Успешная адаптация новичка: правило первое и второе

Плати по долгам — учебным и личным — как можно скорее. Это позволит обзавестись репутацией надежного и ответственного человека.

· ⊹✧⊹ ·

Металлический неприветливый лязг никак не вязался с запахом еды и разной громкости переговорами в белых стенах местной столовой. Но голод делал молодых людей раздражительными, а их движения — рваными и нетерпеливыми. В левом углу оконного ряда набившие животы студенты от скуки бросались друг в друга окислившимися огрызками и сплеванными в ладонь косточками. У самого выхода новоиспеченный первокурсник, пытающийся протащить банановое молоко в класс, с недовольным бормотанием вытирал пахучей тряпкой плоды собственной неуклюжести.  Солнце пекло затылок до едва видных белеющих пятен перед глазами, голову отдаленно кружило. Холодные прутья панели под правой ладонью немного отрезвляют, но Минхо все равно решает оглядеться. Впереди еще три студента, позади, по ощущениям, все собравшиеся разом факультеты. Надежнее вжимая поднос в живот, он старательно топил шею в плечах, чтобы чужая тень скрыла его от угрозы удара в своих объятиях. — Эй, я тоже хотел взять жареные огурцы! — кто-то в очереди возмущается уведенному из-под носа салату, и тут Минхо наконец вспоминает, что столовые в госучреждениях — это поле для боя не на жизнь, а насмерть. — Сейчас принесут еще, не создавайте лишнего шума! Беглый взгляд по выстроенным рядом витринам откладывает в голове только набор цветов и смазанных запахов, желудок на них совсем глухо урчит, скорее бунтует. Что же, из всей еды на этой полной изобилия планете, единственным, что Минхо готов был есть даже на грани смерти, были персики. Он щурится, вертится, ищет перед носом такой заветный силуэт. В голове яснеет, когда нежный пушок мелькает в двух шагах от него. Последний. Через вечность очередь движется вперед, Минхо прошаркивает оставшиеся метры ватными ногами, сглатывая в предвкушении. Работница за стойкой накладывает невысокой девушке карамелизированные бананы, следом за этим на поднос какого-то костлявого паренька летит крупного калибра виноград. Наконец, установив зрительный контакт со своим спасителем, Минхо растягивает губы в тусклой улыбке, собираясь приветливо сказать заветные слова. — Персик, пожалуйста. — Будьте добры, персик. Сначала ему кажется, что поплывшая голова задвоила собственный голос, спустя секунду разум догоняет отличность слов. Он оборачивается, хмурится незнакомцу в лицо.  В обвешенной браслетами руке ловил лучи, переливаясь бархатным теплом, средних размеров запримеченный плод. — Прости, студент Бан попросил раньше. Сможешь ухватить на завтрашнем обеде… — блондинистые волосы в пучке, укрытом сеткой, внезапно отсветили мерзейшей желтизной. Или Минхо так казалось из-за упущенной возможности запихнуть в себя хоть что-то, кроме выпитого по дороге из съемной квартиры холодного американо. — А ты новенький? Не помню тебя. — Да. Студент Ли, — последние надежды расплывались прямо перед ним насмешливым туманом. — Может, есть персиковый сок? — Только желе. — М-м… — Минхо, несмотря на трепетную любовь к пудингам, ненавидел фруктовое желе с того самого момента, как впервые попробовал его в детском саду, но едкое желание отхватить себе свой кусочек в этой отчаянной борьбе за еду отстукивал пульсацией в висках. — Давайте желе. И воду. В матовом отливе металла его скромный обед смотрелся жалко. Со столика слева, снижаясь тональностью, вдруг послышались первые в его сторону шепотки. Не прошло и часа. — Желе и вода? Он худеет? — Бедняга… Хотя, знаете, в бедрах ему бы скинуть не помешало… Минхо тихо посмеивается, думая только о том, как же славно наконец уйти с пути злостных солнечных лучей.  — Эй, Минхо-хен! — у столба в самом темном углу столовой кто-то вдруг яро машет рукой. Еще мутные глаза промаргивают остаточную дурь, сразу признавая в пухлых щеках и сидящем рядом взгляде мудрого старца друзей со времен средней школы.  Минхо всегда был тем самым учеником, который задерживался в классе максимум на год, прежде чем куда-то вдруг исчезнуть. Работа отца не щадила никого из их семьи в три человека, частые переезды стали неотъемлемой частью их жизни, и в какой-то момент даже превратились в норму. Это одновременно было проблемой и нет. Главным минусом, пожалуй, оставался тот факт, что из друзей Минхо мог похвастаться только своими гаджетами и присоединившимися к ним чуть позже Джисоном с Сынмином. И вот, сквозь годы разлуки, они снова собрались в одной обители знаний, разве что факультеты оказались разными.  Поймав краем уха последние рецензии на самого себя, Минхо перебегает диагональ, измотанным телом плюхаясь в стул напротив. Желе в пластиковой упаковке отвратительно дрожало от столкновения подноса с твердой поверхностью. — Привет, — небольшие ладони тянут с плеч рюкзак, следом за ним сползает полупрозрачным хлопком легкая рубашка. — Ты опоздал на две пары, — Сынмин, не церемонясь, принимается сходу отчитывать. — Только перевелся и уже косяк. — Это из-за хозяина квартиры, он опоздал на выселение. Из-за него все нужные автобусы пропустил, — не удосуживаясь подарить друзьям хотя бы один заинтересованный взгляд, Минхо тянет из заднего кармана брюк телефон, сразу проверяя реакции на новую публикацию в своем блоге. Фотография собранного для сегодняшнего дня образа к полудню успела собрать больше сотни лайков и пятнадцать комментариев. Неплохо, значительно лучше, чем вчера. — Какой-то извращенец сравнил мой чокер на вчерашней селке с ошейником, мерзость. За-бло-ки-ро-вать.  Проползая локтями меж мисок с закусками, Джисон вытягивает шею, пытаясь заглянуть в чужой телефон. — Ты главное не рассказывай о блоге никому больше, — противясь оттаскивающей руке Сынмина, он не оставлял попытки рассмотреть детали фотографии. — Тут все злобные уебки, к тому же в основном технари. Не поймут они твоего творчества. — Да мне плевать. У меня шесть школ и один универ за плечами, все самое худшее я уже прошел. — Джисон, блять, ты сейчас опрокинешь на себя суп, сядь обратно, червяк, — за шкирку оттащенным котенком Джисон падает задом обратно. Сынмин на него пыхтит, разравнивает съехавшую с узких плеч футболку. — У тебя хороший настрой, хен, но Сонни очень даже прав. Здесь каждый угол забит компашками из детишек богатых родителей, которые едва ли набрали на вступительных двадцать баллов. По одиночке они безобидны, но стадом могут прикончить. — Минни, мне н-а-с-р-а-ть, — на последнем слове воздух, будто упираясь, проскальзывает не туда и схватывает глотку спазмом. Минхо откашливается, сквозь пелену подступивших слез ищет перед собой бутылку с водой. Сынмин, заботливо всучив спасение прямо в руку друга, наконец замечает содержимое его подноса, усмехаясь: — Это что за набор анорексички? — Да твою ж, — выдув едва ли не все содержимое, Минхо наскоро трет стекшую на подбородок каплю, вытирая ребро об темный хлопок на грудине. — И ты туда же? — Туда же? А, так предупреждение уже бесполезно… Успел стать жертвой местных соек-пересмешниц? — презрение в глазах Сынмина проглядывалось всегда, оставляло в покое на время разве что непутевого Джисона. Он осматривает столовую, закатывает радужку под веки, сталкиваясь с группкой ненавистных ему девиц. — Я же говорю, тут сплошь и рядом отвратительные создания. Привыкай, сплетницы в нашем универе дикие, обсасывают кости каждого, иногда даже свои собственные. — Так везде. Сменил столько городов, в каждом за спиной обсудят и осудят. Хотя, однажды у меня на неделю заложило уши. Лучшая неделя в моей жизни. — Ты главное не запаривайся. Я вот не обращаю внимания, — добив порцию до последней рисинки, Джисон возвращается в разговор, причмокивая соусом на губах. Сынмин откидывается на спинку, хватаясь за живот в притворном хохоте. — Ну насмешил, ха-ха. А кто слезы и сопли на мою грудь потом вечерами льет в общаге? — ЭТО БЫЛО ТОЛЬКО ТРИ РАЗА! За легким смехом над спором друзей Минхо не сразу замечает мелькнувшую перед ним руку. Плечи передергивает от резкого оха, глаза округляются удивлением. В недавно увиденной ладони покоился, аккуратно зажатый розовыми подушечками, тот самый упущенный персик.  Под перешептывание мыслей и внимание вдруг притихших студентов, взгляд ползет выше. Огибает громоздкие цепи на жилистом запястье, карабкается по развилкам вен к закатанному до середины предплечья рукаву, пока не встречается с лицом. Путанный солнцем образ, запечатленный в очереди, теперь собирался по штришку в четкую картинку. Тепло. Почти как в медово-мятной ванне, которую мама готовила ему в детстве, когда он заболевал.  Полупрозрачные чайные капли мелкой россыпью под усталыми глазами, пышность губ и блондинистых волос. Минхо как последний дурак про себя улыбается чужой легкости, но на деле, определенно к счастью, только щурит глаза. Не дожидаясь ответной реакции, представленный студентом Баном парень оставляет персик на столе, возвращаясь к своему возникшему из ниоткуда другу.  — Пойдем, Чанбин. Сморгнув странную блажь, Минхо провожает широту чужой спины, видит напоследок в повороте за дверью профиль с приличным выступом носа. — Океей, — Джисон переглядывается с Сынмином, надеясь найти у главного зубрилы университета какие-то ответы, но видит во всегда уверенных глазах только собственное отражение. — Я за три курса чего только не видел, но чтобы ТАКОЕ… — Да брось, сонбэним всегда добряком был, — изящные пальцы потешно оттягивают кончик крошечного носа, подхватывают щеку с родинкой чуть дальше губ. — Добряком с очевидными секретиками. Под очередную перепалку друзей Минхо задумчиво крутил в руке подарок, не решаясь попробовать на вкус то, что еще десять минут назад  так отчаянно желал. — Мы почти одновременно попросили последний на витрине персик, но студент Бан был быстрее, — он зачем-то разъясняет ситуацию, гладит пушок на оранжево-розовых переливах кожицы, полностью сбитый с толку. — Это так странно. Зачем он сначала взял его, а потом отдал мне? — Я же говорю, — Джисон вдруг крутит у виска и безумно улыбается. — Очевидные секретики. Странный тип. Его знают все и одновременно не знает никто.  По стенам после минутного переполоха снова поднимался нарастающий в голове гам чужих голосов, в желудке от голода начинало жечь. — И что общеизвестного на него есть? — Минхо звонко надкусывает край, облизывая сок с губ. — Дай подумать, — бесцеремонно стащив из чужого подноса упаковку персикового желе, Джисон зубами расправляется с запаянной верхушкой, выплевывая цветастую фольгу туда, куда укажет путь гравитация . — Бан Чан. Четвертый курс, промышленный менеджмент инвестиционно-строительного бизнеса. Натурал, в универе было две девушки, расходились мирно, без скандалов. До второго курса ходил обычным рядовым корейцем, но в третий вернулся вдруг озолотившимся, хотя жить продолжил в общаге. У его отца какое-то дело резко пошло в гору, но подробностей ноль, даже Гугл не помогает. — Понял, хен? — под чавкающие звуки и нотки химозных ароматизаторов справа Сынмин щелкал пальцами прямо перед лицом Минхо. — На-ту-рал. Так что матримониальную губу свою закатай обратно, я видел, как ты залип на него. — Матри… что? — рот подхватывает скользнувшую по запястью кисло-сладкую струйку. — Тц, он просто неплох лицом, вот и все. — Хм… интересная замена для «я хочу родить от него двойню». — Напомню, что ты сейчас разговариваешь с девственником. Джисон давится желе, повлажневшими глазами таращась то на одного друга, то на другого: — Хен, но тот случай… — Эй, — пригрозивший палец виснет в воздухе. Минхо прожигает младшего взглядом, пока не убеждается в том, что его губы сомкнулись достаточно плотно, чтобы не сболтнуть лишнего. — Я был глупым, пьяным и никто тогда даже не кончил. И моей задницы все еще никто не касался. — А НУ ЗАТКНУЛИСЬ! — повышенный тон Сынмина с его все еще невозмутимым лицом смотрелись комично. Он мгновение молчит, шумно дышит. — Как так выходит, что любой ваш разговор рано или поздно превращается в обсуждение того, кто, кому и в какое место дал?

