Эпилог. О начале очередной «смертной» жизни

Блейн Рэйберн умер. На дворе был тысяча девятьсот девяносто восьмой — он и так прожил семьдесят три года, куда уже больше? Блейн был достойным человеком, отличным отцом и мужем, вел чудесный бизнес и, пока еще мог ходить и не нуждался в очках, служил в ИРА. Но Сирше от этого не становилось легче. Ей уже было сто пять, сука, лет, а она все так же выглядела, как молоденькая студентка, которая что-то забыла на похоронах неизвестного ей старого человека и чисто шутки ради решила осквернить его память, притворившись его женой. Ее дочери было тридцать восемь. Мартина уже выглядела старше своей матери, и теперь, когда ее лицо побледнело и осунулось от скорби, уже было и не разглядеть, чье время существования уже перевалило за век. Почти все их старые друзья были мертвы. Дуглас подорвался на собственной бомбе еще тогда, когда Блейну не было и шестидесяти; его жена умерла от рака. Нолан, тоже уже достаточно староват, лежал в больнице на ИВЛ и все никак не мог побороть легочную недостаточность из-за пневмонии. Остались только Шон и Ирэн — парень Нолана и девочка-подросток… Которая уже давно выросла. Нет, не сейчас, только не сейчас. Начнем сначала. Остались только Шон и Ирэн — парень Нолана и девочка-подросток, которую Сирша когда-то спасла, взорвав бордель, в который ее забрали против воли. Они стояли на кладбище, плакали… Мартина вообще отвернулась, вытирая глаза. А Сирша все стояла, как дура, и смотрела на эту чертову свежую могилу. Это были не похороны, нет — они вообще-то пришли на поминки, но рана на сердце Сирши была такой же свежей, как и несколько недель назад. Ее солнце закатилось за скалистый утес; может, его дух вернулся в родную деревню и встретился там с Эйлин? Пусть даже так — мертвого мужа ревновать смысла нет. Может, с ней он найдет покой. А когда настанет черед Сирши? Ей было сто пять лет, а она, как наивная шестнадцатилетняя школьница, все еще отказывалась верить, что ответом было лишь одно слово — «никогда». Черт, ну почему в той бельгийской деревне, названия которой Рэйберн все никак не могла вспомнить, она помогла тому человеку снять трупы с дерева? Сирша была благодарна за жизнь, которая у нее была рядом с Блейном, но теперь, смотря на свежую могилу, жалела обо всем. Жалела о том, что тогда, в Италии, потащила Блейна за собой, будто игнорируя очевидный конец. Жалела о том, что согласилась выйти за него замуж, что устроила по знакомству в ИРА, что удочерила с ним ребенка… нет, она не имела права так думать. Мартина не виновата — как и сам Блейн. Во всем была лишь ее вина; ее и Альберта Нойманна. — Мама, — вдруг позвала ее Мартина. — Пойдем домой. Я не могу. Мне здесь плохо. — Да, дорогая. Сирша взяла Мартину за руку; черт, почему ее дочь выглядела так, как будто это она взяла свою маму из детского дома, а не наоборот? Когда-то совсем маленькая девочка, которая любила цепляться за ноги старых друзей своей мамы, выросла в совсем взрослую женщину. Мартина и ее парень, Дерек, не хотели жениться и заводить детей, но какая разница? Главное — они были счастливы. Из-за дерева на секунду показалась женщина: у нее были короткие светлые волосы и жгучий взгляд, а на ее груди красовались странные витиеватые символы алого цвета — татуировка. Что она здесь делает? Блейн точно никого подобного не знал, да и Сирша сама видела ее впервые… или нет? Рэйберн уже хотела подойти, спросить, в чем дело, но эта странная женщина исчезла так же быстро, как и появилась. Сирше нельзя было оставаться в Ирландии. По документам ей было пятьдесят шесть, и даже родство с Мартиной вызывало вопросы — почему дочь выглядела настолько старше своей матери? Ладно бы, выглядеть на один возраст, как подружки, но вот чтобы так… Нет, это слишком часто вызывало подозрения в государственных органах. Их бизнес процветал, особенно с тех пор, как Мартина закончила школу и начала помогать отцу. Она быстро училась, очень скоро сама начала придумывать свои дизайны… как-то раз Мартина обещала Блейну, что поедет в Париж и прославит их семью в мире моды. Сирша тогда не восприняла это всерьез, но что, если…? Франция была хорошим местом для переезда. Демоны знали о ее жизни только в двух ее временных отрезках: когда Сирша Салливан была германоцентричной молодой революционеркой, не говорящей ни слова по-французски, и когда она была Дейрдре О’Флаэрти, официанткой из Дома мадам Розетты, сгоревшего в ту роковую ночь вместе с его