Глава 3. "Сон Цзинь Лина" Часть 4.

Минуло четыре дня. Цзинь Лину наскучило быть простым гостем, и он всё чаще бродил по Облачным Глубинам. Строгая приверженность правилам никак не укладывалась у него в голове — и ещё труднее было поверить, что все и правда их неукоснительно соблюдают. Шум тут почти не слышался, разве что от Вэй Усяня, да и то сложно было назвать шумом. Лань Цзинъи появлялся лишь изредка, бросая пару слов, — и от этой непривычной тишины становилось не по себе. Некогда самый шумный в их компании, теперь он будто ушёл в затворничество и выходил лишь по неотложным делам. Цзинь Лин даже ни разу не схлестнулся с ним ни в словесной перепалке, ни тем более в стычке. В очередной раз прогуливаясь по коридорам, Цзинь Лин услышал голос Сычжуя. После их первой встречи в этом мире они почти не разговаривали, старательно избегая друг друга, — и оттого на душе было неспокойно. Сычжуй нравился ему как друг: всегда собранный, рассудительный, самый надёжный из всех. Но думать о нём как о чём-то большем Цзинь Лин просто не позволял себе. Да и вообще он пока не задумывался ни о какой спутнице жизни. Когда ровный, спокойный голос Сычжуя доходчиво вёл урок для юных адептов, сердце Цзинь Лина вдруг пропустило удар. Он невольно сжал ткань на груди и нахмурил брови, не понимая, откуда взялась эта странная реакция. Могло ли что-то измениться за такой короткий срок? Или это было просто странное влияние чужого мира, где всё ощущалось чуть острее? От этих мыслей его оторвал сам Лань Сычжуй. Он стоял совсем рядом и тем же спокойным тоном спросил: — Глава ордена Ланьлин Цзинь? Сердце снова предательски дрогнуло. Цзинь Лин опешил и, словно испуганный кот, отпрянул, будто его застали за чем-то постыдным. Беглым взглядом он окинул друга с ног до головы, потом выпрямился и произнёс: — Прошу прощения, господин Хангуан‑Чуаньжэнь. Я просто гулял и задумался. За то недолгое время, что он возглавлял орден, Цзинь Лин успел освоить приличествующие главе манеры, но горячий нрав никуда не делся. Он решил, что правильнее всего — держаться отстранённо и просто ждать, пока Вэй Усянь вместе с Ханьгуан‑Цзюнем найдут способ вернуть его в родной мир. Вот только он не думал, что ожидание окажется таким невыносимо скучным. Лань Сычжуй улыбнулся своей привычной повседневной улыбкой и сказал: — Вот как… Видимо, вам всё же скучно тут. Если не против, могу составить вам компанию. На сегодня я закончил обучение. Цзинь Лин посмотрел на него с недоверием, но всё же кивнул в знак согласия. Они шли за воротами Облачных Глубин, и Цзинь Лин не смог удержаться от замечания: — Вы так молоды, господин Хангуан‑Чуаньжэнь, а уже пользуетесь таким уважением, да ещё и юных адептов обучаете. И как вам это удаётся? Сычжуй едва заметно улыбнулся, чуть сжав губы, а Цзинь Лин ухмыльнулся в ответ. Ему и правда было интересно — без всякого подтекста. Сам он до сих пор в своём мире не успел освоить все тонкости роли главы ордена и не сумел завоевать должного уважения: в глазах старейшин он по-прежнему оставался избалованным ребёнком. — Глава ордена Ланьлин Цзинь, вы тоже пользуетесь успехом в этом временном мире. Ваш титул — Цзиньхуан‑цзюнь. Но вы почему‑то не хотели, чтобы я обращался к вам по титулу. Вы настаивали на имени, когда рядом никого не было, либо просили называть вас просто главой ордена Ланьлин Цзинь. Цзинь Лин тут же округлил глаза, поражаясь услышанному. — Правда..? Лань Сычжуй