· ⊹✧⊹ ·

Полуденный зной нагревал машину, раскаленный воздух салона забивался в легкие песком дробленного стекла и совсем отдаленно запахом натуральной, но покрашенной кожи. Весна в этом году расцвела раньше срока, новости пестрили репортажами о нескончаемых солнечных ударах и случаях с обезвоживанием. Для Чана, всем своим существом обожающего осень, правящие улицей двадцать восемь градусов Цельсия, были самой настоящей катастрофой. С облегчением выдохнув на ползущие из кондиционера прохладные струйки воздуха, он захлопывает бардачок и откидывается в скрипящее под весом человеческого тела кресло. — Что это за представление было? — Чанбин пристегивается, немного регулирует водительское сидение. — В столовой? Чан хохочет себе в кулак, прикусывает указательный палец. — У меня сегодня игривое настроение, — кокетливо подмигнув, тут же снова срывается в смех.  — Тц, клоун. — Да ладно тебе, уже и повеселиться нельзя. Просто… парень хотел персик, но я успел раньше него. А он, знаешь, нет бы нормальной еды взять — попросил только воду с желе и ушел поникший. Мне от этого персика все равно ни горячо, ни холодно, вот и отдал. С легкой руки Чанбина недавнее воспоминание проползает под сетчатку, преграждая вид на университетскую парковку. У студента Ли были грустные плечи, неуверенная стойка и такая же горбинка на носу. А еще, у него были друзья, которых Чан заочно знал.  На капот с лязгом когтей по корпусу приземляется подозрительно белый голубь. Чанбин резко газует, чтобы спугнуть наглую птицу, но та только подпрыгивает на месте и в любопытстве гнет шею. — Курлык, ну давай, свали! — громкие гудки тоже ничем не помогают и, приложившись о руль лбом, Чанбин выпрямляется ровной осанкой, стреляя на обратную сторону стекла колким недовольством через прищур. — Хорошо.. только попробуй сдохнуть на моей тачке. Гул мотора наполняет пространство, вибрирует в позвонках, поднимаясь. Чан, с появлением пернатого пассажира повеселевший еще больше, сразу лезет к сенсорной панели ладонями. — Ты сегодня действительно в хорошем настроении, — вырулив с парковки, Чанбин ровно одно мгновение сканирует друга взглядом, выстукивает на коже неброский бит зазвучавшей песни. — Особенно, если сравнивать с предыдущей неделей. Мне стоит переживать из-за таких резких перемен? — Пере-мен? — колено отчего-то заходилось нервной тряской. — Чего? — Ну, не знаю… Наркотики, например? Звонкий шлепок перекрывает громкостью читку рэпа. Чан хмурит брови так сильно, что мимика прорезается морщинами даже на носу. — С ума сошел?! — еще один удар приходится на плечо, третий — на крытое джинсой бедро. — С учебой приходит жизнь в общаге, всего-то. — Вот оно что. Отец снова стал не выносим? — Мягко сказано. Тошно дома находиться. На несколько мгновений в салоне воцаряется тишина. Даже голубь, до этого настырно притворяющийся статуей, почувствовав напряжение, решает наконец улететь. Чан уже забыл, какого это — проводить время с отцом не вынуждено, по собственному желанию. Истончающая нервы вина, воздух, тяжелой густотой оседающий в ребрах. Невыносимое испытание каждый раз. Деньги портят людей, эта типичность — вовсе не что-то новое или шокирующее. И когда-то самый родной Чану человек служил этому стереотипу прямым доказательством и физическим воплощением. — Сам же знаешь, двери моей квартиры всегда открыты для тебя, хен, — сочувственные нотки в голосе друга только раздражают. Чан на снисходительность Чанбина фырчит, отвернувшись к окну глаза закатывает. — Забесплатно не пойду, а работа плодов пока не дает. Да и не нужно мне это, с момента поступления живу в общаге, мне не привыкать, — Но сложенные ладони все равно заковываются в тиски бедер, чтобы не выдать волнение дергами пальцев. — А этому все равно дела до меня нет. — Ха, я не готов брать с тебя деньги, а ты не готов жить бесплатно. Кажется, бизнеса нам вместе не построить с такими разногласиями. Белое оперение смазанной картинкой мелькает перед глазами, пока не вырастает у горизонта длиной небольшого размера крыла. Чанбин от неожиданности вздрагивает, до скрипа стискивает руль. — Просто найдем дело, в котором сойдемся мнениями, — Чан на секундное возвращение голубя только беспечно жмет плечами, пока вдруг не разрезает воздух охом. — Неужто нас посетил голубь мира, м? От абсурда высказанного предположения хотелось зайтись истерикой. Чанбин, опешив, отвлекается от дороги и бросается в Чана неясной переглядкой, снисходительно пропуская вперед лезущий сбоку автомобиль. — Хорошо, теперь есть еще один аргумент в пользу решения не устраивать с тобой общее дело, — глаза возвращаются к дороге, замечают впереди пешеходный переход и прикидывают дальнейший расклад их пути. — Какой же? — Ты видишь в обыкновенном голубе какой-то сакральный смысл, хен. — В белом голубе, Бин, в б-е-л-о-м. Машина плавно тормозит у края зебры. Оставив попытки понять Чана, Чанбин вжимает голову в плечи, пытаясь разглядеть на светофоре отчет времени. Шестьдесят секунд для узкой дороги — бред, да и только.  Резво скачущий на другую сторону школьник с громадным рюкзаком наперевес, убитая новой рутиной мать новорожденной двойни, визжащей из коляски так, что слышно даже в салоне. Провожая их спины взглядом под мелодичное мычание друга, Чанбин едва не упускает из вида его. — Вот же срань небесная… Ровный блонд ниспадал на плечи внешним завитком, у ушей путался в хитрых формах серебряных серег. Кожа оттенка латте, припыленного корицей, сияла в лучах, несомненно притянутых своим совершенством. Чанбин будто впервые познал красоту, в измятом белом льне на узеньких плечах смог рассмотреть искусство. Шумно сглотнув вставший поперек глотки ком, он едва не теряет момент, когда для водителей наконец загорается зеленый. На смену голубю мира ему, кажется, явился настоящий ангел. — Я с ним переписываюсь уже месяцев девять, — Чанбин начинает рассказ, будто в пустоту. Смотрит строго прямо, даже мельком не снисходит вниманием на абсолютно несведущего Чана. — Наткнулся в сети, он вроде популярный фэшн-блогер. Зацепил внешностью, я написал, без надежд вообще, а он почти сразу ответил. Имя красивое — Феликс. Не ожидал его вот так встретить, с ума сойти. — Ты про кого вообще? — помотав головой от чудаковатости, напавшей на младшего, Чан движением пальца делает музыку тише, предвкушая восхитительного содержания разговор. — Парень, переходящий пешеходный переход последним. Феликс. — Я не очень-то внимательно разглядывал людей. Мысленно махнув на друга всеми возможными конечностями, Чанбин решает замолчать. Строит перед глазами увиденный минутой ранее совершенный облик, придумывает, какими хвалебными словами он обсыпет парня в личной переписке по прибытию домой. Странный денек, определенно.