обладательницей. В Париже бы ее точно не стали искать — если за ней вообще велась хоть какая-то слежка, что было очень маловероятно, учитывая этот странный медальон, который ей когда-то подарил Джон. Сирша Рэйберн окинула (возможно, последним) взглядом могилу своего любимого мужа, вытерла слезы и отвезла дочь домой. Им нужно было поговорить, и серьезно — не тратя ни секунды на сантименты, Сирша спросила Мартину: — Ты все еще хочешь во Францию? — Да, — удивилась Мартина. — Почему ты вдруг решила об этом заговорить? Сирша выдохнула. Ну и как ей объяснить это все Мартине? Нужно было тщательно подбирать слова, чтобы ее собственная дочь не подумала, что Сирша хочет от нее отказаться. Она бы никогда не отказалась от собственного ребенка, нет — горький опыт Бруно слишком многому ее научил. Мартина знала это, конечно: ни Сирша, ни Блейн не давали повода в этом усомниться. Но вот сейчас? — А потому, что никто уже не верит, что мне пятьдесят шесть. Ты ведь знаешь, Мартина, бессмертная жизнь такова… Я не хочу тебя терять. Я сменю имя, и мы вместе переедем в Париж. — И что это изменит? — вздохнула Мартина. — Все равно никто не будет верить, что я твоя дочь. Сирша тяжело вздохнула и обняла Мартину за плечи. Это было так тяжело — понимать, что твой собственный ребенок выглядел на семнадцать лет старше тебя самой! Мартина, кажется, чувствовала себя еще хуже. Ее матери придется однажды соврать, что не было у нее никогда никакой дочери, родившейся в тысяча девятьсот семидесятом — потому что настанет тот день, когда она сама «родится» в каком-нибудь две тысячи седьмом. А какой ребенок хочет чувствовать себя ничьим? — Зато мы с тобой знаем правду. И поверь, сколько бы времени не прошло, даже когда ты будешь совсем старенькой, для меня ты навсегда останешься моей малышкой. — Иди ты, — всхлипнула Мартина, вытирая слезы. — Прости, мам. Я просто уже не могу. Сначала папа умер, теперь вот это… Сирша все понимала и не злилась. Зачем? Мартина имела право послать ее прямо к чертям в ад, где ей, кажется, было самое место. Но она этого не сделала, и видимо, ситуация не была уже такой безнадежной. Теперь они обе могли начать новую жизнь вдали от осколков старой, которые слишком уж прочно въелись в их души, пытаясь разорвать их обеих на части. — Я люблю тебя. Что бы ни случилось. — Папа бы сказал то же самое. Сирша и Мартина неохотно продали дом и магазинчик в нем каким-то совершенно чужим им людям. Вроде бы они даже и не шили одежду. Но какая разница? Семья Рэйберн (вернее то, что от нее осталось) собрала все деньги, вещи и уехала в Париж искать то, что уже потеряла вместе с последним вздохом Блейна. Мартина открыла в Париже бутик, который так и назывался — Рэйберн. Сирша, хоть и не желала отказываться от фамилии любимого мужа, скрипя зубами, сменила имя на Мари Буше (понимая, что однажды ей придется сменить его снова), дату рождения на 20.02.1977… Оставшиеся деньги они с Мартиной разделили поровну, и обе смогли позволить себе небольшие квартиры. Ирэн и Шон не знали, куда писать письма. Сирша формально вышла на пенсию в ПИРА, чтобы не сбегать, как в прошлый раз, но с ее уходом их штаб потерял важного союзника. Рэйберн была важна, слишком нужна… ПИРА, правда, не могла удерживать ее силой — хотя бы из уважения к ней и ее почившему начальнику. И Ирэн, и Шон попытались вернуть ее, убедить снова приехать в Ирландию, но какой в этом был смысл, если ее дом теперь принадлежал другим людям, а она сама жила неизвестно где, не оставив и адреса? Сирша устраивалась на все новые и новые работы, надеясь найти то, что нравится и приносит денег — ничто не могло затмить службу в ПИРА, но пути назад уже не было. Рэйберн (точнее Буше) все копила, копила и копила, затем уехала в Грецию на пару лет, сменив имя — потом решила посетить Израиль, и вернулась в Париж только в две тысячи девятнадцатом, сменив имя на Одри Флеминг. Мартина все еще была жива — они общались каждый день, несмотря на расстояние; звонить было дорого, но Сирша все равно раз за разом набирала хорошо известный ей номер. Ей было сорок девять лет, но Мартина все еще выглядела очень хорошо и даже молодо для своих лет. Сирша аккуратно обняла ее при встрече, поцеловала в лоб, как постоянно делала, когда та была совсем малышкой… — Наконец-то ты снова со мной, мама. — А ты думала? Все-таки, может… новая жизнь не была такой уж плохой? Пустой, конечно, иногда невыносимой — все из-за отсутствия Блейна. Но точно не безнадежной.