II. Дом

Его квартирка была маленькой, но очень светлой, уютной. Сей площадь досталась ему – прощальный презент Тысячелетнему рейху – от матери, что не могло не радовать, как бы стыдно это ни прозвучало, ибо средств на личные апартаменты категорически не хватило б. К своим без малого сорока годам он весьма часто переезжал из одной страны в другую, из города в город, в связи с чем, чтоб не обременять себя лишними хлопотами, отдавал предпочтение служебному жилью. Ведь дом ко многому обязывал. Если есть дом, должна быть хозяйка, должны быть дети. А угол ни к чему не обязывал, сходу отпадали каверзные вопросы – можно было быть гол как сокол и так же свободным. Да и вообще верный делу – о труде Карла Маркса позабывал напрочь. «Не в деньгах счастье», – беспечно бросал слова на ветер. «До первых заморозков», – парировали сурово. И были абсолютно правы. Теперь же жил в самом современном доме – с электричеством, прачечной на цокольном этаже и домофоном, который слыл предметом зависти у многих горожан. Крохотная спальня с французским окном, совмещенная с гостиной кухня, кладовка, кою старательно переоборудовал под кабинет, и уборная – вот и все, чем ему выпало счастье на сей день владеть. Они в молчании опасливо вошли в подъезд, поднялись на нужный этаж. Вот только прихожая не повстречала их покоем – к ним тотчас выбежал кот. И вмиг стал раболепно ластиться сперва к ногам хозяина, а затем исподлобья уставился на гостя. – Hippo! Weg! – грозно прошелестел он, прогоняя того вон. – Husch! Все ж таки у его квартиры имелся один крайне весомый недостаток – мыши. На глаза ему эти мелкие твари не попадались, однако он почти непрерывно слышал, как те шебуршились в щелях да стоках, бегая, пища, кормясь, денно и нощно размножаясь. С сей напастью помогла подруга, принеся громадных размеров котяру, облаченного, будто во фрак – угольного цвета пиджак, треугольная белоснежная манишка и махонькие белые пинетки – по кличке Бегемот. Происходил из легендарного рода мышеловов. Все, что от тебя потребуется, назидательно сказала тогда Гелла, это всего лишь блюдечко с молоком, строго-настрого запретив давать пищу поосновательней. Разбалуется, да на голову бесстыже сядет. Действительно, минуло совсем немного времени, и он проникся искренним уважением к этому искусному, но порой нахальному, хищнику, что любил утаскивать белого короля с шахматной доски. Ему нравилось, когда Бегемот плавно припадал к полу и вытягивал передние лапки, острые длинные коготочки раскрывались подобно вееру, элегантным, как маргаритки. Так, в доме наконец-то поселилась долгожданная тишина. И вот в такой глухой тиши он соорудил горячую ванну из чайника, кастрюли, ведра да отправил незнакомца тщательно отмываться. Засунул полосатые лохмотья в мешок из-под картофеля. Вши, третьего бедствия, к огромной радости только не хватало. Приготовил чистое белье. Нательное с постельным. Поставил на плиту подогреваться куриный суп и опустился на табурет у окна в ожидании, стараясь разглядеть сквозь щель в занавесках старую готическую церковь, черную в темноте ночи, совершенно как Бегемот. Ели опять в полном безмолвии. Пока его невольный визитер вяло хлебал бульон – довольно безопасные калории для голодного желудка, – он не мигая рассматривал красивое, практически идеальное лицо, словно выточенное из мрамора, без единой эмоции. Оно – неживое. Не думать о том, какие тяготы пережил этот человек, не получалось. Ибо каждый вечер с шести до десяти дул ветер северный, умеренный до сильного. И никто во всем городе не смел дышать свободно. Запах стоял такой, что цензурными словами было просто-напросто не описать, и становился все хуже, хуже и хуже. Обер-бургомистр загнанно винил сельскохозяйственную ферму, где очень большой коровник, и, мол, там-то произошла вспышка сибирской язвы. Выбора особого не оставалось, пришлось спешно все поголовье скота забить да закопать. Люди, не веря, поговаривали всякое. Да тут же боязливо прятали очи. Сердца отказывались пробуждаться. Ибо ведать о том, сколько же на свете горя, страшно, очень страшно. Итак, уже который год подряд. Ложка громко звякнула, ударившись о край