· ⊹✧⊹ ·

Вынутая из пожарной сигнализации батарейка летит в самый дальний ящик, глухо стукаясь о заднюю стенку. Ехидная улыбка сама собой лезет на лицо. За первый день в новом месте не удалось завести ни одного нового знакомства. Не то чтобы Минхо стремился к этому, скорее просто любопытствовал, гадал. Его социальная активность устраивала его на все возможные проценты, а недостаток сполна нивелировал собственный блог. В конце концов, у него в телефоне был всегда готовый ответить Феликс — его кумир, пример для подражания и главный вдохновитель. Их дружба складывалась по кирпичику, впервые Минхо так отчаянно к кому-то тянулся. Всегда безупречный, хлопково-мягкий и чистый Феликс в голове иногда даже сравнивался с небесным мессией, снизошедшим на порочных людей своей невинностью. Они начинали с коротких перемолвок под фотографиями блондина, со временем гладко, будто совершенно предсказуемо и неизбежно встретились в личной переписке. По букве, слову, Минхо узнавал о Феликсе все больше; о трудностях публичной жизни, о сложностях личных передряг и о том, что в сущности своей, его идеал вообще-то был отнюдь неидеален. Впрочем, как и все люди на нашей планете. Отбросив зажигалку на кровать, Минхо от души затягивается, пускает никотин по легким. На экране телефона устанавливали связь, попеременно загораясь, три небольшие точки. — Привет, — веснушки загораются по одной. Сначала на носу, затем — теплыми пятнами на скулах. — Уже заселился, хен? Выдохнув облако, Минхо плюхается в койку, утопая в излишне мягкой на его вкус подушке. — Привет, — свесив руку с сигаретой за бортиком, старший вертит телефон, обозревая комнату. — Думаю, по интерьерчику все и так ясно. — Да, выглядит так себе. Может, у них можно выпросить разрешение на ремонт? — Уже выпросил, — со второй затяжкой Минхо прикрывает глаза от хлынувшей в тело слабости. — Сказали, мол, любой каприз за ваши деньги. Могу хоть стены сносить, но мне на это ни воны не выделят. Феликс на том конце коротко смеется и перебегает дорогу мелкими переступами. Оглядывается куда-то вбок. Минхо любил подобные моменты их мимолетного молчания. Когда чужое лицо на экране живо рассматривало мир, будто впервые. Красивое, плавное движение аккуратных черт, собирающееся пикселями перед глазами. Теперь, когда спустя много лет Минхо вернулся в Сеул, на горизонте рассветал шанс наконец встретиться в жизни. — У меня для тебя сюрприз, хен, — друг возвращает зрительный контакт, тепло улыбаясь, сощуривая большие ясные глаза. — Не буду вдаваться в подробности, но скажу, что жить одному в комнате тебе осталось недолго. Губы-бантики не смыкаются, будто хотят вымолвить что-то еще, но так и не осмеливаются. Застывают в немоте, сверкая на солнце персиковым блеском. А глаза тоскуют, просят о помощи, но какой — за завесой ресниц совсем не ясно. Хотел бы он понять. Минхо не успевает сказать и слова, Феликс сбрасывает звонок без прощания и объяснений, напоследок громко вздохнув. Вопросы повисают в воздухе назойливым жужжанием, искореняя все чувства, даже тлеющая в руке сигарета вдруг становится безразличной. — ДА ПОШЕЛ ТЫ, КАК ТЫ СМЕЕШЬ ГОВОРИТЬ МНЕ ТАКОЕ?! Глухой крик из-за стены сплетает нити мыслей обратно в единую. Минхо подскакивает на кровати, швыряя сигарету в кружку недопитого травяного чая на тумбе.  — ПЛЕВАТЬ Я ХОТЕЛ, КЕМ ТЫ МНЕ ПРИХОДИШЬСЯ! Колени прокатываются по голому матрасу второго спального места, любопытство обостряет слух. Как назло, звуки по ту сторону вмиг стихают, оставляя детали чужого недовольства покоиться под крылом тайны. Указательный палец стучит по губам под аккомпанемент раздумий. Школьные хулиганы и даже задиристые подколы в свой адрес — это одно, но агрессивный сосед в общежитии — совершенно иной уровень опасности. Они обязательно столкнутся волей судьбы или ее иронией, и в это мгновение Минхо не хотел бы, как любил выражаться Джисон, «получить в еблет». Планов завязывается сразу два: расспросить о парне за стеной других жителей его этажа, либо познакомиться с ним лично. Последний вариант почти сразу в списке гипотетически безопасных решений опускается на вторую строку. — Ладно, Ли Минхо, засовываем свою трусость куда подальше и идем социализироваться, потому что вероятность однажды разбить нос о кулак соседа, как по мне, идея ноль из десяти. Затянув бант на пижамных штанах потуже, Минхо запрыгивает в мягкие тапочки и отворяет дверь. Вдоль коридора плавал запах чего-то съедобного, студенты-совы только-только собирались ужинать, вклиниваясь фразочками в бурление воды. Под тихий гам из-за приоткрытой двери общей кухни Минхо делает шаги к соседней комнате, пустым взглядом рассматривая грустно съехавшую вбок девятку. За дверью кто-то нервно копошился. — Здравствуйте, не могли бы вы разбираться с тяжбами жизни чуть тише и менее агрессивно, потому что у меня боязнь громких звуков и не самый крепкий сон? — глупый бубнеж себе под нос немного сглаживает подступившую тревогу. — Здравствуйте, а как вам живется с этим бестактным ублюдком под боком? Что-что? «Прекрасно»? Научите меня так же? Секунда, Две. По ту сторону, будто расслышав шепот, стихли. Минхо от нехорошего предчувствия вдруг скукоживается на месте до едва подающей признаки жизни креветки и уже думает совсем несмело сбежать. — Б-блин, — дверь распахивается перед лицом, почти припечатывая острый кончик носа углом среза, толкает воздух, сдувая отросшую челку с напряженного лба. — Эм… — Минхо признает грустные уголки глаз, широкую галочку над полными губами, и вмиг все тело окунается в пекло стыда и неловкости. Супер. Ты выставил себя полным идиотом в первый же день. И, несмотря на то, что мнение других, по большому счету, Минхо никогда не волновало, сейчас он был бы не прочь оказаться закатанным в ближайшую асфальтированную дорожку. — Чем-то могу помочь? — в голосе студента Бана остаточная злость мелькала влажной хрипотцой в слогах и неглубоком заломе меж бровей. В голове всплывали слова Сынмина о том, что человек перед ним, вообще-то, самый настоящий добряк. И — да, к другу у Минхо всегда было много вопросов, большая часть из которых напоминала самые настоящие претензии, но его первоклассные способности к анализу чужих личностей он под сомнения никогда не ставил.  Однако… — Да, можешь. Завались. Если еще раз услышу твои крики в такое время — пожалуюсь на тебя заведующему общаги. Чужим лицом медленно, но верно завладевало недоумение. Воспользовавшись этой заминкой, Минхо юркой змеей отполз назад, тут же скрываясь в своей комнате. Кажется, первый день в новом университете явно пошел не по плану.

