О потерянном

1963 год. Сирша сидела в каком-то грязном итальянском баре и пила бутылку за другой, чтобы хоть как-то притупить боль, застрявшую в ее сердце на долгие годы. Она пила все, что ей только предлагали: мартини, пиво, коньяк… теперь вот даже вино, которое Салливан, вообще-то, терпеть не могла. Но сегодня, в ее день рождения, в прохладный февральский день, ей просто нужно было отключиться. «Ну, с юбилеем, Дейрдре». Каждый раз, когда Сирша переезжала в новую страну, ей нужно было выбирать себе имя. До этого ее звали Кэтрин и она жила в Швеции — теперь она решила вернуться к ирландским корням и выбрала имя на родном языке. У Салливан даже была легенда — она приехала поступать в университет, но не смогла и решила остаться работать. Все же, хоть ей и исполнилось семьдесят, она выглядела все так же, как и в тысяча девятьсот четырнадцатом. Ей слишком давно было двадцать один — время закрывало глаза на ее лицо, но не щадило душу. Сирша, вытерев нос салфеткой, заказала у бармена кекс, чтобы хоть как-то отметить сегодняшний день. С выпечкой у них в заведении явно было не густо — кекс выглядел так, как будто год лежал в пыльном углу. Закатив глаза, Салливан спросила: — У вас еду раз в десятилетие готовят? Бармен, мужчина лет тридцати по имени Микеланджело, усмехнулся и пожал плечами, натирая для нее стакан из-под мартини; Сирша заказала еще напитков. Микки нагнулся через стойку и, дружелюбно посмотрев на нее, ответил: — Ну, у нас не пекарня. Это ж стриптиз-бар, чего ты ждала? Стриптиз? Тут еще не было голых женщин. Кажется, представление должно было начаться позже — Сирша даже не ожидала, что у этого заведения будет… своя фишка. Ее уже давно не интересовали голые женщины, танцы, секс — все, чего ей хотелось, она не могла достичь. Такова была суть ее проклятия: она жила, но уже давно была мертвой внутри. Все ее друзья и даже Йоке умерли от старости, Бруно уже сам обзавелся внуками. А ей в этом мире не было места. Она никогда не поймет, что такое быть дома, потому что сама приняла решение оставить счастье в прошлом. Вдруг, к барной стойке подошла пьяная женщина с размытым макияжем и в ужасно короткой юбке. Она села на стул, послала бармену воздушный поцелуй — Микеланджело скривился и покачал головой: — Паола, мне сказали тебе не наливать. Если тебя скоро уволят, то нечего других за собой тащить! — Мудак ты, Микки! Паола ушла обратно в импровизированное закулисье, а Микеланджело поставил перед Сиршей мартини, которое она заказала раньше, и прошептал «за счет заведения». Вдруг, откуда-то сзади раздалось объявление: — А теперь встречайте — непревзойденная Лола! Паола-Лола вдруг выбежала на сцену, очень уж пьяная, и начала качать бедрами. Она неуклюже двигалась из стороны в сторону под аплодисменты мужской части зала, пыталась хоть как-то совпадать с музыкой… Выглядело это жалко: посетители перестали хлопать, и даже Сирша, наблюдая за этим недотанцем, лениво усмехнулась и выпила мартини залпом. Вдруг Лола, полная решимости впечатлить публику, встала на четвереньки и начала вилять задом — ее лицо позеленело, и казалось, что сейчас ее вырвет. Но танцовщица героически поборола приступ тошноты и снова начала трясти телом в такт музыке. Лола попыталась сделать кувырок, но такой наглости ее желудок уже вытерпеть не мог: она быстро убежала за сцену под неодобрительные вопли зрителей, и ее громко вырвало. — Ненавижу вас! — Паола выбежала из бара, чуть не плача и громко бранясь. Сирша встала, чтобы пойти за ней; на удивленный взгляд Микеланджело, уже бросившегося выполнять ее новый заказ, она ответила: — Девочки должны помогать девочкам. Салливан вышла на улицу и тут же увидела Паолу: она стояла, курила и плакала. Ее макияж потек еще больше, и выглядела она жалко. Кажется, Сирша могла ее понять: изнутри она ведь была точно такой же сломленной, как эта незадачливая стриптизерша. Поэтому Салливан достала свои любимые сигары, попросила закурить — Паола подожгла ее сигару, и Сирша затянулась. — Вот это я проебалась, да? — вдруг спросила танцовщица. — Ну ничего! Зато вон какой кувырок выдала. Сирша рассмеялась и пожала