МКСВ: Комментарий linkjames24 к главе 139

      Тут затрагивается самая что ни на есть современная политика. Не всё совпадает «один в один», но сходств достаточно (например, ажиотажная скупка товаров), чтобы это стало своего рода окном в политическую жизнь самого Ремнанта. Офигеть, Уоттс читает комментарии. Так на него похоже. Прямо наш собственный Загадочник. «Ставьте лайки и подписывайтесь», ага. Боже, да он что, запал на Алварьян? Как же это мило.       Ладно, хорошо, давайте посмотрим, смогу ли я распознать отсылки. Глубокий вдох.       Но сразу оговорюсь: не думаю, что автор (Coeur) намеренно закладывал абсолютно все эти параллели. Какие-то, вероятно, сделаны специально; другие могут быть просто естественным следствием того, как обычно развиваются политическое насилие и массовая паника; а третьи — это, вполне возможно, лишь плод моего воображения, ведь история имеет свойство повторяться, порождая одни и те же ситуации. Так что я рассматриваю это скорее как отсылки или аналогии, а не утверждаю, что «автор точно основывался на событии X».       Сцена покушения и события, последовавшие за ним, — это квинтэссенция современной американской политики. Публичное политическое убийство; все решают, кто и зачем это сделал, еще до того, как появляются хоть какие-то факты; обе стороны тут же объявляют оппонентов опасными радикалами; политики призывают к спокойствию, хотя никто не успокаивается; разговоры о масштабном политическом насилии — всё это очень напоминает атмосферу периода после 2024–2025 годов. Сама схема покушения отчасти напоминает попытку убийства Трампа в Батлере (2024 г.), но успешный снайперский выстрел в политика на публичном мероприятии и безумная реакция партийных лагерей гораздо ближе к убийству Чарли Кирка в 2025 году. Особенно показателен момент, когда вокруг личности убийцы выстраивается целый политический нарратив еще до того, как власти вообще узнают, кто, черт возьми, это сделал. Репортажи AP после убийства Кирка пестрели именно этим: ошибочными опознаниями, мгновенными взаимными обвинениями, дезинформацией в соцсетях и риторикой о «гражданской войне» — и всё это еще до установления фактов.       А затем Уоттс и Алварьян начинают обсуждать "новые" покушения и составлять список целей из той же политической партии; это тоже напомнило мне о стрельбе по политикам в Миннесоте в 2025 году, когда убили Мелиссу Хортман, ранили Джона Хоффмана, а следователи обнаружили список с именами множества политиков и других потенциальных жертв. Опять же, я не утверждаю, что автор наверняка имел в виду именно это — ведь сюжет о «списке целей у наемного убийцы» не нов, — но выбор времени и тематика весьма примечательны.       Более масштабный план, который реализуют Уоттс и Алварьян, — это, по сути, акселерационизм. Они вовсе не пытаются добиться победы какой-то одной партии на выборах. Их цель — намеренно нагнетать страх, чувство обиды и взаимную агрессию до тех пор, пока вся политическая система не разорвет сама себя на части. Они даже открыто говорят о том, что нужно подождать, пока люди успокоятся, а затем снова спровоцировать их. Это практически хрестоматийная логика насильственного акселерационизма: использовать атаки, пропаганду и социальную нестабильность, чтобы усугубить существующие расколы и подтолкнуть общество к краху. Даже эпизод с отключением электричества вписывается в эту картину на удивление органично, ведь атаки на инфраструктуру — частая тема в реальной акселерационистской литературе.       То, как Уоттс читает комментарии и получает удовольствие от осознания того, что манипулирует целым населением, — это тоже явная отсылка к современным методам информационного воздействия и манипуляции общественным мнением. Наиболее известным примером, пожалуй, являются материалы интернет-исследований, связанные с выборами в США 2016 года: фальшивые личности, преднамеренное разжигание страстей ОБЕИХ сторон в спорных вопросах, усиление возмущения и в целом попытки заставить людей ненавидеть друг друга ещё больше, а не обязательно убедить всех в одной единой идеологии. В этом плане Уоттс практически идентичен, только у него есть девушка-снайпер. Он перешёл от троллинга к терроризму.       Кроме того, «ragebait» (приманка для ярости) — это невероятно актуальное слово. Оксфордский университет буквально объявил «ragebait» словом 2025 года, то есть контентом, специально созданным для того, чтобы разозлить людей и заставить их взаимодействовать с ним. Размышления Уоттса о том, как чувствуют себя провокаторы, наблюдая за созданным им хаосом, — это, по сути, суперзлодейская версия «engagement farming». Ставьте лайки и подписывайтесь, действительно.       