кивнул. — Да. Вам было нелегко, но советы, которые дали старшие, очень помогли. К тому же вы и сами были полны энтузиазма и многому научились самостоятельно. Цзинь Лин смущённо отвёл взгляд в сторону горы, что высилась позади леса, и пробормотал: — Неужели? Мне сейчас кажется, будто ты мне просто льстишь. Лань Сычжуй, не снимая улыбки с лица, смотрел вперёд, на дорогу, держа руку за спиной. — Это истина, глава ордена Ланьлин Цзинь. Вы всегда были таким — словно поздно раскрывшийся лотос, ставший краше всех. Цзинь Лин покраснел и снова взглянул на него, задержав взгляд на его профиле. — Ну всё, хватит! Зачем такие сладкие речи? Сычжуй улыбнулся ещё шире и тоже посмотрел на него. — Я всегда говорю открыто и честно, вы это знаете. Так что я точно не стану говорить того, чего не считаю истиной. Вы и красивы, и умны. Цзинь Лин замер на месте — его сердце будто пыталось выскочить из груди, а лицо пылало, словно у девицы, которой только что признались в любви. Сычжуй тоже остановился. Он смотрел на Цзинь Лина тёплым взглядом, и на губах его играла нежная улыбка. Все эти дни Цзинь Лин тайно наблюдал за ним. То ли от скуки, то ли потому, что никак не мог уложить в голове, что между ними происходит. Как вообще всё началось? Было ли это с самого начала взаимно? И что теперь значит это странное, щемящее чувство, от которого то жарко, то холодно? В голове роем кружились вопросы. За всё время он успел подметить одну вещь: Сычжуй и вправду никогда не лгал. Он во всём оправдывал воспитание Лань Ванцзи — и даже сейчас, в этой неловкой тишине, оставался таким же, каким был всегда: спокойным, искренним, настоящим. Сейчас Цзинь Лин почти не чувствовал ничего, кроме смущения — оно накрывало волнами, сбивая дыхание. Не в силах больше справляться с этим жарким, колючим чувством, он выпалил, чуть хрипло, будто голос вдруг подвёл: — Бесстыдник! Я же прошу — хватит… Он помолчал несколько секунд, переводя дыхание, чтобы унять краску на лице и утихомирить бешено колотящееся сердце. Потом поднял взгляд на Сычжуя — и замер: тот и сам стоял, будто борясь со смущением. Уголок его губ чуть подрагивал, словно улыбка никак не могла лечь ровно, а пальцы незаметно сжимались и разжимались, прячась в складках рукава. От этого Цзинь Лин удивился ещё сильнее. Глаза его округлились, и он тихо, почти осторожно спросил: — Что с тобой?.. Эм… В любом случае, спасибо. Мне… мне такого никто не говорил. Сычжуй тихо покашлял в кулак — словно пытался прогнать застрявший в горле ком, — и, когда голос снова стал ровным, ответил, уже спокойнее: — Не стоит благодарить. Он намеренно ушёл от вопроса, и Цзинь Лин нахмурил брови, всё ещё пытаясь справиться с неловкостью. В груди теснилось что-то непривычное — не раздражение, не обида, а странное, колючее тепло, от которого хотелось то ли сбежать, то ли, наоборот, пододвинуться ближе. — Я знаю… У нас уже был подобный разговор, — медленно, подбирая слова, добавил Сычжуй. Цзинь Лин не стал скрывать удивления: — Правда? Видимо, мы действительно были близки… Сычжуй лишь кивнул и перевёл взгляд на ту самую гору за лесом. Со стороны она казалась такой далёкой. Он часто поднимался туда, чтобы обдумать свои мысли. Это было его тайное место: там он будто снова слышал голоса наставников, смех друзей, тихий голос Вэнь Нина… и даже те слова, что когда‑то шептал Цзинь Лину. Он невольно улыбнулся и, повернувшись к Цзинь Лину, чуть приподнял руку, указывая на гору: — Не хотите сходить на ту гору? Там очень красиво и спокойно. Можем поговорить о чём угодно — и никто не помешает. Гора действительно стояла так, словно всегда была пустынной, но изредка оттуда доносились шум и смех. Цзинь Лин неуверенно посмотрел на гору, потом — на Сычжуя. Хангуан‑Чуаньжень улыбнулся молодому главе ордена и сказал: — До неё рукой подать. Я знаю короткий путь. Цзинь Лин всё ещё колебался. Последние дни тянулись так скучно, а пыл Сычжуя будто и правда немного поутих — и это предложение вдруг показалось не таким уж пугающим. Он чуть нахмурился, словно сердясь на собственную нерешительность, а потом просто молча кивнул. Когда они взобрались на гору, Цзинь Лин замер, не в силах отвести взгляд. Гора хоть и не была крутой, но поднималась так высоко, что казалось — протяни руку, и коснёшься неба. С одной стороны тянулся обрыв — глубокий, почти бездонный, будто сама земля здесь обрывалась в пустоту. Напротив, срываясь с отвесных скал, грохотал широкий водопад: его потоки падали вниз, растворяясь в сумраке обрыва. Вокруг буйствовала зелень — густая, сочная, будто впитавшая в себя весь свет дня. Ветер, прохладный и свежий, нёс запах воды и полевых цветов — он щекотал ноздри, смешиваясь с терпким ароматом нагретых солнцем камней. Вдали, на краю мира, разливался закат: небо пламенело алым и золотым, словно кто‑то пролил по горизонту жидкий огонь. А над этим огненным полотном тихо пели вечерние птицы — их голоса сплетались в нежную, чуть грустную колыбельную, будто природа сама убаюкивала наступающую ночь. Картина захватывала дух — и в груди Цзинь Лина что‑то замирало от этой пронзительной, почти звенящей красоты. Лань Сычжуй сел на траву — так спокойно и естественно, будто это место было создано именно для таких минут тишины. Он достал гуцинь со спины: инструмент, который носил почти всегда, как и его учитель, — и в этом жесте не было ни показной торжественности, ни суеты, только привычная, почти незаметная бережность. Цзинь Лин перевёл на него взгляд и сел рядом, чуть ближе, чем стоило бы, но будто сам не заметил этого. Он смотрел то на изящные линии гуциня, то на раскинувшуюся перед ними Гусуланьскую природу — на тонкие стебли трав, что клонились под лёгким ветром, на далёкие пики гор, тонувшие в сиреневой дымке, на небо, где солнце уже не жгло, а мягко золотило всё вокруг. Первые звуки поплыли над поляной — негромкие, чистые, будто рождались не из струн, а прямо из самого воздуха. Мелодия не стремилась поразить, не рвалась ввысь — она стелилась по траве, обнимала плечи, уводила прочь все лишние мысли. Цзинь Лин вздохнул полной грудью, и этот вздох вышел почти беззвучным, как признание: ему давно не было так спокойно. Ему казалось, что он никогда по-настоящему не отдыхал душой — а сейчас будто впервые позволил себе просто быть, не доказывать, не защищаться, не прятать за колкостью то, что внутри. Когда солнце почти скрылось за краем неба, а последние ноты мелодии тихо растаяли в воздухе, повисла та самая тишина — не пустая, а наполненная всем, что только что прозвучало. Её нарушил первым Лань Сычжуй — тихо, сдержанно, без лишних слов: — Спасибо, что согласились пойти со мной сюда. Мне было очень приятно ваше общество. В его голосе не было ни просьбы, ни ожидания ответа — только искренность, которую он не старался прикрыть. И от этой сдержанности слова звучали даже сильнее. Цзинь Лин слегка смутился и тихо ответил: — Что вы… Не