Часть 15

— Потрясающе Август! — Похвалил Грегор, увидев последнюю картину с Каллой и Солнышком, — должен сказать, это моя самая любимая картина… — Моя тоже, — согласился Густо, — с зеркалом было интересно работать. Я подумываю вновь его использовать в заключительной части коллекции. Грегор постарался не выглядеть слишком разочарованным: — В заключительной части? — Да, у меня в планах есть ещё один дизайн Гамми, и я думаю, что он лучше всего подойдёт для автопортрета, — объяснил Густо, говоря о себе. — И ничто не говорит о том, что я не смогу вернуться к этому, если появятся новые Гамми. — Он усмехнулся про себя. — Я имею в виду, конечно же, рисунки Гамми. Я даже могу использовать некоторые из них в других портретах или пейзажах, если вы пожелаете. Это заставило Грегора улыбнуться. — Должен признаться, мне очень понравились мишки Гамми на ваших картинах, но вы также постоянно работаете, и я не знаю, насколько это поможет восстановить вашу память. — Он задумался. — После автопортрета почему бы вам не взять завтра выходной? Я попрошу Кевина провести тебя по рынку, и, возможно, ты сможешь найти кого-нибудь или что-нибудь знакомое. Хоть это означало, что Ворчун с ним не будет, Густо признал своё любопытство. — Попробовать точно не помешает, спасибо, сир! — Не думай об этом, — Улыбнулся Грегор, — Я пришлю зеркало в твою мастерскую, и ты сможешь приступить к работе над своим портретом. Густо поклонился: — Ещё раз блягодарю, сир! Ворчун и само зеркало уже ждали Густо, когда он вернулся в студию. — О, какие они шустрые! — Художник закрыл за собой дверь. — Да, — скрестил руки Ворчун, — ты действительно собираешься завтра в город? Прекрасно понимая, что тот подслушивал, Густо виновато улыбнулся. — Может быть? Мне немного любопытно посмотреть на других людей. Это заставило бурого нахмуриться. — Другие люди? — Да, я провёл два дня в окружении гоблинов и Игторна, не совсем обычный человек, надеюсь. И в основном я просто рисовал людей и не разговаривал с ними, кроме Каллы и Кевина, которые, надеюсь, являются нормой… — Хотелось бы, — хмыкнул он, — но другие люди? Ты говоришь так, будто ты человек! Это заставило Густо приостановиться, и снова посмотреть на зеркало. Ему всё ещё было странно видеть собственное отражение, он даже потянулся, чтобы коснуться своего лица, и так же не верил, когда его отражение сделало то же самое. — Я человек, — он отвернулся от отражения, глядя на пол, — по крайней мере, сейчас я человек. Ворчун молча подошёл и сел на стул рядом с Густо. — Эй, — когда художник повернулся к нему, он взял его за руки, — Колдун найдёт способ вернуть тебя обратно, я уверен в этом. Густо вздохнул и протянул свои руки, чтобы обнять лапы Ворчуна в ответ. Его руки были намного больше, чем у бурого гамми, так же как и он возвышался над ним. Несмотря на слова Ворчуна, сказанные в ту первую ночь, о том, что он будет любить его, если он никогда не обернётся, Густо сомневался, что они смогут прожить вместе долгую жизнь, если всё так и останется. — Надеюсь, Ворч, — прошептал Густо, сжимая его лапы, а после улыбнулся. — Но ты не можешь больше избегать того, чтобы я тебя рисовал, потому что ты обещал, а гамми — это медведь, что держит слово, верно? — Верно… — Вздохнул Ворчун — Отлично! — Густо поцеловал мишутку в щёку и повернулся, чтобы закончить настройку зеркала. — Так что, я думаю немного изменить сценарий. Вместо того чтобы изображать нас, делающих что-то по замку, я собираюсь нарисовать зеркало с нашими отражениями в нем. Я даже изображу немного холста в углу с картиной в картине! Густо, это поистине гениально! — И запутанно, — сказал Ворчун, — значит, я буду сидеть рядом с тобой, а не перед тобой, и ты будешь на меня пялиться? Вопрос удивил Густо, и он повернулся, чтобы посмотреть на почти обнадеживающее выражение лица второго: — Я буду смотреть на твоё отражение, но, думаю, не прямо на тебя. Почему-то это показалось Ворчуну приятным. Когда зеркало и холст были готовы, Густо пододвинул скамейку, чтобы они могли сесть вместе. — Готов? Ворчун сел спиной к Густо и хмыкнул. — Настолько, насколько я буду готов. Решив, что лучше не спорить, Густо просто улыбнулся ему и принялся за работу. Ему всё ещё не очень нравилось смотреть на своё отражение, но, по крайней мере, с практикой это уже не так раздражало, как вначале. Но что же ему делать с Ворчуном? Он сидел, скрестив руки, и демонстративно не смотрел ни на Густо, ни на зеркало. Обмакнув кисточку в голубую краску, Густо откинулся назад и провёл ею по щеке Ворчуна. — Эй! — Воскликнул бурый. — Что за идея? — Я не могу рисовать тебя, когда ты смотришь в сторону. — Напомнил ему Густо, а затем рассмеялся. — Теперь я думаю, что синяя краска на тебе должна быть увековечена на холсте. Ругаясь, Ворчун повернулся к зеркалу. — Лучше? — Немного, — Густо протянул руку и постучал по его подбородку, чтобы тот поднял