягушатников понимает? Крапп! Иди сюда!       Откуда-то нарисовался второй гестаповец, на вид ничуть не лучше первого. Тина наблюдала за ними из тени каменной арки между домами.       — Да, герр Штубен?       — Не могу уже слышать это кваканье, уши в трубочку сворачиваются. «S'il vous plaît!», «Mille pardons», — передразнил тот с чудовищным немецким акцентом. — Тьфу! Зла не хватает.       Ударил француза ногой в живот:       — Повтори! Ну, живо!       Крапп оказался более сдержанным и терпеливо сказал:       — Répète-le, Français       Тот снова затараторил, и Крапп отрывисто перевёл, что устами этого бедняги вся процессия просит прощения и милости к женщинам.       — Мы с Гюнтером вчера двоих умилостивили. Или даже троих, не помню, — сально ухмыльнулся Штубен и засмеялся. — Скажи, пусть сначала сдадут унтерменшей и только тогда идут снова жарить пауков на постном масле. Фу, да от него же несёт той дрянью, которую они жрут. Это не переводи. Хотя, переводи. Мне насрать.       Тина прислушалась, пытаясь отыскать в бессвязной французской речи однокоренные аналоги среди английских и немецких слов, но незнакомое наречие путало мысли. Хотя вряд ли тут нужно много ума — слово «унтерменш» не допускало двойного трактования.       — А кто будет знать?! — взвился Штубен и снова обрушил удар на француза, что уже плевал кровью. — Вчера трижды звонили.       — Может и правда ложный донос, — осторожно вставил Крапп. — Бывало же такое. И не раз, — он снизил голос до шёпота. — Нарисуй что-нибудь в протоколе и дело с концом.       Крапп всё же был немного, но получше — ненавязчиво и без лишнего геройства пытался отвести дуло дымящегося люгера подальше отсюда. Но вид у него был такой, что сразу было понятно: долго он эту идею отстаивать не станет.       — А пятерых крыс я тебе тоже «нарисую»? — зашипел Штубен. — Если вопрос не решится в течение двух-трёх дней, пришлют Ланду, а ты сам знаешь...       О, понятно. Вот, зачем он в Париже — местный криминальинспектор не справляется без своего любимого «охотника на евреев». У Тины даже потеплело на душе от мысли, что коллегам по цеху красовство Ганса тоже стоит поперёк горла.       Мимо пробежала женщина в шерстяном платье, сшитом из старых обрезков. Она баюкала у груди свёрток из газетной бумаги, в котором, наверное, хранилось что-то очень ценное.       — C'est mon mari! S'il vous plaît, ne le frappez pas! Ne le frappez pas, je vous en prie! C'est un homme bien, nous sommes une famille simple, ma cousine travaille à la gendarmerie comme secrétaire!       Навстречу ей шагнул великан в шинели, прижимающий к носу платок. Где-то Тина его уже видела, но никак не могла вспомнить где. Он кивнул Краппу.       — Жена его, — перевёл Крапп и поправил очки. — Просит...       — Я знаю, чего она просит, — добродушно ответил великан и отнял от лица носовой платок.       Тина вжалась в стену. Это был тот самый офицер, что по приказу Дитера чуть не подстрелил Диану Лутрель. Тот, что встал по правую его руку, на место Рихтера.       Француженка, заливаясь слезами, продолжала его увещевать. Крапп только было открыл рот, чтобы перевести, но великан остановил его ленивым взмахом руки.       Коротко бросил:       — Нет нужды.       Он с каким-то хищным покровительством рассматривал женщину с ног до головы и кивал, отвлекаясь только на докучливый насморк, и Тине на секунду показалось, что в нём действительно теплится что-то вроде сочувствия.       Отступил на шаг и снова прижал платок к носу.       — Боюсь тебя заразить, — объяснил он и покачал головой. Смиренно, как пророк Моисей, что спустился с горы с глиняными скрижалями в руках и новообретённой истиной, открывшейся ему там, в вышине.       Затем он вытащил пистолет и выстрелил в упор.       Женщина была невысокой, и пуля пришлась ей прямо в лоб. Она дрожала ещё какое-то время даже после того, как рухнула вниз. Над левой бровью растёкся кровавый крест помазания. Лужа, чернеющая под затылком, дорожкой побежала по стыкам между брусчаткой и закапала в люк.       Лицо Тины обдало жаром, как при лихорадке. Нужно было бежать, но её пригвоздило к месту, каждый волосок нервов будто покрылся льдом.       Как через толщу воды вдруг прозвучало:       — Фройляйн Олдервелл?       (кто?)       — Фройляйн Олдервелл?       — Да.       — Вы неважно выглядите, — чуть чётче.       — Да.       — Вам нужна помощь?       Она с силой, точно двигала тяжёлую, неподдающуюся плиту, подняла взгляд.       — Я в порядке. Спасибо, — Тина расслабила челюсть и сделала дрожащий вдох. — Задумалась. Герр...?       — Боюсь, штурмбаннфюрер не представил нас друг другу, так что позвольте сделать это самостоятельно. Унтерштурмфюрер Ирвин Ламерманн, очень рад знакомству с вами, фройляйн.       Он протянул руку. Ту самую, в которой держал оружие. Тина на инстинкте отшатнулась и ударилась плечом о стену.       — О Боже. Простите меня, ради бога. Совсем забыл об этом, — он спрятал люгер во внутренний карман, обтёр руку об край шинели и снова выдвинул ладонь. На нём не было перчаток, и красные брызги уже застывали на бледной коже. — Вы не ушиблись?       Он будто нарочно сыпал упоминаниями о боге, не кривясь и не драматизируя. Уж не считает ли, что всё это — божья воля?       — Не поминайте всуе, — с прохладцей ответила Тина и крепко пожала его руку. — Очень приятно.       Ламерманн широко улыбнулся и склонил голову:       — Виноват.       (ещё как виноват, фриц поганый)       Зубы у него были крупные и острые, с небольшими промежутками. Как у крокодила.       — Сегодня холодновато для прогулки, — легкомысленно добавил он и вытер платком нос.       — Я не гуляю. У нас с штурмбаннфюрером сегодня есть работа.       — Разве?       — Бар «Луизиана». Вы там будете?       — Ах, да-да-да, что-то припоминаю. Я бы с удовольствием, но мне нашлось другое применение, — взмахом руки он проследил линию коленопреклонённых французов.       — Понимаю, — выдохнула Тина. Хотелось сглотнуть слюну, но во рту было сухо. — Простите, не могу больше задерживаться.       Она развернулась на каблуках и, нервно поправляя воротник пальто, зашагала вдоль стены, не дожидаясь ответа. Заворачивая за угол, вызывающе бросила:       — Выздоравливайте, унтерштурмфюрер!       — Благодарю, фройляйн! — полетело ей в спину.       А затем, чуть тише, но не менее отчётливо, прозвучало:       — Переведи им следующее: если до завтра унтерменшей не найдут и не приведут вон к тому столбу, вернёмся за детьми.       Париж перегонял по себе людей, как кровь по артериям, дышал выхлопными газами, а с токсинами не боролся уже как года четыре. Приспособился. Рю Камбон этим вечером была отсечена, как сгнившая вена, а в других районах продолжалась жизнь. В толпе парижан, что торопились закончить дела до комендантского часа, вонь крови, страха и разложения уступила вони дешёвых духов, нанесённых поверх немытых тел.       Насилие в мирное время и насилие, оправданное военной необходимостью, совсем не похожи друг на друга. Когда над городом реют родные флаги, а по улицам жирным слоем расстилается звон колоколов Нотр-Дама-де-Пари, катастрофа звучит протяжно и густо. О ней говорят ещё несколько недель, пишут в газетах, чувствуют её на кончиках пальцев. Когда же город обнесён стеной из орудий, а автоматная очередь нещадно дробит витражные розы нефа, любая катастрофа мельчает и размывается по краям. Это всё так же больно, всё так же страшно и бесчеловечно, но нужно сберечь силы до следующего раза. А там, дай бог, и конец войне. День за днём, день за днём. Люди просыпаются с мыслью: «сегодня кого-то убьют», а засыпают, думая: «сегодня это не я». А ещё, глотая стыд — «слава богу, что сегодня это не я».       Как это странно — благодарить бога за попустительство.       Во фразе «бог отвёл» нет ничего жизнеутверждающего. Это не значит, что бог устранил угрозу. Это значит, что он её просто чуть-чуть подвинул.       Тина залезла на крышу приземистого дома по пожарной лестнице, вытащила пачку сигарет, какую откладывала на чёрный день, и курила одну за другой. Перчатки, подаренные Дитером, были тёплыми и пахли хорошо вымоченной кожей и табаком. Только когда пачка опустела, а внизу всё улеглось, Тина сверилась с карманными часами и перегнулась через парапет, чтобы убедиться, что с улиц смыло все признаки жизни.       Луна отражалась от оконных рам, завешенных покрывалами, и проложила пятнистую дорожку до «Луизианы», как луч противовоздушной обороны.