· ⊹✧⊹ ·

Съемочная площадка кишила людьми.  Группка световиков, заполонивших угол с оборудованием, почти дралась за право выбрать верный гелевый фильтр. За ними, размахивая тоновыми набросками, крикливо возмущался их сумасбродству креативный продюсер. Остальных — не разобрать. Безымянные и безликие для Феликса люди сновали вдоль и поперек, добавляя лишнего шума обыкновенной по своей значимости фотосессии. Шуршание листов, стук штативов, цоканье высоких глянцевых шпилек. — Эту студию в черный список, — дотушевывая за неумелым визажистом тени в складке века, Феликс попивал удачно сунутый под нос апельсиновый сок через стеклянную трубочку. — Сегодня потерплю, но еще раз этот балаган переживать отказываюсь.  — Жаль. Фотограф, говорят, настоящий гений, — Ян Чонин — верный менеджер со времен первой набранной тысячи подписчиков — деловито покачивал ногой в крупных увесистых кедах, листая заметки своего смартфона, в поисках нужной. — Но сам виноват. И к чему нужно было так настаивать на собственной команде? У нас ребята проверенные, знающие свое дело, а не как эти.. даже слово подобрать не могу. — Да что тут думать. Долбоебы они все. Чонин воровато оглядывается, опасаясь наличия свидетелей таких неприличных для нежных ушей интернет-пользователей слов, на которые Феликс, по их важному и единственно верному мнению, совсем не имел никаких прав. — Да. Долбоебы. Придирчиво оглянув плоды собственной работы, Феликс с раздражением выдыхает, отмечая отсутствие на лице наглухо замазанных веснушек.  — Я ведь трижды сказал ему выбрать тон с легким покрытием, — ватный диск прижимается к горлышку мицелярной воды, пропитываясь. Проходится под глазами и на выступе переносицы, освобождая раздраженную трением кожу в мелкую крапинку. — Как же мне не хватает Лили…  — Да, она красит тебя просто отпадно, — Чонин буднично открывает расписание, сверяясь с тем, что отложилось у него в памяти. — Можем поработать с ней на.. следующей неделе. Во вторник. В ответ незамедлительное отрицание махом свежей залаченной прически. — В этот день у меня переезд, так что не выйдет. — Переезд? — от внезапности услышанных слов, Чонин подскакивает на ноги, с хлопком отрывая руку от гримерного стола. Феликс, будто совсем не удивляясь реакции менеджера, продолжал подправлять макияж. — А мне когда собирался сообщить?  — По факту собирался. Но раз уж выпал случай, то.. вот. Теперь ты знаешь.  — Куда, зачем, есть ли дельная охрана?  — А вот в детали вдаваться не буду. Все узнаешь из статей, которые обязательно польются. Рядом почти что закипали, раздуваясь кислотным паром.  — Хватит! Что за безответственность внезапная? — злобный шепот обжигал висок. Его окружили руками, заслонили телом. — Не первый раз такое. Знаешь же, что в интернете одна ошибка — это ебаная катастрофа. — Никакой ошибки не будет!  — отъехав на добрый метр, Феликс стреляет редким злобным взглядом через светло-зеленые линзы. — Я уже не твой друган из средней школы, опомнись. — В тебе какой-то демон сидит, Ликс. Не знаю, что за хрень, но иногда тебя как будто подменяют.  Так тонко подмечено, что отрицание обернулось бы настоящим кощунством. Отражение на эту мысль в зеркале недобро усмехнулось, криво распяливая измазанный жидким стеклом рот. Приближались чьи-то шаги. — Все готово, можно располагаться и начинать, — молоденькая ассистентка фотографа, поправив очки, нервно хихикнула и кивнула в сторону готовой к работе локации. Бейдж на ее шее качнулся и развернулся изнанкой. Феликс тут же изменился лицом, светло и, казалось, совершенно искренне улыбнулся. Чонин его вмиг сменившегося настроя совсем не разделял. Сраный псих.

· ⊹✧⊹ ·

По лицу Сынмина сложно было распознать его эмоции, а мысли — тем более. В пределах стен он больше походил на очередной предмет интерьера, на улице напоминал фонарный столб; сравнивался с чем угодно, но уж точно не с объектом, подходящим для социального взаимодействия. Но безмолвный Сынмин — лишь половина загадки, вторая — говорящий.  Несуразицы, нескончаемый поток сарказма и заумные факты через слово. О, из конфликтов он всегда выходил победителем, оставляя собеседника с чувством абсолютной ничтожности и отчаяния. Джисон часто тешил себя мыслями о том, что он в этом мире был одним из избранных, человеком, открывшим для себя Сынмина на тот максимум, на который он был способен физически и морально. Но в моменты, когда тот утыкался в экран своего телефона, мягко улыбаясь увиденному, это ощущение упархивало прочь, гадко помахав напоследок платочком. Изящные длинные пальцы быстро печатали кому-то сообщение, иногда отстукивая по силиконовому чехлу ногтями. В полутьме яркость дисплея отлично подсвечивала каждую мелькнувшую улыбку на умытом пятнадцать минут назад лице. Джисон в прищуре нарочито громко вздыхает, привставая в кровати. — Когда ты познакомишь меня с ней? — подмяв подушку под себя и уткнувшись в нее подбородком, Джисон выжидающе смотрит на друга. Машет голыми ногами от кипящих мыслей в голове. — С кем? — Сынмин отвечает, нисколько не отвлекаясь от своего занятия. Усмехается чему-то перед глазами. — Со своей девушкой. По морщинке на лице друга вырисовывается странная гримаса. Сынмин отбрасывает телефон, тащит за края наволочку, и тело Джисона на рефлексе съеживается в готовности к прыжку или вынужденному побегу. — Сколько раз я говорил тебе, что у меня нет никакой девушки? — подушка заносится над головой, взгляд звереет. Обычно такой спокойный, но легко разгорающийся рядом с взбалмошным пухлощеким соседом по комнате. — Называй точную цифру, иначе я удушу тебя. Смерть не из приятных, поверь. В голове перебираются все отложившиеся в памяти разы.  Один, два, три, четыре, пять… Стоп. А точно ли был пятый? Поняв, что мозг с угрозой подушки ему справиться не поможет, Джисон осторожно движется к краю кровати, искренне веря, что впритык смотрящий на него Сынмин этого не заметит. Но он замечал, гулял взглядом по напряженному телу, определяя цель. — Минни… — Почти двадцать три года уже Минни. Точная цифра, давай. — Если скажу — ты убьешь меня! — до двери меньше минуты, но Сынмин — человек быстрый, по скорости рефлексов его обгонял разве что Минхо, и даже этот факт давно не проверялся на подлинность. — Поэтому я не скажу. Кровать скрипуче скулит изношенными пружинами от каждого выверенного движения. Грациозно, черной пантерой Сынмин ступает босыми ногами вдоль махрового ковра, бесшумно крадется к вжимающемуся в угол другу.  — М-Минни, ты же мой самый лучший друг… У Джисона перед глазами пролетает все: улыбчивое лицо матери, первый поход в аквапарк, полученный в средней школе фингал и спасший его от обидчиков хиленький зубрила. Кто же знал, что именно эта закономерность приведет к смерти. Тонкие пальцы заползают везде, достают до ребер, пробираются через ворот даже к ключицам. Он в знакомых руках ужом извивается, старается вернуться на живот, но Сынмин всегда был на удивление тяжелым, он прижимает обратно, седлает бедра своими. — ПХА-ХАХА! — Джисону плохо-хорошо, щекотно так, что голова кругом, а живот спазмит и надрывает. Неяркий пресс и узкую талию терзают больше всего. Сынмин нещаден, он воздуха глотнуть ни на секунду не дает, глазами ловит искорки веселья во влаге объявившийся слез.  — НУ СТ-ТОЙ, АХАХА, — совсем забывшись в смехе, Джисон подпрыгивает на кровати, в дезориентации чувств сильно гнется спиной. Все останавливается. Руки — простым теплом поверх разгоряченной кожи. Лежат, едва пульсируя в подушечках. У Сынмина на лице снова неясность, укрытая за маской откровенность.  — Нет у меня девушки. Запомни, балбес. Джисон уподобляется услышанному обзывательству и глупо пялится в сжатый напряженный рот. Вскрыв плотный воздух их общей комнаты сбитым вдохом, Сынмин слезает с друга и в странной спешке почти бежит к двери. — Правильно говорят. Все заучки — безумцы.