голову, — вот так. — Ты же не заставишь меня улыбаться? — Спросил Ворчун. — Я знаю тебя лучше! — Ответил Густо. — Кроме того, — он снова повернулся к своей картине, — я не хочу делиться с миром чем-то таким прекрасным. Заикание Ворчуна вызвало у Густо улыбку: знал, что заставил его покраснеть, но и этим он не собирался делиться с миром. В течение всего дня Густо работал, часто глядя в отражение, чтобы увидеть, как Ворчун быстро отворачивается и краснеет, только когда Густо спрашивал его. Они сделали перерыв во время обеда, который Кевин доставил им, но почти ничего не делали, и даже не разговаривали, когда Густо сосредоточился на картине. — Та-да! — Радостно воскликнул Густо, оставшись довольным. — Ещё один шедевр! У меня даже появился новый фаворит; что скажешь, Ворчунишка? С трудом подняв голову, Ворчун впервые взглянул на картину. Как уже описывал Густо, она содержала раму зеркала и немного комнаты за ним, включая угол первого гамми-портрета Колдуна и короля Грегора. В отражении зеркала картины находились сами Ворчун, Густо, часть холста, дублирующего картину внутри картины, и отражение гамми-портрета Каллы и Солнышка, сушившегося позади них. Нарисованный Ворчун сидел, скрестив ноги и руки, демонстрируя своё раздражение, однако его морда с небольшим количеством синей краски на щеке смотрело на нарисованного Густо с изумленной нежностью. Нарисованный художник изобразил себя, держащего кисть с синей краской на ней, так что казалось, будто он только что мазнул ею по щеке Ворчуна, и улыбался, словно сдерживая смех. — Да, — тихо сказал Ворчун, — это и мой любимый тоже… — Значит ли это, что я могу снова тебя нарисовать? — Наклонившись к нему, Густо улыбнулся. — Ничего подобного! — Покраснев, гамми нахмурился — Я убедил тебя однажды, убедю и снова! — Это только рассмешило Густо. Звук движущегося камня прервал дальнейшие споры. Ворчун оскалился, увидев в лапах Колдуна зелёную шляпу с фиолетовыми перьями и красным драгоценным камнем. — Что это здесь делает? — Это обходной путь, который я хочу попробовать, — объяснил фиолетовый мишка. — Всё, что делает шляпа, временно, — напомнил он. — Колдун это знает! — Огрызнулась Бабушка. — Дай ему шанс! Встав, Густо подошёл взглянуть на шляпу. — Итак, что она делает? — Это меняющий артефакт. — Колдун снял свою шляпу, чтобы надеть другую. — Эта вещь меняет владельца на того, кого он скажет. Например, в Бабушку. И тут же перед Густо предстали две Бабушки Гамми, только у одной на шляпе был красный драгоценный камень. — Это напоминает эталонный инструмент мечты художника! — Густо смотрел, как вторая гамми снимает шляпу и возвращается в облик Колдуна. — Но как это может помочь, если это временно? Подняв вещь, мишка в очках достал заклинание: — Я собираюсь попробовать заклинание, чтобы запереть тебя в твоей истинной форме! — Стоит попытаться… — Густо надел шляпу и нахмурился. — Погоди, я уже Густо! — Он подождал, но ничего не произошло. — Как мне заставить её изменить меня? Бабушка хмыкнула. — Попробуй Густо Гамми. Или Август Гамми… — Густо Гамми… — Он кивнул, немного нервничая; ничего — Август Гамми? — По-прежнему ничего, затем художник задумался на мгновение и попробовал. — Густо Гамми? Осторожно отцепившись от Ворчуна, Густо поплотнее укутал его одеялами, а после вновь взял шляпу. Он повертел её в руках и подошёл к зеркалу в полный рост, которое тот обычно игнорировал. Шапочка выглядела на его голове совершенно нелепо, однако Густо закрыл глаза и прошептал: — Гамми-Густо, Гамми-Густо, Гамми-Густо… Внезапно он почувствовал, как уменьшился в размерах, но ещё мгновение держал глаза закрытыми. Хоть он знал, что, когда откроет глаза, там будет его отражение, всё равно отступил назад, увидев себя вновь. Его человеческое отражение никогда не казалось ему правильным, всегда таким чужим, даже если он смотрел на него весь день, чтобы нарисовать себя. А вот уже его отражение Гамми казалось пустым. Пустая оболочка того Гамми, которым он был, без всех воспоминаний, что сделали его тем, кем он был. Никаких воспоминаний о юности, времени, проведённом на острове, дружбе с Арти, спасении или влюблённости… Он не понимал, что плачет, пока не увидел, как слезы катятся из его глаз, и Густо только сильнее зарыдал, пытаясь закрыть лицо и оттолкнуть своё отражение в зеркале. Его лапа не успела ударить по нему во второй раз — запястье Густо зацепилось за что-то. — Густо! — Раздался обеспокоенный голос Ворчуна. Повернувшись, Густо не смог открыть глаза. Он прижался к груди бурого гамми, чувствуя, как руки Ворчуна полностью обхватывают его и прижимают к себе. Лапы голубого мишки вцепились в тунику другого, и оба опустились на пол, пока Густо плакал. Он чувствовал себя так хорошо в объятиях Ворчуна… Он так хорошо там устроился… Однако всё это по-прежнему не настоящее, и Густо ненавидел это так же сильно, как и не мог от этого отказаться.