У могильной плиты

      Дарон обвил холодные, торчащие из-под одеяла лодыжки руками, прижался головой к икрам ног. Это было утром в жарком дне сентября. Это было их третье утро в Лос-Анджелесе. До того, как вернуться, они ещё пару дней прогуливались по Еревану, желтеющему и холодному. Лос-Анджелес встретил своим родным зноем, толпой и суетой. Шаво забирал их из аэропорта на своей машине. Вообще, когда Танкян ему позвонил, он был в другом штате, но только Дарон сказал, что они возвращаются, тут же прилетел обратно. Он, вопреки волнениям Сержа, не был рассержен, не кричал, а говорил с ним спокойно. Однако, в голосе чувствовался холод и определенная печаль… Разговор получился длинный: сама история немаленькая (но до её смущающего конца Серж так и не дошёл), да и вопросов у Шаво было достаточно. Джон тоже уже знал о Серже, как раз-таки от Шаво. Сначала не поверил, но потом Серж позвонил и ему. Джон его уже навестил. И когда они встретились, смотрел на него непонятно: это была ненависть или радость? И потом так крепко обнял. И чуть не начал плакать…       Сержа гложила одна мысль — он опять попросил Севака помочь. Точнее нет… Севак сам позвонил ему, спросил, как дела, а он рассказал всё, Серж уже забыл, что обижен на него, за его сообщение Дарону. Севак предложил ему помощь. Он заберёт Боуи и некоторые вещи — не все. За остальными Серж ещё поедет сам.       Дарон зевает, чувствуя, как в его руках зашевелились ноги. Он отпускает их и лениво открывает глаза. Серж проснулся. Первое, что он увидел — чистые, белые стены апартаментов, а затем он услышал запах Малакяна. Они не в Армении, они в Америке у Дарона дома. Гитарист с ним. Фух. Здесь с ним царит приятная лёгкость, а чувство вины растворилось в морском воздухе. Извинения плавно перетекли в слова любви, которые обрывались поцелуями. Они забыли про разногласия — по крайней мере на несколько солнечных жарких деньков. И всё равно, потребуется время — и это время будет явно больше одной недели, — чтобы им оправиться от ссоры. Малакян подползает к оголённому животу — у Сержа задралась футболка — обвивает Танкяна за талию, прижимаясь к её холодной коже щекой. Трудно простить, нетрудно повиноваться своим желаниям. Первые дни он еще спрашивал, можно ли, не против ли кудрявый. Серж всегда отвечал утвердительно, и Дарон перестал спрашивать. Серж сладко тянется, изогнув спину. По телу расходится удовольствие. Он счастлив, он счастлив оттого, что они дома вместе. Вместе в Лос-Анджелесе. Ну наконец. Танкян опускает тёплый сонный взгляд на Дарона, притягивая его к себе ближе — Дарон уже греется у его груди. Серж залезает пальцами ему в волосы и медленно перебирает их. Теперь, после того как нашёл свой «дом», он спокоен. Ему больше не нужно волноваться ни о чем (кроме, конечно, каминг-аута перед друзьями). Вчера мёртв — завтра жив — послезавтра гей. «Пиздец», — думал Серж. Переменчивый, как погода в Армении в последние дни…       — Серж, — позвал Дарон.       Танкян отозвался невнятным вопросительным мычанием.       — Трижды поздравляю тебя с прошедшим днем рождения, — Дарон сжимает своё кудрявое счастье еще сильнее.       Серж смеётся:       — И тебе доброе утро.       Дарон продолжает нежиться о родное тело и, если честно, не планирует прекращать. Только вот он совсем забыл, что он пообещал Сержу — съездить с ним к месту его захоронения. Там был закопан гроб, и все время он оставался пустым. Три года к нему ходили родственники, друзья, знакомые и фанаты, оставляли на нем цветы, даже подарки. Дарон оставлял там букеты каждый год. И пока некоторые скорбили и плакали, включая Дарона, Серж жил. И жил он совершенно неправильно — он понял сейчас, когда руки Малакяна касались его спины, медленно поглаживали, когда Дарон забирался ими под футболку, а потом и Серж поднялся, чтобы затянуть его в лениво-утренний поцелуй. Только их губы разъеденились, лица находились в паре сантиметров, а взгляды, погруженные в тьму неосвещённой спальни, пали на друг друга, кудрявый спросил:       — Ты помнишь про свое обещание?       