III. Мундир

Свет в комнате погас. Максудов быстро разделся до рубахи. Поежился от холода. Откинул пухлое одеяло, постель вовсю дохнула терпким запахом полыни, этого извечного средства против платяных насекомых. Запах наполнил о знойном лете. Николай нырнул в него, вытянулся во весь рост, ощутил свежесть чистого белья, и с упоением прикрыл глаза. Но засыпать в этой необыкновенной ситуации не смел. Небезопасно. И с неизбежностью снова пришли все те неприятные мысли, кои отталкиваешь, запихиваешь на дно, когда есть силы, и кои всплывают наверх, когда силы кончаются. Маргарита вновь и вновь уходила от него к мужу. Роман, что так и не написался в мирской жизни. Отныне и вовек Воланд, да треклятый камень в его руке. Он едва не сделал это… Ибо дико желал – с размаху, дабы потерял сознание. Но совсем не желал не слишком сильно, дабы не убить. Целиком и полностью забыл про мощь удара. «Хороший немец». Стало только паскуднее. Думать, что Воланд еще не успел. Что Воланд не так уж и виноват. Думать, что Воланд… В темноте тихонько скрипнула входная дверь. Затворилась. Хозяин дома крадучись ушел. Словно хотел, чтобы отлучка осталось незамеченной. «Вот и все». У Николая все сжалось внутри – он должен быть честен сам собой, должен признать, что побег стал для него самой большой ошибкой: ему ни за что не вернуться к Марго; все пропало и спасения уже нет, потому что так оно всегда и бывает. Посему не двинулся с места. Принялся терпеливо ждать своих палачей. Час. Минул второй. Сперва Максудову очень даже нравилось, что пока его не трогают, однако на исходе третьего – легкий настрой сменился тоскливым недоумением. «Сколько еще?». Ведь бесконечности не существовало, а когда наступит конец – он совсем не боится. Нет страха. Нет сомнений… Он готов. Ведь ада тоже нет. Ад существовал там, где высокая колючая проволока, среди других узников и лязга затвора автомата. «Почему?». Под веками замелькало читанное из газет, в ушах – слышанное от Алоизия, коллег, случайных прохожих. Все годилось в его топку. Договор о ненападении. Дележ Польши. Вечная дружба двух народов. Будучи работником музея, он был так далек от настоящего. Кабы вышло собрать все куски в едино, то проявиться скрытая доселе картина мира, найдется правильный ответ. Николай складывал, так усердно, сосредоточенно, что голова начала гудеть, как гудят ноги с дальней дороги. Последний вопрос таки доконал измотанное событиями последних дней тело, и Максудов просто-напросто уснул, ни о чем не заботясь. На все воля Божия. Пробуждение оказалось неожиданным. У него не сразу получилось сообразить, где находится. А когда он вспомнил, то резко сел на кровати. Поспешно огляделся. – Воланд, – позвал шепотом. И еще раз, так громко, как только осмелился. – Воланд! Ни звука. Стояла абсолютная тишина, если не считать шума улицы. Максудов вскочил, торопливо натянул штаны и, отбрасывая в сторону всякие приличия, решил провести разведку местности. В сей трех соснах, наверняка, не заблудится. У порога наизготове сидел Бегемот. Как будто сторожил его. Николай постарался не показывать, что ему малость не по себе. Он протянул к коту ладонь. Но тот, вместо того чтобы вытянуть мордочку и обнюхать ее или отпрянуть, с бесконечным презрением посмотрел ему прямо в глаза. Максудов с раздражением убрал руку. Бегемот пристально следил за каждым его шагом. С левой стороны в окно сквозь черные шторы пыталось светить утреннее солнце. Яркие лучи блекло освещали стандартный набор довольно-таки новой мебели: его диван-постель, два кресла, торшер, комод, кофейный столик. Все в серых, безликих, тонах. Гостиная говорила обо всем. И в то же время ни о чем. Верно! Зачем раскладывать свою жизнь по полочкам перед совершенно незнакомыми людьми? А дальше им было отыскано настоящее сокровище. Книги. Много книг. Будто каким-то чудом – подобно Элли в серебряных туфельках – перенесло в родной подвальчик. Правда, у него увесистые тома устилали морем пол, здесь же чинно царствовали на полках. Бульдожьи ножки шкафов основательно прогнулись под тяжестью содержимого. Воровато обернувшись, Николай потянулся к фолиантам. Указательный палец невесомо забродил по золотым корешкам: Иоганн Вольфганг Гете "Фауст", Эрнест Хемингуэй "По ком звонит колокол", Герберт Уэллс "Россия во мгле", Даниэль Дефо "Робинзон Крузо", роскошная антикварная Библия в иллюстрациях Гюстава Доре, сборник стихов Михаила Лермонтова… Лермонтов и Гете были ему хорошо знакомы. А вот все остальные книги Максудов видел впервые, и даже в своем затуманенном состоянии прекрасно осознавал, что перед ним та самая запрещенная в Союзе литература, о которой ретиво упоминают да всячески грозно ругают на собраниях. Раскрытый томик лежал и на столе – видимо, Воланд, – а кто же еще! – читал. Ткнулся. Текст был на испанском языке. Испанского Николай не знал. Стояла резная деревянная карандашница. Гипсовая фигура головы лежала лицом вниз, словно на оного не желали глядеть. Подле нее – тетрадь.

Si muero

Dejad el balcón abierto.

El niño come naranjas.