тарелки. Незнакомец взволнованно застыл. – Что, невкусно? Извините, эм-м… – прошептал да тотчас осекся. – Кстати, как мне к вам обращаться? – Мастер, – голос тихий, слабый. – И суп вкусный. Честное слово. – Хорошо. Я Воланд, – представился он, радостно ухмыльнувшись. Но было отнюдь не смешно. Его сторожились. И ему не доверяли. Темно-карие глаза напротив потупились в замешательстве. – Разве вы не писатель? – Верно. Писатель. – Надеюсь прямиком из Москвы? – Опять угадали. – И вы имели честь быть знакомым с Еленой Сергеевной? – Увы, не довелось. Я сделался им довольно-таки недавно. – Что ж, сие поправимо. Знаете, она будет приятна удивлена эдакому совпадению. – Как я? – Вы? – брови его заинтересованно приподнялись. – Да, вашему прекрасному владению русского, – новый знакомый утомленно потер веки. Подавил зевок. – Поделитесь со мной? – Ох-х! Точно не сейчас. Это слишком долгая история, двумя фразами здесь не обойтись, – мягко возразил Воланд. – К тому же, уже довольно-таки поздно, и нам всем давным-давно пора спать. Послушно кивнув, его собеседник бережно подобрал посуду со собой и, вдруг опомнившись, оставил возле раковины. – Потом обязательно помою. – Забудьте, я сам, – провожая взглядом удаляющуюся спину, хозяин добродушно пожелал: – Приятных сновидений, мой дорогой Мастер. Все будет хорошо. Гость медленно повернулся. Губы дрожали. Глаза стали наполняться влагой. Мастер глядел ему в прямо лицо. Хотел верить. «И боится верить», – понял он. Мягко повторил: – Спокойной ночи. – И вам. Воланд широко улыбнулся. В последний раз так спокойно он беседовал на родном языке да ужинал дома вместе с кем-то еще в далеком детстве, когда мама была веселой, а отец – живой. Однако ночь предназначена не только для сладких, крепких снов, но и для великих свершений. Воланд снял с крючка пальто и неуклюже, неторопливо одевал, будто пытался урвать несколько драгоценных минут. Отступить было возможно. Хегер-Тор-Валль 18. Здание полиции. Отступать было невозможно. Растянул рот. Ухмылка вышла кривоватой. Опять настало время действовать, так или иначе. Меллерн по-прежнему оставался пустым. Железная штора закрывала витрину булочной; он привычно обошел строение и свернул в знакомый проулок. Воланд чиркнул спичкой. Запалил лоскуток бумаги – огонь сходу объял, – уронил в холодную пасть печи. Поднял с пола поклажу. Аккуратно поднес ближе. Глубокий вдох. Медленный выдох. Мощное пламя жадно затряслось от желания и нетерпения: дай, дай, дай! Вырвалось, дабы схватить. Лизнуло длинным языком. В момент запахло горелым и пóтом. Без какого-либо сожаления он уничтожил обличающее его улики. В шесть часов утра Воланд с чашкой ячменного кофе разбито вышел из пекарни да присел на стул. Перебросил одну ногу через другую, чтобы больное колено не столь сильно ныло. После целых суток бодрствования, ужасно хотелось прилечь. И спасть, спать, спать. Но куда важнее сейчас хорошенько все обдумать. «Как быть?». Неохотно допив бурду, поставил пустую тару на землю. Затем достал пачку "Оверштольц", счастливо сделал затяжку и, выпустив струйку сизого дыма, блаженно прикрыл веки. Прямо над ним проживал знаменитый архитектор, нынче откомандированный в Польшу. Руководство потребовало новейших сооружений, немецкое жизненное пространство должно быть воздвигнуто на обломках, оставленных самой Германией во время ее кровожадного победоносного шествиями. Вопреки всему – приятная работа. Возможность создавать что-то в этом хаосе мира. Под – некого в комнатах, с той поры, как ее жильцам было предписано неукоснительно проследовать на стадион местной футбольной команды. Рядом же обитал барон Майгель. Скользкий тип, до дрожи обожавший дрянной "Дер Штюрмер". А стены в доме такие тонкие, словно бумажные – не захочешь, а все превосходно расслышишь. И «Всего лишь радио!» – будет чересчур уж жалким оправданием. Чистокровные немцы, которые помогают евреем, подлежали аресту. «А русским военнопленным?». Он невольно затаил дыхание. Если сосед донесет на него, его отправят на восток, это точно. Однако уже не в качестве всеми уважаемого профессора. Как минимум! А как максимум?.. «Что делать? Что?!». – Messére!..