И это он сказал хорошо, ведь Дарон не помнил.       — А… Это… — он помрачнел.       На самом деле только нахождение рядом с этим монументом уже оставляло в Дароне пренеприятные чувства. Плита была символом их ссоры, их разлуки, и в принципе Дарона с ней связывали только отрицательные воспоминания. Ему еще предстояло рассказать Сержу о некоторых, особенно горьких… Пока Шаво не сделал это за него.       — Все нормально? — Серж заметил мимолётный страх и сомнения в чужих зрачках и положил руку на плечо Дарону.       — Угу — Дарон кивнул. — Просто…       — Если ты не хочешь, мы можем не ехать, — смягчился Серж.       — Нет уж. Я пообещал, — возразил ему Малакян.       Серж еще раз с благодарностью его поцеловал и прошептал «спасибо». Малакян только отмахнулся, намекая на то, что это сущий пустяк. Только вот он не знал, как поведет себя его тело, как оно окажется на кладбище рядом с могильной плитой с изображением Сержа на фотографии. Откликнется ли оно слезами? А может, ему вообще станет плохо, и он упадет в обморок? Все возможно.       «И зачем нам туда?.. Просто любопытно? Ладно, ради него…»       Дарон встал, отправившись готовить им завтрак. Они хотели выехать пораньше, чтобы ехать им было по-свободнее, но, видимо, уже не получалось. Могут и в пробке застрять. Да, это была вина Дарона, будильник был отключён им целых три раза, но уже поздно что-либо предпринимать. Можно было только торопиться: Дарон поставил кофейник и начал в ускоренном темпе готовить им яичницу. О, ну наконец, теперь он будет питаться нормально. Мясо… Как же он скучал по мясу. Также он забудет про чёртовые каши — Дарон просто спасён от этой кровожадной диеты. Для Дарона, в принципе, почти любая диета может считаться таковой…       Серж вышел из ванной в небрежно повязанном нежно-розовом халате, который к тому же был ему мал, из двери за кудрявым полетел белый пар, рассеиваясь по коридору. А халат-то Дарона. К тому времени, как Серж закончил со своими долгими водными процедурами, Малакян уже стоял с двумя тарелками яичницы в руках. Одна была щедро обложена кусками бекона, и уже понятно, для кого была эта порция.       — Почему ты не ешь? — удивился Танкян.       — Тебя жду, королевна, — цокнул Дарон, усаживаясь за стол.       Дарон всегда либо готовил яичницу, либо насыпал себе хлопьев, когда жил один, ел что-то другое он за редким искоючением. Это с приездом Сержа все поменялось: вчера кудрявый приготовил им вафли. Сегодня была снова очередь Дарона, поэтому и оставалось довольствоваться чутка пережаренной яичницой. Параллельно с едой у музыкантов родилась беседа, сначала непринужденная, потом свернувшая к довольно колкой для них обоих, а особенно для Сержа, теме.       — Ты всё-таки расскажешь всем? — поинтересовался Дарон. — Расскажешь, что жив? В особенности меня интересует, как ты преподнесешь это фанатам…       Он уже много раз пытался допытаться до ответа, но Танкян его ни в какую не хотел давать. От него было слышно либо молчание, либо сухое «не знаю». В этот раз это снова было молчание. После немой паузы Дарон хмыкнул:       — Это будет… Новость.       Он уже представлял все заголовки на газетах, пестрящие именем Сержа, ленту социальных сетей, заполненную этой кудрявой наглой мордой, новостные каналы трубящие о радостном возвращении звезды. Воскрешении из мертвых.       Затем они переоделись и вышли, накинув бессменные джинсовку с кожанкой. Дарон завёл машину, Серж сидел с ним рядом, постукивая по двери. Шаво, кстати, предлагал их подвезти, но Малакян отказался. Ему было важно оказаться там с Сержем вдвоем, наедине. И они ехали, пейзажи за окном сменялись, набережная тянулась, Танкян все не прекращал стучать. Он не всматривался в пальмы, не смотрел за горизонт, солнечный свет его не радовал, он был слишком занят мыслями о минувшем. И Дарон тоже.       