· ⊹✧⊹ ·

Нежная прохлада неторопливо блуждала меж столов, омывая открытые щиколотки пока что немногочисленных посетителей последней весенней свежестью. Мирная тишина, тревожащаяся несколькими крайне голодными студентами где-то позади, понемногу баюкала бежавшего с предобеденной пары Минхо. Голова в ладонях, глаза слипаются негой. С минуты на минуту на этот островок спокойствия должны напасть неуправляемые и до животного голодные толпы. С первой влетевшей в столовую компанией Минхо прямит спину, хватает вдруг поднос перед собой, будто через страдания добытый приз. Но лучше перестраховаться. Не зря он сломя голову мчался вдоль скользких коридоров, рискуя собственным здоровьем.  Расплата обязательно должна свершиться сегодня. Минхо смотрит пристально, вглядываясь в лицо каждой мелькнувшей под проемом макушки. Робко прячет любопытство за плечом, когда встречает неприветливость в глазах. Но в сущности своей, когда находится тот самый, нужный, желание срастись с землей одолевает тело с головы до ног. Быстро подскочив с места, Минхо едва не забывает про цель. Возвращается обратно, судорожно пряча под отпаренный рукав бархатистую шкурку. Кто-то сзади его окликает, зовет к себе за стол, но впереди знакомая покатость плеч в такой же черной ткани, что днем ранее, тянула за собой. — Сонбэним! — выходит, пожалуй, громче, чем Минхо рассчитывал, но его стыд всегда был загадочным, подводил лишь иногда, и сейчас явно посапывал где-то внутри. Окликнутый парень оборачивается с лицом, едва ли отличающимся от увиденного вчерашним поздним вечером. Будто Минхо снова, как-то абсолютно загадочно вернулся в тот миг, вновь застав врасплох и самого себя, и соседа. — А, ты… студент Ли? — на губах до подозрительного ясная улыбка. Легкая, едва напоминающая снисхождение. — Я вроде больше не шумел, да и во сне обычно не разговариваю. Пара секунд молчания, чтобы собраться. Минхо почти не дышит, секунду чешет вдруг зудящий нос.  — Вот, — вокруг стихали голоса, звенело напряжением внимание. В ладони спелый яркий персик навеивал толпе чувство дежавю. — Это извинения и… плата.  Лицо Чана напрягается в попытке сдержать смех; не злостный — искренний, от чужого чудачества и собственного ступора. Он немного рассматривает миловидное лицо, цветастые кольца на коротких пальцах. Берет преподнесенный подарок правой рукой. — Плата? Какая еще плата? — любопытство дерет мысли, как вскользь услышанный, но зацепивший бит. — Ты поделился со мной вчера, я сегодня.  — Ага, и теперь мы квиты, м? Минхо кивает, едва различая слова в шепоте студентов за спиной. — Что эти двое устроили?.. — Кажется, Бан Чан решил завести новое знакомство. — А кто этот парень? Не видел его тут раньше… Чан, кажется, всех этих обсуждений вовсе не замечал, глядя на нового соседа по этажу, надкусывал мягкий сочащийся персик. — Давай. Ты ведь тоже их любишь, — за чередой несвязных мыслей в голове, Минхо не замечает поднесенную к лицу руку. Чужой след неровным краем блестел влажностью мякоти и слюны. В голове идеи отказать отчего-то нет, только странное нечто, витающее между ними.  Без задней мысли, младший для опоры хватает чужое запястье, впивается зубами в любимый фрукт. Кто-то сбоку зашелся хохотом, позади нараспев засвистели. — Спасибо, студент Ли. И приятно познакомиться. Наскоро растерев липкий сок по губам ладонью, новый знакомый в ответ тихо лепечет: — Минхо… — Хорошо. Минхо. За развернувшейся фигурой прежние гам и хаос возвращаются с двойной силой. Но Минхо это даже близко не заботит. Долг уплачен. Это самое главное.

Негласные или избранные лидеры в коллективе — это и плюс, и минус одновременно. Волей случая необходимость примкнуть к кому-то обязательно появится. Но помни, что для собственного блага важно выбирать с умом.