Читал и писал. – Herr Voland, der Bücherwurm, – тепло улыбнулся он. Следующей на очереди была, разумеется, комната хозяина дома. Кот угрожающе зарычал, как верный пес. Николай, ловко обойдя, проигнорировал придиру. В спальне загадочного Воланда не оказалось ничего загадочного. Поначалу. Большая кровать занимала половину маленького помещения. Брови в чудном изумлении взметнулись вверх. Пестрый советский ковер с затейливым узором цветов-кругов-ромбов, эдакая гордость какого-нибудь "Красного пролетарца", для каждой советской семьи покрывал свободную треть пола. У изголовья – расположилась тумбочка с настольной лампой, Верлен да Рембо, репродукция мифологической гравюры Дюрера "Рыцарь, смерть и дьявол" и фотография в простенькой рамке. Он неспешно потянулся да взял в правую руку. Красивая женщина, статный мужчина и мальчик лет шести-семи, их сын, навечно застыли на фоне церкви. Николай сходу узнал ее. Елоховская церковь, чем-то похожая на бирюзовую елочную игрушку. В обед гуляя по Спартаковской улице с Маргаритой, ему всегда казалось, что он лицезрит на дивную ольховую шишку, колючую и пахнущую сладко-горькой смолой. Возвратив прелюбопытную фотокарточку на место, Максудов повернулся уже к одежному шкафу, где, как говорится, хранятся скелеты. Распахнул да окаменел. Яблочно-зеленый мундир – воротник-стойка, шесть пуговиц в ряд – и еще брюки в тон. – Мастер… Воланд возник в комнате бесшумно. Спокойно направился к дверце. – Вы!.. Кто вы такой?.. В какие игры, черт возьми, играете?! – гаркнул он. И казалось, что на весь дом разносится. Еще бы громче проорал, – а-то не вся Германия услыхала его крика. Однако же до шкафа так и не дошел. От хозяина не укрылась ни собственная униформа, ни предсмертный испуг гостя – потребовалось лишь немного времени, чтобы все правильно оценить. – Halt dien Scheissmaul, hör auf zu schreien! В следующую минуту Воланд грубо схватил Мастера за ворот рубашки да с такой силой шарахнул о стену, что у Максудова на миг потемнело в глазах. В этот момент он по-настоящему испугался. Но отчего-то не за себя, а за него. И лишь теперь Мастер мог внимательно разглядеть своего спасителя. Порядком молодой, жгучий брюнет, с огромными очами, кои не раскрывал до конца, оставляя полуприкрытыми, даже тогда, когда смотрел в упор. В дорогом черном шерстяном костюме-тройке, в белой шелковой сорочке, с холеными руками и аккуратно, явно искусно обрезанными ногтями. Воланд был похож на университетского профессора или на банкира, в крайнем случае – модного доктора, но никак не на пекаря. И уж тем более – солдата. Но ярость возобладала над хозяином дома только на мгновение – Воланд тут же его отпустил, отступая на два шага назад. Оба они тяжело дышали – это был один-единственный звук, что заполнял долгую паузу. Бегемот торжествующе метался между ними. – Что это вы меня так разглядываете? – спросил Воланд, первым нарушая тягостную тишину. – Хотя знаю. Но все же мы не должны забывать про осторожность. И простите мне мою вспышку гнева. – Вы не похожи на булочника, – растерявшись, звучно ляпнул Николай. – А воина? – поинтересовались лукаво. И приложили указательный палец губам, напоминая об их первой договоренности – хранить молчание: то, что не сказано, не может быть использовано против них. Он подтянулся, весь собрался и проговорил уверенно: – Тоже. – Ну хорошо. Профессор Теодор Воланд… – и про себя прибавил: «Профессор… А еще вор, убийца, лжец и государственный преступник. Выбирайте на вкус, Мастер». – В области?.. – брякнул пытливый ум Николая. – Литературы. Но я действительно призван на службу. «Перед лицом Бога я клянусь этой священной клятвой фюреру германского рейха…» и прочее-прочее-прочее. Ныне в отпуске по ранению. Заодно заканчиваю с личными делами. Хотя и преподаю в НАПОЛАС, что в Люблинитце… – голос Воланда осекся, дрогнул, снова выровнялся, сбивчиво продолжил: – Мастер… Вам ведь надобно обратно… На Восточный фронт? Максудов коротко кивнул в подтверждение. – Sprechen Sie Deutsch? – истребовали сурово. – Ja! – обронили оторопело. – Мой дорогой Мастер, чтобы вам помочь, мне придется отступить от своего третьего правила, – хищный оскал возник на светлом лике Воланда. Чуть растерявшись от таких разительных перемен, происходивших в выражениях лица нового знакомого, он глупо переспросил: – «Третьего правила»? – О да. Ни у кого ничего не просить. Требовать, настаивать, пользоваться, если сие возможно, но не выпрашивать. Не унижаться. Человек, создание такое, способен выдержать каждое посланное испытание. И никакое благо на всем белом свете не стоит душевного надлома, – в разных глазах мелькнули оранжевые огоньки, точно искры от углей адова пламени попали в них. Мастер лихорадочно сглотнул. «Просто тут нет затемнения. Вот солнце эдак и балуется». Воланд наперед ведал, что то, что он сотворит, может разрушить его устоявшуюся жизнь до основания, но почему-то чувствовал радостный подъем. Как пехотинец перед суровым и роковым боем, – из которого – и он сие отлично знал сам – может не вернуться. Но между «может» и «не вернуться» была пропасть, полная трепетного возбуждения, весьма схожего со счастьем. Закрыв наконец-то скрипучую дверцу шкафа, пряча мундир до лучших времен, Воланд весело бросил: – Пойдемте-ка лучше завтракать. И деликатно подхватив Мастера под локоть, повел прочь из своей комнаты.