А еще есть момент, когда Кроу случайно произносит слово «думскроллер» (doom-scroller) и тут же спохватывается: «О черт, словечко из будущего». Это не просто аналог, а прямая отсылка к современности. «Думскроллинг» — современный термин, обозначающий навязчивое чтение плохих новостей в интернете; «радикализированный думскроллер» в устах Кроу — это, по сути, человек, который поглощает столько катастрофического политического контента, что в итоге убеждает себя: он лично должен что-то с этим сделать. Ситуацию делает еще лучше то, что Мария вообще не понимает, о чем, черт возьми, он говорит.       Сцена в супермаркете — самый очевидный пример, напоминающий об эпохе COVID. Семьи, скупающие ШЕСТЬ, БЛЯТЬ, ТЕЛЕЖЕК еды; пустеющие полки; драки из-за того, что кто-то гребет всё подряд; и кто-то, отчаянно пытающийся вразумить людей и остановить паническую скупку товаров? Это же вылитый март 2020 года. Существуют реальные исследования всплеска панических закупок и феномена пустых полок во время пандемии, поэтому здесь я не вижу натяжки: похоже, автор (Coeur) намеренно перенес в мир Ремнанта очень узнаваемую реакцию общества на современный кризис.       Обвинения в адрес девушки-фавна в духе «это всё вина Белого Клыка» — при том, что никто точно не знал, кто совершил покушение, а сам Белый Клык прямо отрицал свою причастность, — вызвали у меня ассоциации с событиями 11 сентября. Не потому, что фавны — это мусульмане (или что-то в этом роде), а из-за схожести механизмов: происходит теракт, люди немедленно объединяют все меньшинство и решают, что они несут коллективную ответственность за что-то, совершенное организацией, ассоциирующейся с этой идентичностью. ФБР фиксировало огромный всплеск преступлений на почве ненависти к мусульманам в 2001 году после терактов 11 сентября. Сцена в аэропорту, где каждый сигнал сканера заставляет людей думать: «Там бомба!», тоже отлично вписывается в эту атмосферу, характерную для периода после терактов.       А потом Кроу прямо говорит: «Сегрегация. Прелесть какая. Ничем хорошим это никогда не заканчивалось». Тут всё сказано без обиняков. Очевидная историческая параллель для американцев — законы Джима Кроу, но сегрегация и разделение территорий существовали во множестве мест, так что не стоит сводить всё к одной конкретной отсылке. Важно то, что Вейл и Гора Гленн теперь разделяют население по признаку идентичности или месту жительства — якобы «временно, ради безопасности»; исторически такие меры могут очень быстро сформировать устойчивое политическое деление на «нас» и «их». Ситуация с Вейлом и Горой Гленн вызывает у меня ассоциации с конфликтами в разделенных городах — в частности, с Белфастом времен «Смуты» (The Troubles): блокпосты, ограничения на перемещение между общинами, толпы в масках, нападения на людей из «чужого» лагеря и два сообщества, которые все больше воспринимают себя как разные народы. Я не берусь утверждать, что это прямая отсылка именно к Белфасту — ведь можно провести параллели с Берлином, Югославией, Израилем и Палестиной и так далее; при таком широком подходе речь, скорее всего, идет просто об общих чертах межобщинных конфликтов. И все же Белфаст первым пришел мне на ум из-за сочетания блокпостов, территориального разделения города и насилия со стороны толпы.       Кроме того, здесь присутствует и более глубокий исторический пласт: весь этот сюжет напоминает историю Франца Фердинанда и ситуацию с «пороховой бочкой Европы». Существуют давние политические противоречия и конфликты на почве идентичности; происходит убийство важной политической фигуры — и внезапно всех охватывает страх, что это событие спровоцирует масштабную войну. Кроу даже называет Вейл «бочкой с Дастом» (dust keg) — это, очевидно, местный аналог выражения «пороховая бочка» (powder keg). Балканы перед Первой мировой войной называли «пороховой бочкой Европы», и убийство Франца Фердинанда не породило все эти противоречия с нуля, а лишь послужило детонатором для уже существовавшего напряжения. Именно такую ​​ситуацию намеренно пытаются создать Уоттс и Алварьян.       