· ⊹✧⊹ ·

Минхо был тем самым милым ребенком, которого тискали все, кому не лень: родители, далекие родственники, даже случайные прохожие, мельком заметившие его в коляске на прогулке. И если ласку матери он всегда воспринимал спокойно, иногда даже сам выпрашивал тактильное внимание, то незнакомые руки на дух не переносил. Изменилась ли ситуация с возрастом? Определенно нет. Джисон проползает по флисовому пледу, в падении стискивая беззащитные и несведущие ни о чем плечи. Минхо стонет раненым зверем, пихает вслепую локтем чужой бок. Прилипчивость Джисона обычно была терпимой, но в моменты, когда того одолевала неведомая и совершенно непредсказуемая жажда внимания, они с Сынмином были готовы вешаться на чем угодно, что хоть немного напоминало веревку. — Отцепись, паразит! — визжание на весь парк, рваное дыхание пережатыми легкими. — Отпусти! — Нееет, — лепет Джисона — сладко растянутые буквы. Он восторженно выдыхает прильнувшему теплу, змеей обхватывает бедра. — Пока ты не расскажешь, с какого хера ты устроил легкую эротику с Бан Чаном посреди столовой, я тебя никуда не отпущу, хах. Минхо замирает, ломаясь чертами лица. Обсуждать личные дела с Джисоном — дело плевое, такое же привычное, как чистка зубов утром и перед сном, но это — именно такое определение и никакое другое — чувствовалось иначе. Может, потому что на деле ничего личного в произошедшем сегодняшним днем и не было? Странно, до чего же все странно. — Легкую эротику? — напряженные мысли забывают о теле. Минхо совсем расслабляется, обмякает разом, будто не он сейчас лежал на укрытом пледом газоне в обнимку с главным прилипалой планеты. — Да. Это ваше сексуальное совместное поедание персика. — Не было никакого «сексуального поедания», — раздражение вновь обрушивает на Минхо всю бренность чужих касаний. Один пих по узким ребрам, нервное дергание ног. — Говори, что хочешь, я останусь при своем мнении. — Тц, не ты ли говорил мне, что он натурал? Легкий ветер гонит раскаленный воздух под тень ветвистого дерева. Минхо на его прибытие недовольно морщит острый нос, ожидая ответ. Душным было все: пропитанная уличным жаром одежда, горячее дыхание на загривке и поднятая тема — тоже. — То, что он натурал, не имеет ничего общего с тем, что между вами воздух заискрился. Знаешь, не всех геев в фильмах и сериалах играют актеры-геи, но химию у них все равно выходит сыграть. Тут то же самое, хен. Чан просто сам по себе обладает секси-аурой. Минхо замолкает, перекатывая слова друга меж мыслей.  Чан не был эталоном мирской красоты, корейским уж тем более. Его внешность казалась приятной, мгновениями нежной. Черты лица его пышные, широкими мазками вылепленные, по-юному мягкие. Чан был привлекательным, его хотелось коснуться, разглядеть. По крайней мере, на таких мыслях ловил себя Минхо в разы случайных встреч в университетских коридорах и на лестничных пролетах. Но был ли Чан сексуальным?..  — И зачем мы вообще об этом разговариваем? Это бессмысленно, — глаза рассматривают облачные разводы в небесной лазури, бегут вдоль синего кобальта у горизонта мира. — Братан, все разговоры бессмысленны. И жизнь тоже. Это люди вечно стараются все вокруг раскрасить чем-то сакральным, — Джисон откидывается на плед, подставляя лицо теплым касаниям вечернего солнца. — Я вот живу ради кайфа. Только вот мир будто идет против этого кайфа и в моменты осознания меня  люто хуярит тревожка. Но главное — идти к цели, так ведь? Губы бантиком расцветают в нежной улыбке. Минхо любил такого наивного Джисона трепетно, до теплоты в груди при виде мягких щечек. — Все так. Иди к этому своему кайфу, несмотря ни на что. Вспоминалось их неловкое знакомство, восторг первого разговора в округлившихся глазах.  День был таким же солнечным, местами жарким. В распахнутых настежь окнах ветви взрослых грабов сплетались колыханием зелени и молчаливо позволяли юрким птицам нарушать их покой. Пожилой учитель робко представлял притихшим одноклассникам только-только переведшегося в их небольшую социальную группку мальчика. Очки на пол лица, едва заметный поклон, служащий приветом, а у Джисона внутри все уже восторгом пережимало. Он был не глуп, в невзрачной картинке разглядел такие редкие среди учеников электронные часы, брелок рюкзака с любимым аниме-персонажем. В нетерпеливых, горящих запалом глазах Сынмин, сидящий с непоседливым парнишкой рядом, тогда выудил незыблемое решение: заиметь новичка в друзья. Так оно и вышло. — Сеул все так же пахнет неоправданной суетой, будто я и не уезжал тогда никуда, — где-то за рядом пышных кустов оживленная дорога гудела возникшей на ровном месте пробкой. Минхо выдыхает, вспоминая теперь далекий покой побережий. — На удивление, в универе меня еще ничем не запрягли. — Сейчас, подожди… Не все еще узнали о твоем блоге. Вот увидят твои походы в приюты, сборы средств — тут же начнутся предложения соорудить что-то подобное в рамках наших стен. Кампус новый, нужно ведь пиарить его, чтобы можно было оправданно повысить стоимость обучения. «Ах, смотрите, мы помогаем приютам! Мы такие добренькие и заботливые, а теперь отвалите нам десять лямов вон за год обучения, будьте любезны». Блевать тянет. Минхо хохочет скорее устало, чем весело. Гребаный капитализм. Но он часто соглашался на идеи рукастых преподавателей. В одиночестве, рука об руку с быстро надоедающими развлечениями и занятиями по танцам два раза в неделю, Минхо часто ловил себя на скуке. Что он только не выдумывал, чтобы с ней бороться, но в конечном итоге именно навешанные на него школьными учителями активности стали его отдушиной. Он крутился в них, придумывал, сочинял. Стоял на общем собрании перед всей школой, выслушивая похвалу, в которой совсем не нуждался.  На деле, единственное, чего хотелось — это просто что-то и где-то, лишь бы не в молчаливых стенах своей комнаты, которая через год уже станет чужой. — Я рад, что удалось перевестись именно к вам, — редкая откровенность слетает с губ Минхо, разгораясь в дрожащих бликах чужих глаз. — Теперь я никуда не уеду. — Жаль, Сынмина нет рядом, чтобы это услышать. — Еще чего, я с мокрыми псинами подобным не делюсь. Джисон дарит смех небу над задранной головой. На деревьях в ответ щебетали, будто заражаясь весельем, только-только покинувшие гнездо птенцы. — Он в последнее время такой закрытый. Живем под одной крышей, но едва разговариваем, — аккуратные пальчики приглаживают траву под пледом, маленький рот слегка дуется. — Мы раньше могли ночами не затыкаться. Ржали так, что через стенку в ответ стучали, в шутку дрались. — Мы больше не дети, — Минхо всегда хорошо улавливал нужды Джисона, в особенности эмоциональные; так остро, будто они были его собственными. Он подхватывает мягкую прядь растрепанной копны, нежно прокручивает ее вокруг пальца. — Заботы теперь совсем другие. Фырканье Джисона плавно перетекает в рык, вибрируя в перепонках. Глаза тускнели, блеклой тенью привычной веселости едва дрожали ресницы. Ребенок, который вот-вот кинется в плач. Минхо в этот раз снисходит на друга объятиями; валит приунывшие плечи на бок, прижимая к груди. — Постоянно чувствую себя в чем-то виноватым, хен, — щедрость старшего развязывает язык. Джисон давит чужой ладонью куда-то влево, ближе к сердцу. — Сонни, Сынмин обязательно сказал бы тебе об обиде. Хочешь, я поговорю с ним?  В ответ — озорная усмешка, как ни в чем небывало.  — Что? — резким движением тянется вверх. Минхо заглядывает через мягкий бок в глаза, разражается улыбкой на вновь обретенную веселость друга. — Ты ужасно плох в таких разговорах. Особенно с Сынмином! Против правды не попрешь. А правдой, кроме всего прочего, был и тот факт, что Сынмин в своей жизни редко демонстрировал хоть какое-то разнообразие собственных эмоций. Скрытность — что-то определенно новое. — Ты ведь вчера записался на спорт, хен? — Джисон меняет тему, когда тишина затягивается до звона в ушах. — Ага… — Скажи, что выбрал волейбол, молю.

· ⊹✧⊹ ·

Откинувшись на скамью раскаленными мышцами, Чанбин зачесывает взмокшую челку назад, обтирает ладонь о майку. Голова гудит скрежетом железа и отдаленным гулом беговых дорожек, под кожей будто канатами стягивают. Но лучше так, чем самокопание и непроглядный мрак, заместо мыслей.  Под бедром вдруг вибрирует знакомый ритм. Истертая в мозоли ладонь ползет под тело, вылавливая оттуда принимающий сообщения телефон. «Ликси» и закатных цветов клен по соседству с именем. Отчего-то прозванный в интернете солнцем парень Чанбину напоминал исключительно осень; золотую, с прохладным ветром в ногах и теплым какао в руках. «Привет, хен. Чем занимаешься?» От будничных фраз под грудью все дребезжит в восторге. Чанбин тупо улыбается в окно диалога, на секунду блаженно вздыхает. Открывает камеру, позируя для фотографии лежа на скамье. «Выглядишь очень хорошо. Ты редко показываешь тело, кажешься очень большим»

«На фоне тебя буду еще больше. Вчера не написал, но»

«Я увидел тебя на пешеходном переходе»

«Из машины»

«Воооот»

Секундная заминка. Чанбин поднимается, склоняясь над телефоном, будто тот был ничем иным, как Священным Граалем.

«В жизни ты еще красивей. У меня челюсть отвисла»

«Ликси»

«Я хотел бы встретиться нормально»

«В реальной жизни, я имею ввиду»

«Ты знаешь мое отношение к этому»

«Хочешь до конца дней своих общаться со мной вот так?»

«Мы же нравимся друг другу»

«Я не плохой человек»

«А еще, ты говорил, что согласен на то, что у нас есть сейчас» «Прошло слишком мало времени»

«Прошел почти год»

«Я же заживо горю»

«Все. Конец этой темы» Тихим эхом мысль швырнуть телефон в стену. Зудит, отвлекая от строк. Чувств к Феликсу у Чанбина было так много, что порою от них хотелось кричать. Иногда — от чистоты; в каждом слове, в уголках улыбающихся губ, в басе чужого мычания. Но бывали и моменты отчаяния. Когда тоска грызла его, прокусывала плоть острием такой далекой любви; его любви — взаимной, такой счастливой и драгоценной, но всегда — где-то там, меж высотных домов, в громадной пробке или тишине прохладных стен. Но не рядом. Жестоко, но едва ли сравнится с тем, через что Феликсу пришлось пройти в прошлом. Это было важнее, приоритетнее порывов Чанбина встретиться.  Он справится. Раскроет нежностью.

«Мы можем хотя бы связаться по видео?»

«Один раз. И ты можешь отключиться в любой момент»

С ответом на той стороне медлили. Печатали, прекращали, начинали снова. Чанбин успел смыть напряжение мышц и пот, переодеться и едва ли не дойти до парковки, но в перебежке тротуара задний карман провибрировал трижды. Внутри все взволновалось, прямо как в час первого оставленного комментария. «Ты знаешь, что я не люблю настойчивость» «Ладно» «Послезавтра? В восемь?» Странный смешок, походящий на хрюк, вырывается прямо из сердца. Чанбин перечитывает слова снова и снова, вспоминает недовольное бурчание в долгожданном голосовом сообщении, которое выманивал у упрямого Феликса весь предыдущий месяц. На следующий же день он получил такое без мольбы, слышал улыбку в каждой пойманной ухом букве.  Хотелось лишиться разума и глупо расцеловать экран. Будто по ту сторону почувствуют.

«Спасибо»

«Тогда именно в это время, в этом месте»

«Если увижу, что ты прячешь руки где-то внизу и странно ими двигаешь — я тут же прерву звонок и заблокирую тебя»

«Ах, как жаль! А так хотелось ~»

«Дурак»

«Но этот дурак тебе нравится?»