* * *

      В самом баре их было трое: бармен, что выполнял суточную норму по полировке стаканов, Франц и францево скорбное, одинокое пьянство, разлитое по щербатым рюмкам. Гауляйтер французских кабаков.       Никто не фыркнул, демонстративно не посмотрел на часы и не отчитал за опоздание: Дитера нигде не видать. Он мог обыскивать коридор, комнаты, второй зал, выйти покурить или вообще ещё не приехать, но опаздывал он примерно раз в никогда, а то, что Вебер поддался увеселительным мерам в рабочее время и выглядел при этом так расслабленно, не оглядываясь через плечо, говорило само за себя.       Что-то тут не чисто.       До приезда Дитера лучше бы отсидеться где-то снаружи, но Тина подумала об этом уже после того, как под её ногой скрипнула половица.       — Тебе, блядь, повылазило? Табличка на двери для кого... — рявкнул Франц и развернулся в пол оборота. Но потом, увидев Тину, расплылся в приветливой улыбке: — А, это ты, золотко? Ну заходи-заходи.       — Я опоздала? — неуверенно спросила Тина, уже держа наготове фразу «ну тогда, стало быть...», но Франц был быстрее.       — Нет, что ты. Пришла к самому началу.       Тина вошла внутрь под конвоем его испытующего взгляда, с каждым шагом обрастая настороженностью. «Луизиана» выглядела так, будто ремонт здесь делали ещё древние галлы. На стены, пожелтевшие от сырости, так и просился портрет фюрера — хотя бы для того, чтобы реанимировать штукатурку и прикрыть следы пальбы. Стол, который она делила с Арчи и другими в тот вечер, укрылся тенью и пылью, как театральная декорация, что отслужила своё.       — Чего стоишь? — любезно поинтересовался Франц и придвинул вторую рюмку. — Садись.       — Может нам стоит приступить к работе, гауптштурмфюрер? Нужно осмотреть...       Он скривился и махнул рукой, отгоняя мысль о работе, как назойливую муху:       — Два входа, два выхода, винный погреб, квази-отельчик для быстрого траха и много-много пережитков прошлого, — Франц кивнул на бармена, — вон, вроде него.       — А штурмбаннфюрер...       — Задерживается, — отрезал Франц.       И повторил уже настойчивее:       — Садись, золотко. Мы ведь за знакомство ещё не пили?       Судя по приказному тону, терпения в нём осталось не больше, чем скотча в давно початой бутылке. Наверное, редко уговаривает женщин дольше минуты и считает это своей личной заслугой. Отказывать ему было опасно, и Тина, за неимением другого варианта, решила выбрать хотя бы плацдарм, откуда будет удобно если не наступать, то уворачиваться от снарядов.       Положение напротив сразу делало контакт враждебным, сбоку — слишком тесным и уязвимым. Скамья, как ни крути, была лишним препятствием для побега: есть риск удариться коленом об стол, запутаться в ногах, упасть на пол, замедлиться, почувствовать его руки там, где их чувствовать бы не хотелось.       На ум вдруг пришёл вчерашний мальчишка с кинопремьеры, что выпячивал грудь с железным крестом, точно маленький, неоперившийся петушок на сельскохозяйственной выставке. Хрен с горы.       Наша новая кинозвезда...       Застрелил трёхсот американских солдат...       Дайте мне удобную позицию, я и тысячу смог бы застрелить...       Удобная позиция — сверху, в «гнезде», откуда все враги видны, как на ладони. К тому же, смотреть на Франца сверху вниз было приятнее, чем с любого другого ракурса.       Она села на стол, опустив ноги на скамью, наклонилась и оперлась локтями на колени, как солдат в окопе. Сцепила руки в замок и молча наблюдала за тем, как Франц наполняет для неё рюмку. Тот только хмыкнул себе под нос, будто бы только такого от неё и ожидал.       — А по мне видно, да? Что я... — Тина постучала пальцем по изгибу шеи, — люблю?       Франц запрокинул голову и рассмеялся:       — Отставить скромность! Выглядишь как Марлен Дитрих до тех пор, пока та не оказалась трусливой продажной шлюхой.       Вряд ли Марлен Дитрих, даже в свои лучшие годы, коллекционировала под одеждой синяки и гематомы и носила разводной ключ в кармане. Но в складках её роскошных платьев, отшитых на заказ лучшими дизайнерами страны, отыскалось совести и храбрости больше, чем у двух третей населения Германии. Так что, возможно, разводной ключ бы там нашёлся тоже.       — Таких комплиментов мне ещё не делали, — вздохнула она и, выдавив улыбку, добавила: — Спасибо, гауптштурмфюрер.       К руке подъехала рюмка, и Тина, не дожидаясь искромётной речи про Тысячелетний Рейх и бла-бла-бла, опустошила её одним глотком. Не хватало ещё за это пить. Алкоголь огнём прошёлся по горлу, но закусить было нечем.       — Британцы, — презрительно фыркнул Франц и выпил тоже. — Культура zero — бухать без тоста.       — Прошу прощения.       — Красивой женщине прощается, — бросил он и снова наклонил бутылку.       Тина накрыла свою рюмку ладонью:       — Мне бы чего полегче, — и, кокетливо хлопнув ресницами, добавила: — Я же всё-таки дама.       — Резонно. Эрик!       — Сегодня здесь шестеро отмечали повышение, — извиняющимся тоном отозвался бармен. — Остались только ромовый коктейль и пиво.       — Пиво подойдёт, — ответила Тина. — И воды, пожалуйста.       Смерила Франца оценивающим взглядом, прикидывая, на сколько его хватит, и добавила:       — Графин.       Тот покачал головой и нахально щёлкнул языком:       — Пьянеть — занятие ниже вашего королевского достоинства, фройляйн Туманный альбион?       (а ты не такой уж и тупой)       — У меня слабый желудок. Не хотелось бы заблевать тут всё. В присутствии джентльмена.       — Такой грязный язык, — протянул он и вульгарно пожевал губу. — Тебя будто на улице подобрали.       — Ну подобрали, — спокойно сказала она. — И что дальше?       Франц удивлённо вскинул бровь:       — Серьёзно?       — Абсолютно.       — И как же ты оказалась на улице, душа моя?       — Да из дома меня выгнали. Ничего драматичного.       — Были на то причины?       Тина невесело усмехнулась, опустив глаза:       — Отцу показалось, что да.       — Какой же это отец выгонит родную дочь на улицу?       — Видимо, мой.       Тина вздрогнула, ощутив тепло его ладони, прожигающее колено сквозь брюки.       — Мой отец тоже был ничтожеством, — вкрадчиво прошептал Франц, чуть наклонившись вперёд. — Так что я тебя понимаю.       — Да ладно, всё было не так уж плохо, я и сама... — нервно засмеялась Тина и попыталась отодвинуться, чтобы сбросить его руку, но он сжал пальцы сильнее.       — Не нужно его оправдывать, золотко, — продолжал увещевать он, ладонь поднялась выше. — Ты такого не заслужила, я уверен. Отцы бывают... жестокими. Особенно с нежными и хрупкими девочками, вроде тебя.       — Да я говорю же, всё нормально! — вспыхнула Тина и рывком освободилась от навязчивого радушия, что уже добиралось до середины бедра. — Это было много лет назад, и я уже пришла к некоторым выводам о себе. Неплохо было бы, чтобы точно так же пришёл и штурмбаннфюрер.       (где его черти носят, когда он так нужен?)       Лицо Франца вытянулось и потемнело. Он свёл брови к переносице и отчеканил:       — У штурмбаннфюрера есть неотложное дело в штабе.       — И что, он не придёт? — обречённо обронила Тина и сразу же стиснула зубы, когда поняла, что прозвучала, как влюбленная воздыхательница.       — Соскучилась? — елейно протянул Франц и подмигнул.       — Вовсе нет. Просто не хочу нарваться на выговор.       Рот Франца непристойно округлился. Он подпёр подбородок кулаком, демонстрируя повышенный интерес:       — Ох, он что, тебя наказывает?       (бывало пару раз)       — Просто часто бывает недоволен.       — А тебе, золотко, очень бы не хотелось его расстраивать, верно?       — Верно.       — Ты довольно умна для своего же блага. Поверь, со временем ты обнаружишь, что расстраивать меня тебе бы тоже очень и очень не хотелось, — пропел он. — Со мной лучше дружить.       — Хорошо, гаупштурмфюрер, — процедила она. — Я буду с вами дружить.       (только отъебись, ради всего святого)       — Вот и славно. За это и выпьем — за новоявленную дружбу.       Бармен испарился так быстро, что впору было задуматься, не померещился ли он ей вообще. Но в доказательство его недавнего присутствия на столе, как по волшебству, оказались две бутылки пива и видавший виды щербатый графин с водой.       Кивнув, Тина приняла бутылку из рук Франца и вытащила нож из-под срезанной, уже потемневшей кожуры яблока, что свилась кольцами, как змея. Простучала краем лезвия дно, наметила центр бутылки и, едва поднеся нож к крышке, замерла. Франц наблюдал за её движениями, как кот — за мышью. Тонкие брови поползли вверх.       Тина издала высокий смешок (самый глупый, на какой только могла сподобиться), и протянула бутылку обратно.       — Откройте, пожалуйста. Я всего лишь слабая девушка.       Он кивнул, довольный, и откупорил бутылку об край стола.       — И вот мой тебе первый дружеский совет: закатай свои розовые губки обратно, — покровительственным тоном произнёс он. — Ты, конечно, красавица и если бы одевалась нормально, то была бы ещё лучше, но у Дитера более утончённый вкус на женщин. Так что...       Он почему-то сводил к сексу любое потенциальное взаимодействие между людьми, и нельзя было сказать, что в случае с ней и Дитером был совсем уж неправ. Но всё же Тина решила его осадить, пока он не копнул глубже:       — Даже в мыслях не было, гаупштурмфюрер.       На Франца это ожидаемо не подействовало, и он продолжил развивать свою пьяную аналитику, хлебая скотч, как воду. Тина между делом скользнула взглядом по небрежно распахнутому кителю, ослабленному узлу галстука и непоказательному телосложению, что проступало из-под белой рубашки. Худой, как флагшток. Форма держалась на честном слове. Нашивки, эмблемы, молнии, серебряное шитьё; ещё и пару медалек где-то умудрился схлопотать — те звенели каждый раз, когда он опрокидывал в себя рюмку. Мерзавец.       У Арчи была точно такая же форма, как и у Франца — он стащил её незнамо где и никак не признавался, где именно, — и она была ему к лицу. И как бы Арчи не кривился, одёргивая на себе вражеский мундир, его чёткая линия челюсти, оттенённая чёрным воротничком, и ровные плечи, куда хорошо легли погоны, спасли не одну жизнь.       Нить разговора выскользнула из её руки и показалась только тогда, когда над ухом, словно свист снаряда, прозвучало:       — Я в курсе, что ты под Ландой.       — Чего? — опешила Тина, стараясь не думать, насколько тупое выражение приняло её лицо. Франца это позабавило. Хохотнув, исправился:       — Под его покровительством, я имею в виду.       — А. Вот оно что, — ответила она, чувствуя, что её лицо ничуть не изменилось. Так и застыло. Она прижала к губам кулак.       Франц вопросительно вскинул бровь.       — Тошнит немного, сейчас пройдет.       — Слабый желудок, я помню, — усмехнулся он и, выплеснув недопитый скотч на пол, налил в рюмку воды. — У всех ваших такие проблемы с пищеварением? Национальная черта?       Тина пожала плечами, медленно потягивая воду с привкусом скотча и пыли.       — Вчера в кинотеатре какую-то британочку с таким же диагнозом из зала и вынесли. Обожралась с непривычки, вот и поплатилась, — хохотнул он. — Я пока читал, чуть со смеху не сдох. Дура дурой.       — Почему дура-то сразу? — поперхнулась она.       — Умеете же вы, британцы, испортить людям праздник, — он насмешливо покачал головой. — Даже жалею, что не пошёл.       (вот только тебя там и не хватало)       — Разве штурмбаннфюрер вам ничего не рассказывал?       Франц фыркнул:       — Да где там! Не мне тебе рассказывать, что из него слов клещами не вытянешь.       Тина не могла вспомнить ни одной своей фразы, какую Дитер бы не отпарировал, не вывернул наизнанку, не разобрал на винтики. Он вообще редко молчал, за исключением тех моментов, когда замирал отлитым в граните памятником и пытался переглядеть стену.       — Ну да, — её губы дёрнулись в кривой улыбке. — Штурмбаннфюрер обычно очень сдержан.       — Другое дело — ты, — добавил Франц и снова погладил её колено. — Я раньше думал, что ты тоже болтать не умеешь, но ты молодец, исправилась. Хороший скотч развязывает любой язычок.       Тина попыталась убрать его руку, но он перехватил её запястье, большим пальцем чертя по ладони.       — Да ты не бойся. Я не укушу.       Она не стала вырываться, хоть и чувствовала, что это серьёзная ошибка.       — И всё-таки, — тихо сказала она, глядя на их переплетённые пальцы, — почему штурмбаннфюрер не пришёл? Мне показалось, что помимо сдержанности, он, вдобавок ко всему, ещё и очень ответственный.       Франц вздохнул почти по-человечески, на лице отпечаталась странная для кого-то, вроде него, тоска:       — Проблемы с похоронами Рихтера. Командование не хочет, чтобы наружу просочилась информация о том, что офицер СС «погиб такой нелепой смертью».       Последние слова он выплюнул, как змея выплёвывает яд. Если бы эти слова осели на песок, то он бы зашипел и воспламенился. Тина сжала губы, чтобы не улыбнуться.       (ну да, смерть от консервной банки не самое элегантное решение)       — Его хотят кремировать?       — Сжечь они его, блядь, хотят! — заорал Франц и, отпустив её руку, ударил кулаком по столу. Рюмки подпрыгнули и звякнули. — Сжечь, как мусор! Человека, который жизнь положил за эту ёбаную страну!       Надо же, какие грубые слова в нежное сердечко фюрера. Франц, похоже, не очень-то верил в Тысячелетий Рейх. Разве что в девятьсот девяносто девятилетний.       — И штурмбаннфюрер хочет добиться справедливости для обер-лейтенанта?       — Его должны похоронить по-человечески, — с натиском проговорил он и опрокинул в себя очередную рюмку. — И насрать, какой именно смертью он умер.       (вот как? а сотни тысяч невинных людей, погибших в Бабьем Яру, вы не должны похоронить по-человечески?)       Франц вошёл в раж, и нельзя было упустить возможность разузнать у него ещё кое-что:       — А что насчёт унтерштурмфюрера, которым его заменили?       — Ламерманн, что ли? Тот ещё ублюдок.       (а как по мне вы все подонки, кого ни возьми)       Впрочем это было неудивительно. Мосли говорил, что в рядах СС есть такие, кому пожать руку брезгуют даже свои.       — У него какой-то пунктик на бабах, — Франц бросил на неё взгляд и неожиданно исправился: — На женщинах. Их с особым наслаждением мучит. И нормальных, и неполноценных.       (расово, ты хотел сказать, неполноценных)       — Говорят, у него даже был какой-то тайный роман с еврейкой. Потом сам её и выпотрошил, до сих пор рассказывает, что она применила на нём свои, — Франц перечеркнул воздух штрихами, — чары.       — Можно ещё спросить, гауптштурмфюрер?       — Валяй.       — Зачем такого человека привлекли к этому делу с французами?       Он бросил на неё выразительный взгляд и хмыкнул:       — Догадайся. Ты же умная девочка.       Тина задохнулась:       — А причём здесь я?       — Ну ты же ба... Женщина. Причём не лишь бы какая.       — Я... я никакая....       — Я тоже так сначала думал, — рассмеялся Франц.       — Блядь, я не это имела в виду!       — Ох, вот это темперамент, — выдохнул Франц и, схватив её за бедро, без труда притянул к себе. Она проехалась по столу, как стопка утренних газет.       — Гауптштурмфюрер...       — Покажи ещё что-нибудь.       Соображать приходилось быстро, в аварийном режиме.       — Дайте сигарету.       — А ты мне что?       Тина сглотнула.       — Будет видно.       Продолжая держать её бедро одной рукой, Франц потянулся в карман и раскрыл перед её лицом портсигар.       — Какие куришь?       — Чужие.       — У меня как раз такие и есть.       Дрожащей рукой Тина вытащила сигарету. Франц щелкнул зажигалкой. Не отрывая от него взгляда, Тина сделала затяжку, другую, третью, а затем гипнотически медленно провела фильтром по нижней губе.       Франц застонал, как окосевшее животное, и впился пальцами во внутреннюю сторону её бедра. У него прямо на лбу было написано, что именно он представлял на месте сигареты.       — Что ещё ты можешь этим ртом?       Она потушила сигарету, обхватила его подбородок, лаская большим пальцем уголок губ, и наклонилась ниже.       — А ты хороша.       Другой рукой Тина огладила плечо Франца, сгиб локтя, запястье, кисть. Коснулась стола и сжала пальцы на рукояти ножа.       — Ну этого не отнять, — ответила она и всадила лезвие, пригвоздив его ладонь к столу.       Франц дёрнулся и заорал от боли. Тина воспользовалась его заминкой и вскочила на ноги. Перепрыгнула через барную стойку и пригнулась.       — Ёбаная сука! Ты мне, блядь, руку вспорола! Тупая тварь!       — Не реви! Всего лишь маленькая царапинка! — насмешливо крикнула Тина, рыская под столешницей в поисках чего-нибудь полезного. Тряпки, посуда, столовые приборы... двухствольное ружьё. Стрелять она умела плохо, а с такой бандурой управиться бы точно не смогла: тяжёлое, громоздкое, хер разбери, как снять его с предохранителя и проверить, не пустует ли магазин. К тому же, лучше не показывать Францу, что в шаговой доступности есть оружие — он-то уж точно знает, как заставить его работать.       — Я тебе шею, блядь, сверну, потаскуха!       — Как грубо! А я думала, что ты на меня запал! Так и верь после этого мужикам!       С барной колонны, нашинкованной батареями разноцветных бутылок, посыпался стеклянный дождь. Тина закрыла голову руками и поджала под себя ноги.       (один, два, три.... что там у него, люгер? сколько патронов в люгере?)       Воздух просочился тошнотворным запахом спирта и оружейного масла. Стеклянная крошка застревала в волосах, одежде, сыпалась за шиворот и царапала кожу; осколки летали, как лезвия.       — Выходи, дрянь!       — Я что, на дуру похожа?!       — Ты на ёбаную потаскуху похожа!       — «Потаскуха» уже была, придумай что-то новое!       (четыре, пять, шесть... шесть?)       Пальба затихла. Тина осмотрелась ещё раз: кроме бутылок ухватиться было не за что.       Из платья, которое Ганс прислал для вчерашней премьеры, удалось вырезать несколько чистых лоскутов и сделать из них неплохой галстук. Тина развязала узел, осторожно потянулась к уцелевшей бутылке, и в этот момент бутылка взорвалась.       (БОЖЕ! СЕМЬ! СЕМЬ ПАТРОНОВ!)       — Сука, ты мне чуть руку не оторвал! — закричала Тина и отпрянула, пряча голову.       — Подумаешь! Маленькая царапина!       Раздался ещё один выстрел.       — Да сколько их у тебя?!       — Достаточно, чтобы половину Лондона перестрелять!       — Я из Бирмингема!       — Тем более!       Тина утробно засмеялась, когда по воздуху прокатилось несколько щелчков пустого патронника и столько же проклятий человека, который явно переоценил свои возможности. Она быстро схватила ещё одну бутылку, откупорила её зубами и протолкнула в горлышко половину галстука. Подумав, огляделась. Неплохо было бы найти таблеточку сухого горючего — в пабах Бирмингема часто использовали такую во время дефицита, чтобы подогреть закуски или пойло для тех, кому хотелось с огоньком. Но здесь таких вещей, похоже, не использовали, но зато сахара не жалели. Сахар добавит искры в буквальном смысле — что не подожжёт, то опалит. Тина быстро переделала смесь, игнорируя заискивающие мигания керосиновой лампы. Керосин даже в небольших количествах превратит «Луизиану» в сигнальный маяк, и как бы не была привлекательна идея послать Дитеру воздушный поцелуй таким способом, она была уверена, что это было лишнее. Романтику надо выдавать порциями, а огненный факел в центре Парижа он пока проглотить не готов.       Она прислушалась, не раздастся ли звук перезарядки. Но Франц только беспомощно швырнул люгер через весь бар, и тот глухо ударился о противоположную стену.       — Выходи, сука!       — Уже соскучился?       — Безумно! Выходи!       То, что он не делал никаких попыток приблизиться самостоятельно, успокаивало и немного льстило: пусть не боится, но осторожничает. То ли потому, что она всадила ему нож в руку, то ли всё дело в том, что она под Ландой. С такой «крышей» она могла бы позволить себе разгуливать по Парижу с радиоприемником, настроенным на частоту ВВС, на плече. Когда дело будет сделано, эта крыша на неё рухнет.       Но пока этот момент не настал...       Тина поднялась на ноги и вышла из своего укрытия, стекло хрустело под ногами, как свежевыпавший снег. Франц, опершись на стену, накручивал вокруг руки бинт и матерился себе под нос.       — Ты такой сладкий, когда тебе больно, — усмехнулась она, игриво надув губы.       Он вскинул голову и рванулся вперёд.       — Ебаная ты стерва!       — Стоять! — скомандовала Тина и подняла руки, сжимая самодельную бомбу.       Франц нихрена не понял, но на всякий случай остановился.       — Что это? Собираешься задобрить меня выпивкой?       — Как-нибудь в другой раз, малыш. Ты в курсе, что очень недальновидно играть со спичками в замкнутом деревянном подвале, набитом горючими смесями?       — Ты не только чокнутая, но и тупая. Эта штука, — он указал пальцем на торчащий из бутылки край галстука, — никогда не сработает.       В Бирмингеме его бы, конечно, быстро переубедили. Жаль, что поблизости нет чего-то взрывоопасного по умолчанию — за неимением возможности соорудить толковую бомбу, Тина с Джонни поджигали склады с боекомплектами чернорубашечников самыми неожиданныии способами. Хватало лишь одной искры, а детонация снарядов брала на себя остальное, широкими мазками раскрашивая небо в красный и золотой. Но это работало и без дополнительных механизмов, только разрушительная сила и ущерб были разными.       — Сколько обгоревших конечностей ты готов на это поставить? — Тина щелкнула колёсиком зажигалки и поднесла пламя к ткани.       — Блядь! Не смей!       — Так оно ж не сработает, чего ты нервничаешь?       Франц разочарованно зарычал.       — Хорошо. Чего ты хочешь?       — Уйти. На своих ногах, а не чтобы меня вынесли.       — Так сильно испугалась?       — С чего бы это, не знаешь? — хмыкнула Тина и закатила глаза. Пламя лениво лизало край галстука, обугливая торчащие нити.       — Зря ты задираешься, золотко, — промурлыкал он, и круг флирта и угрозы замкнулся. — Я ведь только хотел познакомиться и немного развлечься. Поверь мне, я что-то в этом понимаю.       — Мы так одному уже поверили, что ему только Судеты нужны, а в итоге половину Европы разворотил. И что это говорит о вашем народе?       — Что нам не до разговоров, особенно с грязью под ногтями, вроде тебя, — отрезал Франц и надменно дёрнул подбородком.       — Да больно надо мне с тобой, хуйлом франкфуртским, разговаривать, — ответила Тина, глаза вспыхнули фанатичным блеском. — Loose lips sink ships .       Она подожгла тканевый фитиль. Пока огонь набирал силу, комкая дорогой шёлк черными лапами, Тина рассчитала траекторию броска так, чтобы удар пришёлся точно посередине, и швырнула бутылку. Стекло лопнуло, и оттуда выпрыгнул большой золотой шар, на секунду облив светом каждый угол. Осколки разнесли огонь во все стороны; как сверчки, застрекотали искры. По следу пролитого рома вспыхнула огненная демаркационная линия, разбив пространство на две зоны контроля; воздух уплотнился и задрожал. Всё вокруг поплыло.       Франц завизжал, как девчонка, и отпрыгнул к стене. То, что он орал ей вслед, Тина не трудилась разобрать. Ноги несли её по уже изученному маршруту: дверь, обклеенная листовками, коридор, прямо, направо, второй зал — спину обдавал плотный жар, шевеля волоски на затылке. Каждый вдох доставлял в лёгкие запах спирта и горелых досок. И вдруг из ниоткуда появились и другие: густой мазут с барж, тяжёлая взвесь влажного воздуха и соли, прогорклая смола, дым, гарь и копоть, и что-то холодное и железистое, как дыхание ночной Темзы. Как в старые добрые времена.       — Джонни, ты бы мной гордился.

* * *

      В замочной скважине дважды провернулся ключ. Звук плавный, чистый, без характерного царапанья отмычек и других незатейливых предметов, с помощью каких можно было бы подтвердить, что «жизненное пространство» Гитлера не просто потеснило, а сожрало частную собственность французов вприкуску с самими французами. И тут же потянулось за другим куском.       У кого могли быть ключи и, более того, кому бы взбрело в голову вломиться во втором часу ночи? Ещё и так деликатно. Гестаповцы обычно обыскивали квартиру в её отсутствие, вряд ли она дала повод нарушить эту традицию — Ланда, казалось, был доволен тем, как идут дела. У соседей, возможно, был какой-то мастер-ключ на случай пожара или потопа, но они вряд ли бы осмелели до взлома без причины. Обокрасть или убить тоже бы не решились. «Нацистская куртизанка» и «горизонтальная коллаборационистка» пусть и купалась в незаслуженной роскоши, но этой роскошью делилась охотно и согласно графику: по утрам в понедельник, четверг и субботу, а по нужде — в любые день недели и время суток, если кому-то вдруг не хватало брикета масла или пары варёных яиц к единственному приёму пищи. Пусть у соседей и были основания ненавидеть Тину, но дойную корову обычно берегут, как бы сильно она не мозолила глаза.       Франц бы выбил дверь ногой — мог бы, конечно, попытаться усыпить бдительность и нагрянуть со своей местью издалека, чтобы не спугнуть, но он вряд ли был склонен к такого рода церемониям. Пьяный и чуть-чуть прикапченный, как франкфуртская колбаска — тем более. Но застать врасплох женщину, которая спала в одежде и приготовила кухонный нож для обороны, у него бы не получилось ни в каком состоянии вообще. Оставался только Дитер. Почему-то на него она подумала в последнюю очередь, когда закончились другие варианты. Устроили тут, понимаешь ли, проходной двор.       Дверь открылась нараспашку, впустила визитёра и закрылась вновь. По стене растеклась плотная тень в оправе голубого лунного света. Подумав, отделилась от стены и шагнула вглубь комнаты.       Шаг ровный, широкий, но какой-то неуверенный — прощупывал скрипящие половицы, оценивал, пробовал воду. Трудно сказать наверняка. Поэтому Тина, недолго думая, швырнула в движущийся объект подушкой, которая, описав дугу, резко прекратила движение и замерла в воздухе. Поймал. Тина затаила дыхание, ожидая ответа, и заранее решила, что если ответ ей не понравится, то следующим полетит нож.       — Могла бы просто сказать: «я не в настроении», — устало протянул Дитер. Подушка вернулась обратно по той же траектории и едва не угодила Тине в лицо.       Явился. И, что самое главное, вовремя.       — Проверку прошёл.       — Не против компании?       Тина задержала взгляд на том месте, где тени были гуще. Почти вся комната истекала синим лунным светом, но Дитер встал именно там, куда призрачная вода ещё не добралась, будто оборудовал там наблюдательный пункт или точку для скрытого ведения огня.       — Ты чего это... Спрашиваешь разрешения?       — Ну да. Так что, можно присоединиться?       — Можно, — подтвердила Тина и снова забралась под одеяло. — Иди сюда. Только не наступи на Уинстона.       Котёнок был пугливым, неприветливым и решительно обосновался в углу под кроватью, оставив торчать наружу только свой тоненький хвостик, отбивающий на полу неровную дробь. Выползал только тогда, когда голод выталкивал его оттуда силком, и выглядел так, точно Тина подсовывала ему не миску тёплого молока, а противопехотную мину. Вряд ли бы сейчас он повёл себя иначе, но кто знает, что творится в этой маленькой пушистой голове. Тут бы со своей головой разобраться.       — На кого? — опешил Дитер, а потом догадался: — Ты что, кота в честь Черчилля назвала?       — Хочешь, Зигмундом назову.       Он вздохнул всё с той же новоприобретённой усталостью, которую показывал впервые, но ничего не ответил. Дело плохо, если у него нет сил даже на фирменное зубоскальство. Его будто придавило надгробной плитой с выгравированным на ней именем «Эрих Рихтер». Очень трогательно — тосковать по психу, которого, наверное, и похоронят с осколками черепа под ногтями, если он не успел вычистить их при жизни.       Кровать заскрипела под его весом. Когда Дитер устроился поверх одеяла, прижавшись к её спине и обхватив талию одной рукой, Тина вздрогнула. Тело, помнящее грубые руки Франца, мгновенно напряглось и приготовилось к атаке. Но атаки не последовало. Дитер зарылся носом ей в волосы и прошептал:       — Всё в порядке?       — Да, — соврала Тина, пытаясь унять нервную дрожь и сосредоточиться. — А у тебя?       — Да, — ответил он ей в тон. Ей показалось, что он тоже лукавит.       — Знаешь, — задумчиво протянул он спустя какое-то время, — если мы продолжим друг другу врать, то у нас ничего не получится.       — Ты имеешь в виду «Ублюдков»?       — Да. Именно их.       — Ты совсем замёрз.       Тина накрыла его холодную кисть, сотня крохотных ледяных иголочек вонзились в ладонь. Теперь была очередь Дитера вздрогнуть, но он не отстранился, лишь слегка покрутил запястьем, будто погружаясь в неожиданное тепло поглубже, и успокоился. Тина спиной чувствовала, как колотится его сердце. Затылок вспотел в тех местах, где его дыхание отбивало клеймо за клеймом.       