плечами: она вдруг вспомнила, как еще до событий Пасхального восстания весь «Женский Совет» собирался по вечерам в одном уютном дублинском пабе. Ей так не хватало пьяных разговоров со своими друзьями и подругами! Наверное, большинство из них уже вышли на пенсию или лежали в могилах. А пятьдесят лет назад Сирша, выпив слишком много, с улыбкой на лице доводила своих старых знакомых глупыми шутками и фразочками вроде «А ты меня уважаешь?». Паола, хоть и не имела ничего общего с «Женским Советом», невольно напомнила ей о тех временах, когда она сама была обычной, счастливой женщиной. Не было бессмертия, не было Бельгии, была просто она, ее друзья, заменившие ей семью, и ее цель. Но откуда ей было об этом знать? Паола лишь закатила глаза и цокнула: — Ишь, какая! Тут тебе не Дом мадам Розетты, чтобы шикарные танцы были. Дом Мадам Розетты? Это звучало интересно. За годы жизни в Швеции Сирша успела накопить достаточно денег, чтобы позволить себе время от времени посещать городские достопримечательности и развлекаться. В этом городе, Форрамо, Салливан все была в первый раз, поэтому решила спросить: — Дом мадам Розетты? — Ага. Это кабаре, туда просто так не попасть. Тьфу! Ведут себя так, как будто у них там не стриптиз, а спектакли завышенные показывают. Все одно — девки раздеваются, мужики глазеют. А вот это, кажется, заинтересовало Сиршу еще сильнее. Она всегда любила проникать туда, куда людям вроде нее был запрещен вход: ее привлекало чувство опасности и этот риск. Возможно, хоть у нее и не получится ворваться туда просто так, Салливан могла бы попасть на представление? К тому же, если это уж и было такое элитное, закрытое место… журналисты наверняка хотели туда попасть. А значит, ей нужно было устроиться в какую-нибудь редакцию и получить деньги! Хоть Сирша не имела никакого отношения к журналистике уже много-много лет, она могла бы попробовать снова. Но пока, чтобы не терять нить разговора, она решила дать Паоле совет: — Ты это, не пей перед выступлениями, и все у тебя будет заебись. Сирша вдруг почувствовала, как у нее заплетается язык. С тех пор, как она стала бессмертной, ее организм уж слишком хорошо переносил алкоголь и табак: теперь, чтобы опьянеть, ей нужно было выпить действительно много. Но раз уж теперь она наконец почувствовала, что была уже близко к полной отключке мыслей… да, ей нужно было выпить еще, чтобы не думать вообще. — Ага, сама попробуй не бухать, когда у тебя на руках годовалый ребенок и его отец, который не желает иметь с вами ничего общего. И когда на работу не берут. Хотела официанткой устроиться, но с дочкой некому сидеть… только вот соседка на час по вечерам соглашается, вот я и пляшу. — Пидор он, подруга. Не достоин тебя. Но ты все же попытайся нормальную работу найти, когда дочь подрастет. И так, не прощаясь, Сирша зашла обратно в бар и вновь села за стойку. Рядом с ней сидел мужчина средних лет; он был одет в дорогой костюм и явно не выглядел, как типичный посетитель этой забегаловки. Интересно, что его сюда привело? Явно же не шоу «непревзойденной Лолы». Мужчина обернулся к ней, снял шляпу и широко улыбнулся. Сирша чуть улыбнулась ему в ответ и селя рядом с ним — может, он хотел угостить ее? Она хотела напиться, и кажется, он мог ей в этом помочь. — Ох, вы здесь в первый раз? Вы явно не выглядите как девушка, которой бы понравились подобные места. — Вы тоже. Что вас сюда привело? — вдруг решила спросить Сирша. Мужчина в зеленом пиджаке усмехнулся и пожал плечами. Он оглядел весь бар так, как будто это место было ему очень дорого, и вздохнул — один этот звук выражал столько эмоций одновременно. Это место подарило ему счастливые воспоминания, которые, казались, стали грустными из-за того, что больше никогда не повторятся. И Сирша знала это чувство слишком хорошо, поэтому не удивилась, когда ее новый знакомый вдруг заговорил: — Здесь раньше был джаз-бар моего отца, но его отняли во время войны — мы евреи. Я все хочу выкупить это место, но новый владелец, кажется, меня ненавидит. Не хочет продавать, что бы я ему не предложил. Сирша вздохнула и аккуратно прикоснулась к руке незнакомца — она знала, каково это было — когда тебя ненавидят и угнетают только лишь из-за твоей национальности. Мужчина посмотрел на нее с улыбкой, подмигнул ей и спросил: — Я Антонио Джустини. Могу ли я вас угостить… кстати, как вас зовут? — Кэт- Дейрдре. Дейрдре О’Флаэрти, — Сирша выдохнула, поняв, что чуть не выдала себя, и усмехнулась. — Мне виски, пожалуйста. Антонио удивился, услышав, как она ошиблась в собственном имени, но подумал, что его новая знакомая просто была слишком пьяна. Он заказал ей виски, передал ей стакан и вдруг, услышал, как она что-то бормотала… Тут же, Джустини повернулся к ней и спросил: — Вас интересует Дом мадам Розетты? — А? Что? Как вы узнали? — испугалась Сирша. — Вы думаете вслух. В Дом просто так не попадешь, но… я знаю его владелицу. Может быть, если я вас рекомендую, она разрешит вам прийти на выступление. Интересно, зачем это ему? Обещать что-то интересное… за какую цену? Сирша была пьяна, но годы службы в армии научили ее всегда сохранять рассудок, даже в таких обстоятельствах. Неужели Антонио хотел ее? Странно, но он не выглядел, как извращенец. — Что вы за это хотите? — прямо спросила Сирша. Антонио усмехнулся и пожал плечами. Он явно не собирался просить ничего такого, но вопрос его новой знакомой его позабавил. Джустини посмотрел ей в глаза, выпил чуть из своего бокала и ответил: — Ничего. Если вы хотите попасть в Дом мадам Розетты, я могу вас туда провести, но… есть одно «но». Розетта сначала проверит вас, узнает о вас некоторые детали, чтобы убедиться, что информация о работе ее заведения не выйдет наружу. — Ну, я в городе второй день. Ей будет очень сложно про меня что-то найти. — Тем лучше для вас, синьорина О’Флаэрти. Сирша (теперь уже Дейрдре) дала Антонио свой номер телефона, и вскоре, он ушел домой. Салливан же осталась, выпивая бокал за бокалом, пока бар не закрылся — а потом, еле передвигаясь, доползла до своей новой, маленькой квартирки. Но кое-что изменилось с ее предыдущих бесчисленных попоек… Она могла думать. И, черт возьми, как же от нее воняло. Сирша прошла в ванную, сняла с себя одежду, уже хотела залезть в душ, но вдруг, увидела себя в зеркало. Она выглядела так плохо, что даже не узнала сперва свое отражение. Вместо счастливой, как когда-то, действительно молодой девушки, на нее смотрело нечто среднее между трупом и законченной алкоголичкой. Ее лицо покраснело, а глаза смотрели в никуда; но Сирша заставила себя сконцентрироваться на своем отражении и вдруг крикнула в никуда: — Посмотри, во что ты превратилась! Салливан чувствовала, как уже знакомая ей фиолетовая энергия распирает ее тело и больно бьет по и так разбитому сердцу. Она смотрела в зеркало, рыдала и видела, как ее глаза принимают такой же цвет, как и это нечто в ее груди. В той самой груди, на которую в антисанитарных условиях тюрьмы ей набили ее первую татуировку. В той самой груди, которую раз за разом, методично, резал ее же ножом Альберт Нойманн. Кажется, до этого момента Сирша ничего и не знала о страдании. Она не справлялась — жестокая реальность накрыла ее с головой, и она упала на пол, плача и тяжело дыша. Все, что у нее когда-то было, осталось далеко позади: и «Женский Совет», и Йоке, и Бруно, и парни из ИРБ. Даже ИРА осталась далеко, далеко позади… неужели все, кого она когда-то любила, уже никогда не посмотрят ей вслед? Вдруг, словно отключившись, Сирша стала представлять себя и Йоке вместе. На ее лице были морщины, Бруно уже был таким, каким она видела его тогда, в тысяча девятьсот двадцать седьмом. Они все пили вместе чай, хихикали, а потом вдруг открылась дверь, и внутрь вошли Лоуренс, Джон и Фридрих с Куртом. Как жаль, что это была неправда! Сирша все же приняла душ и легла спать. Ей снилось, как Бруно, еще совсем маленький, зовет ее мамой и просит купить чего-нибудь вкусного. Конечно же, она, теперь уже Дейрдре О’Флаэрти, а не Сирша, проснулась со слезами на глазах и еле как заставила себя встать, чтобы пойти искать работу. Сначала она зашла за чашечкой крепкого эспрессо в соседнюю к ее дому кофейню: там, читая газету, она вдруг наткнулась на интересное объявление. Какая-то