«К сожалению»

«*крепкий удушающий*»

«ㅋㅋㅋㅋ» Это было сложно — вот так заканчивать их разговоры; без чмока в лоб, под глазом, в уголочек губ; без ласкового взгляда, слетевшей на лицо пряди и пальцев, что заботливо скинут ее прочь. Чанбин был полон этого и многого другого, что хотелось делать с Феликсом. Но сладость этих чувств застаивалась, отдавала терпкостью тяжелых выдохов, облегчающие грудь ровно на ноль. Феликса было мало. Но желания сделать ему больно — еще меньше.

· ⊹✧⊹ ·

Последние росинки отблесками виднелись в глазах собравшейся толпы. Отдаленный щебет перебивал сонный гам мужских голосов. Кто-то просто поднывал, отказываясь мириться с ранними подъемами, пришедшими с началом нового учебного года, кто-то урывал последние минуты сна, свесив голову безвольным грузом, а кто-то прилежно разминался перед занятием. — На волейбол идет мало пацанов, так что команды постоянно неполные, — Джисон надкусывает зеленое яблоко с звонким хрустом и криво морщится на сведенные кислотой скулы. — А девушки играть с нами отказываются, потому что половина этих тугодумов подает мяч с такой силой, что… Пизда, если попадет в голову, в общем. Так что тренер в прошлом году решил, что стоит объединить для этих занятий ребят с разных курсов. Один хрен: волейбол есть волейбол. Минхо дергает плечами, когда под прикрытыми веками сознание решает на секунду отключиться. Оглядывает поле в свете утреннего солнца.  — Советую перед ранней физрой высыпаться, иначе словишь сотрясение и будешь клевать носом траву, — Сынмин лениво пихает шнурки перетянутых кед поглубже, краем глаза следя за соком на чужих губах.  Поежившись, Джисон все слизывает, трет уголки подолом футболки. Есть аккуратно — явно не его фишка. — Я так и не понял, кто против кого, — Минхо назло снова закрывает глаза под волну удовольствия, скользнувшую по телу от услышанного в ответ раздраженного шепота. — И сколько человек в команде? Потемневший огрызок летит обратно в целлофан и плюхается в траву. Потянувшись, Джисон решает разъяснить: — Должно быть по шесть человек в каждой, но у нас с самого начала все через жопу. С тобой у нас будет девять игроков, у соперников — семь. — Эй, а с каких хренов он достанется вам? — Чон Джесок с четвертого курса оборачивается, привлекая внимание своей компании к рассевшейся на поле троице друзей. — У вас и так перевес в одного человека. Это нечестно. — Нечестно — подкупать препода по физике, чтобы получить зачет, а у нас все по совести, — Сынмин стреляет колкой правдой, морщась то ли от солнца, то ли от отвращения к собеседнику. — Минхо-хен в ваш гадюшник играть не пойдет. Джесок меняется в лице, морщинясь до стадии мопса. Кто-то позади него начинает излюбленное в стенах их университета перешептывание. — Чего он сказал? — Бля, я думал, что Ким Сынмин вообще немой. — Ты не слышал, что я сказал? Я бы на вашем месте пошел и продумал тактику для победы. Ах да, этим мается ваш капитан, — объятый вниманием притихших друзей, Сынмин со сталью в голосе продолжает разговор. — Где он, кстати? Злость, разгорающаяся вкусившим розжига костром, простеливает зрачки своими языками. Сынмин таких, как Джесок, на дух не переносил, стороной обходил быков, которым только дай заметить рядом красный. Чан попадает в поле зрения подстать вопросу. Сходит с круга беговой дорожки, легким шагом приникая к своей команде.  — Две минуты до пары, чего не на позициях? — голос хриплый, со сбитым дыханием в довесок. — Сынмин? У тебя еще один игрок? Минхо почти что икает, хмуро поглядывая на друга. О том, что соперничающими капитанами являются именно эти двое, ему никто не рассказал. — Нет! — выходит громко, так, что подоспевший к ним седовласый тренер подпрыгивает на месте почти до приступа. — Я буду играть в твоей. Ну вот, теперь объясняться. Глупый, глупый Ли Минхо. Сынмин не находит слов, тупо разинув рот, но в следующую секунду тут же собирается. За столько лет к подобным неожиданным выпадам со стороны Минхо он так до конца и не привык. На минуту воцарила та самая тишина, которую хочется прервать хоть чем-то. Неловким кашлем, абсолютно идиотским мемом невпопад. — Хен, какого хрена? — обычно поникающий до съежившихся плеч среди толпы Джисон прерывает тяжесть молчания. Тут же тушуется, поскорей отвлекаясь на растущие вокруг с подъемом солнца тени. Тяжесть взглядов давит в конце шеи, прибивая к земле. Приходится стиснуть зубы, чтобы не поддаться порыву. — У вас же больше на одного игрока. Со мной в другой команде силы сравняются, — Минхо с усилием валит с себя груз, натягивая на голос побольше уверенности. — И, прости, Минни. Ты хорош в бейсболе, но вот волейбол… Ничего личного. — Отличная, прекрасная идея! Давайте, начинаем, — остарившаяся сиплость слов тянется с морщинистой улыбкой. Кивнув то ли себе, то ли тренеру, Минхо толкается рукой и подскакивает с места, рассматривая лица тех, с кем теперь придется действовать ради общей цели. О, а побеждать он любил едва ли не больше мятного мороженого.  Большая часть выглядела довольно крепко, некоторые из них для волейбола, пожалуй, даже слишком. С активным анализом в голове и под недоумение в глазах всех вокруг, нарастающее напряжение внизу терялось в рассеянном внимании. Шаг, за ним другой. Минхо шел на нужную половину за сетью, пока по голени вдруг не полоснуло болью. — Ай! — сведенная нога летит коленом в  газон, мараясь в зелени и влажных ошметках грязи. Боль адская, похуже всех ночных случаев — а таких было немало — вместе взятых.  Минхо приглушенно скулит себе в плечо, плюхаясь на зад под потерянный фокус всего происходящего и разрастание слепых пятен в глазах. Судорожно, с изломом в бровях наотмашь лупит по себе совсем слабеньким кулаком, старательно оттягивая пальцы ног на себя. — Студент Ли! Студент Ли, что с вами?   Дерьмовый, недейственный совет. Чтоб провалились пропадом все эти интернет-советчики. В скрученных пламенем мышцах вдруг вспыхивает что-то еще, на самой поверхности боли. Легкое похлопывание по коленке. Распахнутые вширь глаза находят перед собой беспокойную дрожь в зрачках. Чан, с суетливыми Джисоном и Сынмином на пару, молча действовал под диктовку тренера, хотя в уверенности движений читалось полное отсутствие такой потребности. — Минхо? Вытяни на меня ногу, давай, — собственное имя на объеме чужих губ разливается, отрезвляя лучше ушата ледяной воды. — Ты хоть слышишь меня? В ответ — мычание, едва слышное сквозь напряжение сомкнутого рта. На лице у Чана странная улыбка играла мягкими линиями. Думать — почему, сил не было. Минхо со стоном рывком прямит ногу и тут же жалеет об этом, чувствуя, как под веками влажнеет. — Нам бы иглу…  Мысли в кашу, перемалываются одним жгутом за другим. За ними чужие касания совсем теряются в потоке, но для глаз остаются четче некуда. Чан давит, растирает, хохочет под нос, иногда несильно пощипывая, и Минхо в тот момент не только не понимает, что происходит, но и не понимает самого Чана. Не то, чтобы у него было время понять.  — Вообще, было бы лучше, если бы ты лег на живот, — уголки губ не опускались ни на секунду, чуть поодаль от них расцветали небольшие ямочки. — Но мне жалко твою форму. Вряд ли отстираешь. Минхо не замечает, как боль слабеет. Отступающими волнами, пеной в океан. Но он медлит отталкивать, только разглядывает кожу, тянущуюся за узловатостью сильных пальцев. Ему интересно, о чем думает Чан, хотя может предположить. Взгляд у него с перемежающимися вопросами, гуляет от щиколотки вверх и обратно, и в какой-то момент до Минхо доходит окончательно. Он гладкий, ни единого волоска, потому что так нравилось больше, но для отпетого натурала такое наверняка кажется чем-то из ряда вон. — Мягкая, да? — когда боль стихает в ноль, и все происходящее начинает походить на сеанс массажа, Минхо делает то, что обычно либо с корнем вырывало желание общаться с ним, либо притягивало к нему человека: веселится в своем неповторимом кокетливом стиле. — Нравится? Предвкушение ответа зудело под кожей приятным покалыванием. Именно за это он и любил прямоту на грани провокации. Чан остановил движения, поднял взгляд. От улыбки не осталось ни следа, но вот что-то темное, отдающее ненавистью на мгновение сверкнуло в одном из бликов радужки. И тут же смеркло. — У тебя очень забитые мышцы, тебе бы ко врачу, — спокойствие в голосе студента Бана сорвало с губ раздраженный цок. Ровно так же, как Минхо нравилась реакция на собственные выпады, он ненавидел их игнорирование. — А иначе моя команда тебе не светит. Но… как капитан, я должен подбодрить тебя. Так что на втором длинном перерыве с меня персик. Раздобуду лучший из лучших. Мягкая улыбка рождает такую же напротив, хотя на деле Минхо где-то там, в мыслях хохочет в лучших злодейских традициях. Потому что Чан все же сделал то, что от него ожидалось: проглотил предложенную на блюде наживку.