Всё было спокойно.       Тина повернулась в объятиях, уткнувшись ему в грудь; жёсткий габардин и медные пуговицы оставили на коже след, как от тупого лезвия. Дитер прижал её к себе покрепче и опустил подбородок на макушку. Эту оборону Франц точно не прорвёт. Глаза обожгло слезами, и Тина едва подавила всхлип, что комом угнездился в горле и беспокойно ворочался, пытаясь вырваться из пересохшего рта. Мысли свернулись в молитву о том, чтобы Дитер не сделал ничего неожиданного — не укусил за мочку уха или, не дай бог, не просунул руку под одеяло, — иначе бы замок, сдерживающий истерику, сломался и всё бы хлынуло наружу.       Тепло надавило на веки, тишина гудела в ушах, но сон никак не шёл. Было непонятно, прошёл час или несколько минут. Тина подняла голову.       — Спишь? — прошептала она, прищуривая то один глаз, то другой, чтобы рассмотреть его в синеве луны.       — Нет, — соврал он сухим хрипом, несколько раз моргнул, прочистил горло и сказал уже твёрже: — Нет.       — Что там насчёт Рихтера?       — Вебер и это разболтал, — тяжело вздохнул он. — Всё нормально. Тело доставят родным в Вупперталь.       Несколько дней назад он принёс за собой остроту этилового спирта и горечь кофейных зёрен, сегодня — стылый мороз и уличную пыль. Синие огоньки скопились в складках и заломах кожаного плаща.       Тина погладила его по щеке костяшками пальцев.       — Ты расстроен?       — С чего бы?       — Он был твоим другом.       — У меня нет друзей.       — Если что, то привязываться к людям не зазорно.       — Много ты в этом понимаешь.       Тело предало её первым. Когда Дитер наклонился, обдав её лицо горячим дыханием, и кончиком языка провёл по нижней губе, Тина вздохнула, приоткрыла рот и позволила ему вести. Сегодня он целовался совсем иначе, без подавляющего натиска и вероломной страсти, сметающей всё на своём пути — медленно смаковал и ласково давил, запустив руку в её волосы и наклонив голову так, чтобы постепенно углубить поцелуй. Тина повторила его жест, царапая ногтями кожу его головы и большим пальцем сглаживая острый выступ скулы.       Дитер разорвал поцелуй и приподнялся, заслоняя свет. Устроившись между её бёдер, он сбросил свой хитиновый панцирь на пол, отчего его силуэт потерял призрачное свечение, и находить его в темноте стало ещё труднее. Когда человек теряет зрение, у него обостряются другие чувства, чаще всего — обоняние и осязание, и Тина ориентировалась на них, определяя Дитера по веренице поцелуев, тянущейся от щеки до ключицы, и плотному духу бергамота и крепкого, как гудрон, табака, что лился из его пор.       — IL me tarde tellement d'être en toi, — промурлыкал он, прикусив кожу на изгибе шеи.       Тина уловила знакомую артикуляцию и раздавленную между слогами букву «р», какими Дитер орудовал в доме Лутреля, покрыв немецкую тугоплавкую сталь французской сахарной глазурью. Оставалось надеяться, что это не угроза вспороть живот и привязать запястья к изголовью кровати её же кишками, и что время вытаскивать нож пока не настало. Полиглот долбаный.       — Чего?       — Нет, ничего, — усмехнулся он и сбросил с неё одеяло. Он даже не озадачился тем, что перед тем, как лечь в постель, Тина не переоделась: его мозг или воспринял это как очередную причуду, природу которой изучать совершенно необязательно, или получил другую команду — направить импульсы в кончики пальцев, что возились с застёжками. Раздевая её, он целовал каждый обнажившийся участок кожи, прослеживал ладонями выступы рёбер и углы тазовых костей, нежно сжимал её грудь и тёрся бёдрами об её бёдра, позволяя ощутить эрекцию, проступающую сквозь брюки. У основания позвоночника приятно потеплело, и Тина откинулась на подушки, прерывисто дыша и вздрагивая всем телом в ответ.       — Такая отзывчивая, — похвалил он.       Дитер лёг под боком, переместив вес на локоть, прошёлся кончиками пальцев вдоль живота и внутренней стороны бедра, вынуждая Тину выгнуться и прижаться к его ладони.       — Что ты делала той ночью в борделе? — жар настиг её справа.       Тина резко распахнула глаза и повернула к нему голову, но он невозмутимо ждал ответа и продолжал гладить её, будто не видел в этом никаких противоречий.       — Нашёл время об этом говорить, — процедила она, пытаясь включить мозг, но как назло, работало всё, кроме него.       — Отвечай на вопрос.       Кровь отлила от мозга, когда его палец надавил сильнее и медленными, неровными кругами заскользил вокруг клитора. Тина застонала, прижимаясь крепче, и, видит бог, только это спасло Дитера от удара локтем в челюсть.       — Пришла развлечься.       — Как же так получилось, что из всех борделей Парижа ты выбрала именно тот, который выбрал я?       В простое совпадение он бы не поверил, поэтому не стоило и пытаться.       — Я... я.. следила за тобой, — призналась она, облизывая пересохшие губы. — С первого дня нашей совместной работы.       Дитер сдавленно зарычал. Не заметил. И злился. Лучшая похвала на свете.       — Хорошо. Зачем?       — Хотела... Хотела знать, чем ты занимаешься, когда один.       — Находиться на улице во время коммендантского часа без пропуска чревато административным арестом, а без мотива — и того хуже, — прошептал он и обхватил губами её сосок, прежде описав несколько дразнящих кругов кончиком языка. Тина и подумать не могла, что её образ жизни однажды приведёт её к человеку, чей язык способен ублажать женщину и трепаться об административных мерах одновременно. Наверное, даже Юлий Цезарь со всеми его способностями к совмещению такого не умел.       Дитер оторвался от её груди и спросил снова:       — Ну так что у тебя из этого было?       — Блядь, — выдохнула Тина, стараясь собрать рассыпавшиеся звенья мыслей, но они двигались тяжело и постоянно натыкались на ощущения его пальцев, взявших её под контроль. — Я забыла, о чём ты спрашивал.       Он хрипло усмехнулся:       — Пропуск или мотив?       — Мотив. Ланда. Он заставил меня за тобой следить, — отрывисто ответила она.       — Ты такая исполнительная. Прямо ни одной точки моего маршрута не упустила.       — Я не виновата, что ты туда ходишь, как на работу.       — И это я ещё вуаерист? Или ты просто хотела застать меня в компрометирующем положении?       — О, а ты такие принимаешь? — усмехнулась она.       — Смотря где и с кем.       Тине надоело чувство уязвимости, неприятно сквозящее между рёбрами, и она переняла на себя инициативу. Потянулась вниз, нащупывая руку Дитера, и направила его так, как ей хотелось, чтобы её трогали. Он не противился, и чувство их влажных пальцев, неизбежно переплетающихся между собой в процессе, послало электрический разряд прямо в сердце. Дитер, видимо, тоже это почувствовал, потому что вопросов больше не задавал, а только слегка поёрзал сбоку, сминая простыни под собой. Наверное, это был единственный случай, когда он отказался от намеченного курса и свернул в другую сторону.       — Я не подглядывала. Просто ждала, не выбежит ли кто-нибудь в ужасе.       — Если бы я пришёл туда над кем-нибудь надругаться, будь уверена, я бы принял все надлежащие меры предосторожности.       — Связал бы, что ли?       Он хмыкнул и поцеловал её в плечо.       — Может и связал бы. Почему нет, в конце концов. Это бордель, а не церковный приход.       — И именно поэтому я пришла туда потрахаться, а не прочесть проповедь.       — Жаль. Я бы такое послушал.       Дитер убрал пальцы и изменил положение. Тина едва сдержалась, чтобы не спросить, уляжется он сегодня или нет. С неожиданной для такого человека заботой Дитер подложил под неё подушку, устраивая поудобнее, раздвинул ей ноги и рассыпал по коже каскад влажных поцелуев, двигаясь от колена вниз по внутренней стороне бедра. Когда мягкий, расслабленный язык прошёлся вдоль промежности, Тина вздрогнула и сжалась, впиваясь в простынь до боли в суставах. Каждая мышца натянулась и заскрипела ржавой струной. Стон, что выбрался сквозь плотно сжатые зубы, был похож на мученический всхлип человека, что доживал свои последние минуты.       Вдруг всё прекратилось. Дитер повернул голову вбок, прижимаясь губами к бедру и прошептал:       — Так не пойдёт. Ты дрожишь, будто тебя током пытают.       — Я не то чтобы очень могу это контролировать, — пробормотала она извиняющимся тоном. Между ног вился неприятный липкий холод, что совсем не добавляло уверенности, а только приумножало стыд.       — Тебе больно? Неприятно?       — Нет, совсем нет.       — Что тогда?       — Не знаю, я... Не знаю. Я всё порчу?       — Расслабься, — нежный шёпот разлился по коже. — Не воткну же я в тебя нож.       — От тебя всего можно ожидать, знаешь ли, — хихикнула она.       Он хрипло рассмеялся и потёрся об неё щекой:       — Интересное у тебя обо мне сложилось мнение.       Дитер согнул её ногу в колене и направил на своё плечо. Ступню прожгло прохладой его узорчатого погона.       Этот рисунок принято называть «гусеницей»...       — Вот так, — уговаривал, проходясь ладонью от лодыжки до талии и отлаживая этот механизм сдерживания. — Теперь ты можешь контролировать. Но смотри мне...       — ...без фокусов, — закончила она и улыбнулась. Нащупав опору на его крепком плече, надавила сильнее и с готовностью подалась вперёд.       Она опустила взгляд, любуясь синим кружевом, покрывшим её голое тело от груди до колен, и головой Дитера, что плавно двигалась между её ног, будто во сне, который даже развеявшись наутро, оставит после себя приятную тяжесть в низу живота — прямо там, где сейчас лежала тёплая ладонь. Ничего более эротичного, чем одетый по форме и загнанный под её каблук гестаповец, она в жизни не видела. Такого нарочно не придумаешь. Она ласково почесал его за ухом и по затылку, едва прикрытому воротником, и Дитер отозвался тихим урчанием, как довольный кот.       Он ввёл в неё два пальца, синхронизируя толчки с движениями языка, и согнул их так, что всё внутри сжалось от наслаждения. Волна первобытного жара прокатилась по телу, увлажняя кожу и по цепочке зажигая каждый орган чувств, будто огонь, бегущий по длинной анфиладе свечей. Тина громко застонала, прикрыв глаза рукой, и покачала бёдрами, бесстыдно насаживаясь на его пальцы.       — О боже.       — А я ждал, когда ты его вспомнишь, — усмехнулся Дитер, щекоча её горячей вибрацией. И только тогда, когда его плечи задрожали, Тина поняла, что этот козёл смеётся! Она фыркнула и надавила пяткой между его лопаток, прижимая невозможно близко, и скомандовала:       — Работайте молча, штурмбаннфюрер.       Он недовольно зарычал и шлёпнул её ладонью по ягодице, будто нажимая на спусковой крючок. Оргазм мощным ударом сшиб хлипкие подпорки сдержанности, и Тина почти услышала хруст, когда, приподнявшись на локтях, выгнула спину дугой. Она крепко сжала бёдрами голову Дитера и вскрикнула, совершенно не заботясь о том, что только что протолкнула сквозь тонкие, как лист бумаги, стены явное доказательство того, о чём соседи перешёптывались с тех пор, как она впервые переступила порог.       Когда искра затухла, Тина откинулась на подушки и уставилась в потолок, пытаясь выровнять дыхание.       — Ты опять всё испортила своей болтовнёй, — Дитер обречённо вздохнул и прислонился щекой к её животу, её бедра уютно устроились в сгибах его локтей. Насмешливо добавил: — Bravo, meine Frau.       Тина сглотнула и погладила его по волосам, отчего он расслабился ещё больше.       Зажигалка, которую Дитер хранил всё там же, во внутреннем кармане, проскрежетала, высекла пару искр, а потом, наконец, зажглась. Дитер поднял голову. Тина поднесла огонёк к его лицу, чтобы получше рассмотреть его скулы, к которым прилила кровь, припухшие губы и глаза. Не такие острые и внимательные, как всегда. Расфокусированные и пустые, в расширенных зрачках тлели угли.       В этот момент не было ни войны, ни оккупации, ни Ланды с его марионеточным театром, ни Арчи и «Ублюдков», любовно выкладывающих нацистскими трупами фразу «Arbeit macht frei», ни Парижа, раздавленного немецкими тисками всмятку. Был только Дитер, из которого вымыло всё, чем он был или чем казался до этого. Выглядел совершенно опустошённым, как гильза, отлетевшая от использованного патрона. Ему сейчас можно было даже свернуть шею, и он бы не напряг ни одну мышцу, чтобы этому помешать.       — Ты хочешь убить меня? — Тина взяла его за подбородок и погладила нижнюю губу большим пальцем, почти ожидая, что он его откусит.       — А есть за что? — Дитер слегка повернул голову и гипнотически медленно поцеловал её в ладонь.       — Вряд ли с таким объёмом власти, как у тебя, нужна причина.       — Хотел бы — уже убил бы.       — Ты пытался много раз.       — Думаешь, если бы я действительно поставил цель, ты смогла бы меня остановить? — Дитер высунул язык и рассёк ним воздух, будто хотел облизать пламя.       — Вы не так непобедимы как думаете, — она чуть отодвинула зажигалку, чтобы не обжечь Дитера и не дать ему сделать это самостоятельно. Несколько прядей, отяжелевших от пота, выбились из причёски и прилипли ко лбу и вискам. Это не поубавило в нём угрозы, но немного смягчило его черты.       — И кто же нас остановит? Ты? — спросил он без выражения, отсутствующий взгляд съехал вниз.       Зажигалка погасла и отлетела в клапан темноты. Тина сжала пальцы чуть сильнее и потянула Дитера на себя. Тот, не сопротивляясь, пополз вверх, пока не навис над ней, едва касаясь её губ своими.       — Сними одежду, — попросила она,— Пожалуйста.       — Зачем? — прошептал он ей в губы.       — Из чувства солидарности хотя бы, — она поёрзала, уклоняясь от впившейся в живот пряжки.       — Мне не знакомо чувство солидарности.       Тина вздохнула и опустила руки, расстёгивая поясной ремень:       — Всё приходится делать самой.       — Ты неплохо справляешься, — ухмыльнулся он, водя носом по её челюсти, пока Тина возилась с ремнями, узлами и пуговицами и проклинала всё, на чём свет стоит.       Насмешливый тон Дитера сбился, когда её руки выдернули подол рубашки из-за пояса и, проскользнув под ткань, широкими мазками исполосовали горячую кожу, туго натянутую на выступы рёбер и лезвия позвонков. Дитер крупно дрожал, как взведённый затвор перед выстрелом, поэтому Тина не тратила время на исследование, а просто помогла ему раздеться — в четыре руки они разобрали последний заслон и слились в поцелуе, отчаянно сцепляясь языками.       