газета «Quotidiano di Forramo» искала журналиста. Сирша, чтобы было с чем идти на собеседование, быстро набросала несколько статей для примера, и поехала на такси до редакции. На первом этаже ее встретила администраторка; на ее бейджике было написано «Донна». Сирша подошла к стойке, улыбнулась и, наклонив голову, спросила: — Я по поводу вакансии. Куда идти? Донна радостно улыбнулась и, наклонившись ближе к Сирше, достала старую газету, в которой было написано что-то вроде «газета ищет ассистентку». Сирша покачала головой, достала свою и уточнила: — Нет, я журналистка. Я не ассистенткой пришла устраиваться. — Но вы же женщина! Вы нам не подходите, лучше идите отсюда. Синьор Фортунато очень не любит, когда его отвлекают по пустякам. Салливан сжала кулак, угрожающе посмотрела на Донну и притворилась, что собирается ее ударить. Донна взвизгнула, отпрянула, и Сирша, довольная произведенным на нее впечатлением, спросила: — Где этот ваш Фортунато? Донна, заикаясь, показала Сирше на дверь, и та быстро прошла внутрь. В кабинете, напротив открытого окна, сидел тучный мужчина средних лет; он выглядел так, как будто чего-то ждал. Как только он увидел Салливан, синьор Фортунато встал, радостно захлопал и поцеловал ей руку: — О, вы по поводу вакансии ассистентки! Мы вас очень ждем, заходите. — Нет, я журналист. Вот мои работы. А еще, у меня есть кое-что интересное. Дом мадам Розетты. Я могу туда попасть, потому что еще нигде никогда не публиковалась. Фортунато прочел «статьи» Сирши, напряженно о чем-то подумал и вдруг, улыбнулся. Дом мадам Розетты? Да он уж пятнадцать лет мечтал туда попасть! А теперь, когда у него был кто-то способный проникнуть вглубь места, о котором хотел написать каждый местный журналист, его редакция могла хорошо заработать. — Ну что ж, вы наняты. Как вас зовут, Дейр- будете Елена Флорес, я не знаю, как это читается. Сирша закатила глаза и покачала головой: ей не нравилось имя, которым синьор Фортунато решил ее «наградить». Она, чтобы не устраивать скандал, попыталась научить его произносить «Дейрдре О’Флаэрти», но через две минуты сдалась, согласилась на работу и просто ушла по своим делам. Сирша шла домой по улицам незнакомого ей города, и вдруг, увидела группу уличных танцоров. Парни в одинаковых костюмах кружили вокруг себя девушек в красных юбках, и все они выглядели так живо, так весело… Салливан уже очень давно ни с кем не танцевала. Но у одного из танцоров были на нее свои планы: он взял ее за руку, улыбнулся и повел прямо в центр. Сирша попыталась отказаться, вырваться, но он продолжал танцевать рядом с ней — ее не нужно было долго уговаривать. Она положила руку ему на плечо, растворилась в музыке, которую играл скрипач неподалеку — прямо как Фридрих когда-то! — Улыбнись, красавица! Танец закончился, и Сирша, почувствовав себя снова молодой, пошла домой. До вечера она пыталась найти хоть сколько-нибудь презентабельное платье и сделать что-то со своими пышными кудрями, но кажется, дар чувства стиля обошел ее стороной. Но все же, оставив волосы в покое, Салливан выбрала фиолетовое платье с блестками: оно было длинным, чтобы скрыть небольшие потертости на ее белых туфлях. Сирша приехала на такси до указанного адреса, но вокруг было по меньшей мере пять совершенно обычных домов. На то здание, которое ей было нужно, не было и намека — неужели Антонио ее облапошил? Он ведь мог просто прийти сейчас, поздним вечером, и напасть на нее. Но Джустини появился с широкой улыбкой на лице и подошел к ней: его лицо выглядело абсолютно искренним. Антони поздоровался, поцеловал Сирше руку, и та, не сдержав любопытства, спросила: — Который из них Дом? Он выглядит как-то скромно. Джустини показал ей на оранжевый кирпичный дом впереди них и повел ее внутрь. Розетта не так уж заботилась о внешнем убранстве дома — для нее было главным то, что внутри. Может, это и было к лучшему? Так ее кабаре, или что бы это ни было, могло сохранять иллюзию загадочности, чтобы о нем говорило все больше и больше людей. Кандидатуру Сирши утвердили — спасибо Антонио. Она ступила на крыльцо. Перед ней распахнулась дверь.