Один взгляд на кладбище — Дарон чувствует ноющую боль где-то внтури. Заставить себя выйти из машины было трудно, Серж вышел первым и открыл ему дверь, протягивая руку. Малакян сначала посмотрел на нее неуверенно, замешкался, но потом принял помощь, поднявшись, вышел. Он нажал кнопку на ключах и машина пикнула, закрывшись. Благо, вокруг не было людей — на это Дарон и надеялся, когда планировал приехать пораньше. А на часах сейчас девять утра, это даже не столь рано. Повезло. И тихо, светло. Всё в желтом свете солнца. Оставалось только дойти до нужной им могилы. Тут было много разных, но одна была особенной, вся в высохших цветах и невысохших искуственных, и все надписи уже замазали — ну, почти все, были и новые. Много людей стояло у этой могильной плиты, больше чем у любой другой здесь. Она выделялась, и Малакян сразу заметил её, заметил, пока ещё подъезжал. Он вздрогнул. Серж присмотрелся к его лицу, в котором появилась некоторая неопределённость.       — Отступать некуда, — вздыхает Серж, пока они стоят на каменной дорожке, прятавшейся посреди высокой травы.       Он берет ослабшего Дарона за руку и тащит его тушу, неловко переставляющую ноги, к заветной плите. Серж тоже увидел её еще из машины, только разглядеть не успел. Дарону разглядывать не хочется. Они дошли до неё, Дарон стоял к не спиной, а Серж обошёл и встал прямо напротив своей фотографии. Малакян краем глаза взглянул на его лицо: нахмуренные брови, рука у подбородка, сморщенный нос.       — Что-то случилось? — поинтересовался Дарон.       — Дэр, подойди, — попросил Танкян.       Дарон после тяжелого вздоха послушался. Делал дрожащие шаги, хоть и пытался максимально их контролировать. Он продолжал смотреть в землю с травой и листьями на ней, с мокрой грязной землёй, палками, чтобы не смотреть на могилу. Малакян кое-как дошёл до Сержа, Серж крепко сжал его руку, придержав за спину.       — Ты же понимаешь, что я жив. Чего такое? — Танкян стал успокаивающе поглаживать его.       — Я сам не знаю. Не могу свыкнуться с мыслью, что ты жив, — ответил гитарист.       — До сих пор? — прыснул Серж.       — Это просто больно, а ещё… Знаешь, я чувствую себя виноватым. Ну, я как бы делал все очень хуево, всё такое. Понимаешь? — попытался объясниться Дарон, но у него плохо выходило.       — Нет, не хочу заставлять тебя так думать. Это было из-за всего, из-за обстоятельств, ты не единственная причина. Вина на мне. И… Вообще, ты сам знаешь, что это уже неважно, — улыбнулся Серж.       Да, единственным правильным решением было держаться вместе. Оно было правильным всегда. Не так сложно между физическим насилием и словами выбирать слова, не так сложно говорить искренне, несложно быть лояльным и идти на уступки. Понимать друг друга сложно, но с усилиями и это достижимо. Просто Серж с Дароном раньше не понимали важность всех этих вещей, но теперь-то оба усвоили урок. Эти три суровых года порознь вскоре станут лишь подобием воспоминания о кошмаре. Гнев выветрится навсегда и забудутся слёзы. Будет только тепло руки Сержа, мягкие подушечки его пальцев. Дарон, пересилив себя, поднял взгляд на портрет Танкяна в рамочке, прибитой на надгробии. Ничего не случилось, он ничего не почувствовал. Нет смысла в тревоге, когда Серж стоит рядом с ним, живой и держит его за руку.       Серж нарушил тишину смехом. Дарон удивлённо посмотрел на него: что могло его рассмешить в такой момент?       — Фотка уродская… — сквозь зубы, заблестевшие в улыбке, прошипел он. — Тупейшая.       Дарон еще раз посмотрел на висевшую фотографию и он убедился в словах Сержа. Кстати, Дарон заметил это очень давно.       — Сука… Да, — Дарон тоже заулыбался, прикрыв рот рукой. — Ничего, это все снесут.