Дитер сжал затылок Тины, чтобы удержать её рот рядом со своим, и жадно поглотил её стон удовольствия, когда одним размеренным толчком вошёл до упора. Замер, чтобы дать ей время приспособиться. Какие же восхитительные вещи с человеком может сотворить один точный удар по яйцам, подумала Тина и улыбнулась этой мысли, прокручивая в памяти случай на Рю Франсез. Она обхватила ногами талию Дитера, перекрестив лодыжки за его спиной, и покачала бёдрами, подав сигнал. Он считал его безошибочно и начал двигаться, постепенно наращивая темп, пока комната не опустела до звуков их рваного дыхания, резонирующего со шлепками кожи о кожу, и стука изголовья кровати, что глухо ударялось о стену.       Ритм его движений сбился, толчки стали короче и резче. Дитер выпрямился и вышел, опираясь на её колено. Тина обхватила его член, быстро двигая кулаком вверх и вниз, и Дитер, накрыв её руку своей, несколько раз толкнулся навстречу и с протяжным стоном излился ей на живот.       Обессиленный, он рухнул вперёд, подминая Тину под себя, и уткнулся ей в шею. Тина пожалела, что не может сейчас увидеть его лицо — наверняка ослабившее крепления профессиональной сдержанности и скомпрометированное лихорадочным румянцем, разлившимся по извечной бледной коже и впалым щекам. Возможно, у него даже блестят глаза. Возможно, его лицо сейчас выдаёт его так, как не выдала бы его собственная подпись под чистосердечным признанием, целая кипа бумаг с грифом «подозревается в нелояльности» и расстрельная команда, гулко перезаряжающая автоматы. Возможно, у него сейчас его настоящее лицо. И если это так, то прямо сейчас он действительно способен всадить в неё нож — чтобы избавиться от свидетеля.       Тина повернула голову и поцеловала его в висок, и ток крови отпечатался на её губах, точно что-то чёрное, скользкое, бескостное, как спрут, пыталось выбраться наружу.       Спустя какое-то время Дитер пошевелился. Сел. Спустил ноги с кровати.       — Мне нужно в ванную.       — Горячей воды нет, но должна быть холодная.       — Без разницы.       Его сгорбленный силуэт в лунном свете выглядел, как трафарет, снятый с человека в натуральную величину.       — Останешься?       От синевы отделился чёрный кусок в форме головы и повернулся в её сторону.       — Остаться где?       — Со мной.       — Зачем?       — Мне так будет спокойнее, — ответила она, не до конца понимая, откуда на самом деле исходит это желание. Причин было много, от практичных до сентиментальных, но сил разбираться с ними не было. — Пожалуйста.       Дитер был такой заторможенный и вялый, что Тине захотелось встряхнуть его и заорать прямо в лицо: это же просто секс, Господи, приди в себя! Или обнять, погладить по спине, припасть губами к ямке между челюстью и ухом и прошептать что-нибудь такое, что заставило бы его задрожать и прижаться поближе. Она смяла пальцами простынь до хруста в суставах, чтобы отогнать от себя эту мысль, и шумно втянула воздух.       Он пожал плечами, соглашаясь. Тина и указала на тумбочку, где в стакане с сухой крупой томился огарок свечи:       — Возьми свечу. И спички.       Дитер, похоже, подключил ещё не все провода в своей голове и молчал, вручную соединяя логические концы, поэтому она объяснила:       — Во всём районе нет света. Не из камня же ты огонь добывать будешь.       Как только за ним закрылась дверь ванной, Тина вскочила с постели и сразу же подумала о том, что вскочила — это слишком громкое заявление. Тело было расхлябанным и нескординированным, ноги — ввтными, а в голове гудел пчелиный рой, отбирая одновременно возможность и видеть, и слышать, и думать заодно. Наспех вытерла живот носовым платком, набросила на плечи тёплый халат и опустилась на корточки, нащупывая на полу его одежду. В кармане брюк нашёлся клочок бумаги, сложенный вчетверо. Убедившись, что Дитер ещё не закончил свои дела в ванной, Тина подошла к окну, где света было побольше, и чуть не застонала от разочарования, когда луна высветила знакомые французские имена и адреса под ними. Тот самый список, который Ланда показывал ей в госпитале, напечатанный на той же печатной машинке — даже буква «п» была везде дописана вручную, но уже другим почерком. Почерком Дитера. Одиннадцать имён были вычеркнуты. Сколько томов пришлось завести в картотеке СД, чтобы напечатать и перечеркнуть имена всех убитых, нас начиная с 1934-го года?       — Тьфу ты, — пробормотала она себе под нос, вернула записку на место и со злости оттолкнула его брюки ногой. Пряжка ремня возмущённо проскрежетала об пол, и Тина приглушённо фыркнула: — Ты хоть молчи.       Легко сказать — узнай. Узнай, подслушай, подсмотри. Он же не свихнувшаяся от подростковых гормонов школьница, которая записывает свои секреты в блокнотик и хранит под ковром в родительской спальне. И не идиот, чтобы ходить с изобличающей табличкой на спине.       Жаль. Как же жаль, что он не идиот.       Она залезла к нему в штаны двумя разными способами, и оба не принесли никакого результата. Значит, всё самое ценное он хранит в голове, а как залезть туда, Тина пока ещё не придумала.       Она запахнула халат на талии и нырнула обратно под одеяло, дожидаясь возвращения Дитера. Спохватилась, вытащила из-под подушки нож и перепрятала в тумбочку. До утра, мол, по поножовщине отбой.       Когда Дитер вышел из ванной, потушив свечу на ходу, все шестерёнки в его голове были хорошо смазаны и крутились в нужную сторону. Тина поняла это с той самой секунды, как он принялся ворчать, и мысль о том, что ей это кажется очень милым, она сразу же обрубила на корню.       — Ужасно, — пробубнил он, подходя к кровати. — Света нет, отопления нет, вода холодная. Может тут ещё и тараканы бегают? — он слегка толкнул её коленом в бедро. — Подвинься.       — Ну, особенно наглые иногда даже залезают в постель, — ответила она, освобождая место.       — Да. Когда я только пришёл, тут уже лежал один.       Он перевернулся на бок, отвоевав себе жизненное пространство на другой половине кровати, и всё вокруг — разбросанная где-то на полу одежда, взмокшие от пота и смятые от возни простыни, запах секса, смешанный с запахом горелого воска, — подстроилось под него. Будто бы ничего не случилось. Всё у них с Дитером было не как у людей; может потому, что они и не люди вовсе.       — Как это неосмотрительно с твоей стороны — поворачиваться ко мне спиной, — усмехнулась она, подтягивая одеяло и плед до подбородка, и отвернулась.       — У меня очень чуткий сон. На случай, если ты вдруг попытаешься убить меня посреди ночи.       — А если я попытаюсь тебя домогаться?       — Вот когда попытаешься, — Дитер зевнул, его голос перешёл в сонное бормотание, — тогда и увидишь.       Когда веки приятно отяжелели, Тина напоследок подумала, что стрелка компаса, указывающая на север, к первоначальной цели, циничной и холодной, сдвинулась на одно деление — туда, где теплее. Впоследствии это может всё усложнить. Усложнит наверняка. Но прямо сейчас, когда Дитер делил с ней одно одеяло и лежал так близко, что его ноги можно было коснуться кончиками пальцев ног, она не могла заставить себя беспокоиться. Будет видно.