· ⊹✧⊹ ·

Должно быть, здание их университета проектировал последний идиот, раз местная библиотека граничила с компьютерным классом, не отделенная от него хотя бы одним уровнем шумоизоляции. Сынмин проталкивает молчаливые наушники глубже, скрючивается над учебником крутым холмом, но даже так — в самом дальнем углу, закрытый ото всех метрами фанеры — он слышал клацанье компьютерных мышей и отдаленный хор человеческой жизнедеятельности. За стеллажом сбоку влюбленные первокурсники прятали свои поцелуи в пыльных переплетах, где-то спереди сбившаяся с ориентира учебы компания о чем-то живо перешептывалась. Пластик отскакивает от стола, натягиваясь в проводах подстать нервам. Сынмин под тяжесть собственного дыхания падает лбом в разворот.  — Да, поступил на дизайн костюма, сразу на третий курс. — Сразу на третий. Перевелся или заплатил? Он часто становился невольным свидетелем совершено чужих ему судеб, разговоры в темных углах их университета непрошеным гостем вливались в летопись мыслей, оставляя в ней по царапине. Незаметный, тихий и оттого всеслышащий. Джисон любил говорить, что Сынмин своим знанием может поставить на колени весь студенческий, а может и преподавательский состав. — Личико его видел? В сети болтают, что он заднеприводный… Там и платить не надо, всего лишь приоткрыть рот. — Фу, ну ты и извращенец. — А я слыхал, что он с новеньким братается. Ли Минхо с архетиктуры. Знакомое имя вмиг прямит спину и обостряет слух. — Так у нас две звездочки под одной крышей? — Пхахах, видала я аккаунт этого будущего архитектора. Обычный жополиз, который пытается подняться за счет более известной личности. Ком отвращения горечью крадется к кадыку, вырезая на лице залом за заломом. И Сынмин привык абстрагироваться от интриг, плетущихся у всех за спиной, но когда они касались его друзей, он зверел, бойцовским псом с цепи срываясь. — Эй, нереализовавшиеся в жизни тени своих родителей! Продолжите свой высер — накатаю на вас всех жалобу, и тогда негде будет кости хорошим людям перемывать. За полками вдруг стихло, затем отчаянно скрипнуло. — Эй, Минни, — приложившись плечом о стеллаж, Ким Харин кокетливо приглаживала сияющие тонной лака завитки волос, хотя лицом выражала вселенское презрение. Впрочем, ничего нового в этом не было. — Помнится мне, твои родные тоже не из бедных… — Помнится мне, я намеренно привел уточнение в виде слова «нереализовавшиеся». Я против подобных борюсь. Сгинь, нечисть. — Тц, ботан, — оскорбление, которое, к слову, даже не оскорбило, размазывается по губам вместе с блеском. Харин плавно ступает к столу, разгладив юбку садится напротив. — Слыхала, этот Ли Минхо твой дружок. — Что же с тобой стало? — превыше всего ценя в жизни собственное время, Сынмин никогда не разбрасывался им на абы что или абы кого. — Как ты из той тихони, какой была на первом курсе, стала этим? Харин подскакивает с места, как ошпаренная. Ноздри — ходуном, пышут злостью, до этого нежный румянец растекается под слоем тона жарким красным. — По тупости влезла в отношения с тобой, хотя нахрен не была тебе нужна, Ким Сынмин, — до этого манерно громкая речь стихает до яростного шепота. — Напомнить, что потом произошло? На той вечеринке, м? Сынмин молчал, одновременно радуясь и проклиная собственноручно поднятую тему. В той ситуации он был не прав с самого начала, но научился важной вещи: люди — не пешки, а ложь — есть ложь, чем ты ее ни крой. — Осуждаешь меня за обсуждение чужой жизни, а сам поступил со мной, как последняя мразь. И кто из нас тут нечисть? Стук каблуков. Раз, два, три, четыре. Распаленные, резкие. Скрип стула и тихое: «Ненавижу». За высотой женского голоса Сынмин не заметил, как захлопнул учебник на нужной странице, но даже не ощутил привычнго раздражения, заметив это. Только горький осадок сожалений. Он так и не смог заткнуть гордость и извиниться.

· ⊹✧⊹ ·

В зеркале уставшие плечи едва вздымались под грузом прощающегося дня, липкость под веками грозилась вогнать в сон прямо так — стоя посреди крохотной комнатушки, рассчитанной скорее на одну кошку, нежели на двух взрослых парней. Минхо трет глаза, за неимением сил на иное просто прокручивая в голове минувшие за сегодня события. И к концу в ней все компактно укладывалось в три неизбежные буквы: Чан, Чан, Чан… Никакой романтики, физической тяги, только вопросы, на которые отчаянно хотелось найти ответы. Простой интерес.  Зачем? Разве не с этого все начинается? Взгляд сам падает на крохотную царапину под коленом, ползет ниже, к икрам. Пожалуй, он и припомнить не мог, когда в последний раз в них чувствовалась такая легкость. Где Чан такому научился? Это тоже непременно хотелось узнать. — Вообще, было бы лучше, если бы ты лег на живот… Лечь на живот. Еще чего. За стеной громкий женский голос вдруг выстанывает до пошлости заезженное: «Сильнее!». Минхо сначала почти подпрыгивает на месте от неожиданности, когда звуки не стихают — разражается злостью на всех и вся. Не мешать есть, отдыхать и спать — все, что требовалось, чтобы не попасть в его черный список. Человек за стеной снова нарушал один из пунктов. Прочистив горло, Минхо вкладывает в каждый шаг легкий шлейф ярости. Захлопывает за собой дверь, тут же бросаясь на соседнюю с глухим стуком ладонью. По ту сторону стихает, но на этом — все. Так дело не пойдет. Снова стук, на тот раз громче, и в ответ наконец щелкание чужого замка изнутри. — П-привет, — Чан выглядывает в узкую щель, придерживая дверь и совсем неловко переминаясь. — Хах, — помотав головой, Минхо недолго рассматривает шумного соседа. Волосы торчком, светлыми пружинами в разные стороны, на щеке продолговатый красный след от постельного белья. — Траханье охлади. Еще один стон услышу — пожалуюсь заведующему, что ты сюда девок водишь. — Стон? — Да, стон. Только не говори мне, что вы там вокалом занимаетесь, я не идиот. Чан поджимает губы, едва прикладываясь лбом о косяк.  — Это, ну, — неловкость тащит громкость голоса вниз, пока кровь под кожей закипает от стыда за самого себя. — Это не девушка. Я просто… Ну. Это виде…о, в общем. Заглядевшись на зардевшиеся скулы, Минхо туго понимает смысл сказанных слов. — Видео? — Да, — зрительный контакт сникает до коротких бросков, чередующихся с увлеченным разглядыванием собственных носков. — Наушники забыл у друга дома. Прости, я сделаю потише. Осознание лампочкой на последнем издыхании мигала над головой. Минхо только сейчас замечает чужое тяжелое дыхание, руку, тянущую подол футболки ниже, к паху. Перебирает слова Чана в голове, медленно и сам краснея. — О, так ты, — запинка, неловкие секунды подбора нужных предложений. До пошедшей пятнами шеи хотелось вернуться в прошлое и просто перетерпеть неудобство. — А я думал, эм, ладно. Сделай потише, да. Прости, что… прервал. Чан зачем-то много раз кланяется, бубнит под нос сотню вариаций обыкновенного и короткого «прости», извиняется даже на английском, пока не скрывается за дверью с тихим хлопком.  Первым делом в своей комнате Минхо бьется лицом о подушку, затем — перекатывается на спину, заместо потолка возводя перед глазами мгновением ранее увиденный облик. Вчерашний разговор с Джисоном всплывает в голове, заводя мысли в совсем ненужное русло. До алости искусанные губы, взгляд — тягучей карамелью; еще чуть подкипающей, не успевшей застыть. Взбухшие ветви вен, под бледной кожей пробивающиеся к рукавам съехавшей влево футболки. Теперь ответ гремел в голове единственным правильным выводом, подсвеченный неоном. Чан все же сексуальный.