стоит. Мне было так спокойно, как никогда. Сычжуй улыбнулся и коротко произнёс: — Я рад. Они ещё помолчали несколько минут. Потом Сычжуй осторожно спросил: — Знаете, я всё ещё помню, что вы не из моего мира и что мы с вами совсем не в тех отношениях… Но позвольте спросить? Цзинь Лин слегка нахмурился, а сердце отчего‑то застучало быстрее. — Что вы хотели спросить? Лань Сычжуй коротко улыбнулся и посмотрел на него взглядом, в котором странно смешались игривость и что‑то почти опасное — будто он и поддразнивал, и проверял одновременно. — Зачем вы за мной тайно следили все эти дни? Цзинь Лин замер, уставившись на него с полным изумлением, а потом резко отпрянул, заливаясь краской. Голос у него дрожал, а тон невольно взлетел: — Что?! Что вы несёте, господин Хангуан‑Чуаньжень? Да как бы я мог?! Он поспешно прикрыл лицо руками, будто хотел спрятаться от этого нелепого обвинения, а Сычжуй вдруг рассмеялся в голос — легко, искренне, без капли злобы. — Ха‑ха! Глава ордена Ланьлин Цзинь, вы никогда не умели лгать. Поэтому я всё же настаиваю на объяснении вашего поведения. Вы же сами меня избегали, а потом следили. Цзинь Лин прижал руки к лицу сильнее — не то от гнева, не то от смущения, будто хотел стереть с себя это нелепое положение. — Хватит! Бесстыжий! Какой же ты бесстыжий! Лань Сычжуй не переставал над ним посмеиваться — ему всё это казалось до нелепости забавным. Он ещё помнил, как этот человек — пусть и из прошлого, не тот, кто сейчас перед ним, — сам лез к нему в объятия, а теперь сидит и буквально сгорает от смущения. От этой перемены Сычжую становилось даже теплее на душе: от того, как резко Цзинь Лин метался между дерзостью и растерянностью, ситуация казалась особенно милой. Он наконец подавил смех, но улыбку прятать не стал — она всё равно пробивалась сквозь сдержанность. И, чуть наклонив голову, спросил снова: — Может быть, я вам был интересен? Цзинь Лин снова бросил на него смущённый взгляд и, будто злясь на собственную слабость, прошипел: — Может быть. Лань Сычжуй улыбнулся и повернул голову туда, где солнце уже скрылось за горизонтом, уступив место луне. Первые звёзды ярко замерцали, словно тихо напоминали, что пора возвращаться, но Сычжуй, не стирая улыбки с лица, заговорил: — Знаете, я тут очень часто бываю. Когда нужно над чем‑то подумать, я прихожу сюда. Иногда встречаюсь тут с Призрачным Генералом — мы делимся, как идут дела в те дни, когда не видимся. Порой собираемся вместе на ночную охоту… А когда на сердце совсем неспокойно, ко мне приходят Ханьгуан‑Цзюнь и господин Вэй. Они всегда знают, как подбодрить. Но больше всего на свете мне приятно, когда вы приходите сюда со мной и мы вместе смотрим на закат. Вам всегда нравилась мелодия, что дарит душе покой. А мне нравилось смотреть на вас в эти минуты. Если вам было интересно просто наблюдать за мной — мне всегда было дорого ваше внимание. Цзинь Лин замер, услышав эти слова. Гнев растаял, будто его и не было, а сердце в груди затрепетало, непривычно и горячо. Он всё ещё не мог до конца осознать это чувство — такое новое, сбивающее с толку. Ветер мягко трепал их волосы, воздух становился холоднее, но Цзинь Лину не было зябко. Его грело то самое новое ощущение, что разливалось внутри, словно тихий свет. А Сычжуй смотрел на него с тёплой улыбкой — и в ней было столько спокойствия и искренности, что казалось, будто весь мир на мгновение замер, чтобы дать этим словам прозвучать.