За словами Марии о том, что убивать политического оппонента — глупость, поскольку это заставляет людей сплотиться вокруг жертвы, стоит реальный феномен: так называемое «голосование из сочувствия». Конечно, ее утверждение о том, что это якобы гарантирует победу партии погибшего, — явное преувеличение, однако подобные случаи действительно зафиксированы. Очень интересен пример с убийством Раджива Ганди во время выборов в Индии в 1991 году: поскольку голосование проходило в несколько этапов, исследователи смогли сравнить результаты в округах, где голосовали до и после его гибели, и оценить эффект сочувствия к партии Конгресса. Так что Мария не выдумала эту концепцию на пустом месте, пусть и сформулировала мысль слишком категорично.       Рассуждения Уоттса о том, что «ощущение себя жертвой часто предшествует насилию», также перекликаются с реальными исследованиями в области политической психологии, посвященными феномену «конкурирующей виктимности» (competitive victimhood). Суть в том, что группы людей могут начать терпимее относиться к агрессии, если считают себя жертвами и воспринимают собственные насильственные действия не как агрессию, а как ответный удар в целях самообороны. Это НЕ означает, что «люди, считающие себя жертвами, становятся склонными к насилию» — такая формулировка была бы слишком обобщенной, — однако существуют исследования, указывающие на связь между «соперничеством за статус жертвы» и поддержкой политического насилия. Уоттс, верный себе, закономерно берет сложное социально-психологическое явление и сводит его к упрощенной трактовке до фразы «отлично, теперь я знаю, на какую эмоциональную кнопку нажать».       «Пришел час — пришел и человек» (Come the hour, come the man) — это тоже реальная старинная поговорка. Обычно она звучит как *Cometh the hour, cometh the man*. Точное происхождение установить сложно, но очень похожая версия встречается в романе Вальтера Скотта «Гай Мэннеринг» (1815 г.): *the Hour's come, and the Man*; кроме того, в 1840 году Харриет Мартино опубликовала произведение под названием *The Hour and the Man*. Так что это еще одно выражение из реального мира, перекочевавшее в мир Ремнанта.       Упоминание системы оповещения Tannoy в аэропорту — технически еще один пример, хотя я почти уверен, что автор (Coeur) просто проявил свою британскую натуру, а не делал намеренную отсылку. Tannoy — это реальная британская торговая марка аудиооборудования, ставшая в Британии нарицательным названием для систем громкой связи. Так что, если только корпорация Tannoy каким-то образом не существует в Ремнанте, Саммер просто допустила случайное упоминание бренда.       То же самое касается идиом *throw a spanner in the works* (британский вариант) и *put a wrench in it* (американский вариант) — обе означают «вставлять палки в колеса» или «срывать планы»; забавно видеть оба варианта в одной главе. И снова: *dust keg* («бочка с Дастом») — это, вероятно, более осознанная адаптация под реалии Ремнанта, поскольку здесь явно обыгрывается выражение *powder keg* («пороховая бочка»), где слово *powder* (порох) заменено на *Dust* (Даст).       Что касается имен персонажей, я все больше убеждаюсь, что имя «Алварьян» (Alvarian) может быть отсылкой к творчеству Джоан Д. Виндж. В ее рассказе 1977 года *To Bell the Cat* («Повесить колокольчик на кота») есть персонаж по имени Пайпер Алварьян Джари (Piper Alvarian Jary); Джари — опальный человек, замешанный в преступлениях тирана против человечности. Наш Алварьян — ТОЖЕ бывший солдат и военный преступник, который в итоге служит главному злодею-тирану. Имя «Алварьян» довольно необычно, поэтому сочетание самого имени и сходства с образом военного преступника кажется слишком специфическим, чтобы это можно было игнорировать. Сначала я подумал об Алварьян (Alviarin) из цикла «Колесо Времени» — она тайная слуга Тени, а имена почти идентичны (и это тоже может играть роль), но вариант с Пайпером Алварьян Джари кажется гораздо более точным совпадением.       В общем, эта глава буквально изобилует узнаваемыми моделями политического поведения из реального мира, даже если лишь некоторые из них использованы намеренно. Панические покупки во время COVID, пожалуй, — это то, на что я бы поставил реальные деньги, считая это преднамеренным действием; «прокрутка омрачительной картины» и «приманка для ярости» — это явно современная лексика, а тема убийств/онлайн-поляризации настолько современна, что трудно не рассматривать её в контексте последних нескольких лет. Остальное может варьироваться от преднамеренных исторических параллелей до «люди, к сожалению, продолжают делать одну и ту же глупость в схожих условиях».       А ещё: то, что Уоттс получает похвалу от привлекательного, ужасающего военного преступника и тут же становится самым усердным сотрудником в мире, — это просто сводит меня с ума. Парень находится в шаге от того, чтобы организовать для нее целое государство слежки.