XI. Утро

Утро. Аппетит пропал. Полностью. Ни аромат свежесваренного – настоящего – кофе, ни сладкий запах сдобы – хлеба, что сейчас ценнее золота – не могли возвратить ему чувство голода последних лет. Чтобы соединиться навсегда, им необходимо было сперва расстаться. Расстаться. Это так больно. Три недели. Это так мало. Эти минувшие дни напрочь опрокинули горизонт Мастера. И вроде бы все, как всегда – линия его жизни все та же четкая прямая черта. Вот только отныне и вовек это самое «все» безвозвратно изменилось. Стало страшно. Потерять безвозвратно. А Воланд продолжал радушно говорить. Говорил о Львове. О том, что бывал там в юности. «Самое красивое место на Земле». О том, как город был оккупирован немецкими войсками. «Сие ужасно». О том, что… Максудов не слушал. Николай посмотрел в окно. Как только он взглянул. То осознал, что сие, наверное, было ошибкой. Большой ошибкой. Для начала весеннее солнце казалось слишком ярким и слепящим. Деревья неожиданно вдруг показались слишком зелеными, небо – слишком голубым, облака – слишком белыми, чистыми, а парочки на улице – слишком свободными, счастливыми, и от всего этого мощно застучало в висках. Максудов позавидовал им. Быть с любимым это… Но ему хорошо было известно, что сердце профессора отдано другому, и непросто «отдано», оно – верно. На век. И все ж таки он, прячась в кабинете, постоянно слышал, как Воланд ходил из комнаты в комнату. Как после каждого шага тот делал еле уловимую паузу, давая передохнуть правой ноге, получившей пулю в Польше. Как яро заверял, что его ничего не беспокоит и боли нет, однако же Мастер прекрасно ведал о лекарствах, которые профессору приходится пить, и о том, что порой тот подолгу не может уснуть, поскольку никак не находил удобную позу. Завидовал Гелле, делая Теодору свой массаж, девушка разминала больную ногу особенно тщательно, но делала это аккуратно и чертовски нежно, хотя Воланд и не просил, а она… Она просто брала напором. Она могла то, что не мог он. Касаться его. А ведь ему до дрожи желалось быть в его сердце. Заботиться о нем. Быть с ним. Ему захотелось узнать. Точно знать ответ на свои слова. На данное им обещание. На свое признание. – Во Львове вас встретит мой старый приятель. Иван. Кстати, тоже писать. Правда, поэт. Плохой поэт, – раздалось веское уточнение. И добавили: – А вот человек – хороший. Поможет вам уйти к партизанам. – Что?.. – потерянно изрек Мастер, возвращая себя в реальность. – «Плохой»?.. – Ну да. Бездомный Иван, – весело усмехнулись. – Может, слышали? Николай отрицательно качнул головой. – Подождите. Как же там? Хм… Из последнего. Эм-м… Шедевра. Вспомнил. То была речовка, – профессор прочистил горло. – «Зачем нам рай? Мы поедим в Крымский край!». Максудов не улыбнулся. – Говорю же, «плохой поэт». Но зато на него всегда можно положиться в трудную минуту. У Ивана в городе осталось жена. Таясь, приглядывает за ней. Думаю, вы сможете помочь друг дружке в творческом… – продолжали беззаботно вещать. Он дерзнул. – Воланд, вы уже решили, что будете делать, как только закончится война? – резко вопросил писатель, останавливая непринужденный поток фраз профессора. – Я полагал сие и так понятно, – хмыкнул Воланд и отхлебнул почти остывший кофе из чашки. – Что будет с нами? – упрямо настаивал Мастер. – Рано или поздно… Мы все умрем? – флегматично предположил профессор. – Теодор! – завопил Николай и, отобрав у того изящный фарфоровый предмет, поставил чашку на стол, расплескав все ее содержимое. – Я серьезно! – Официально заявляю: «как только закончится война», а вернее будет обозначить, как только вы сядете в поезд, разойдемся. Вы, мой дорогой Мастер, в свою сторону, я в свою… Боже, герр писатель!.. Что за взгляд?.. – Вы же, верно, шутите? – голос предательски дрогнул. – Нет. Не шучу, – твердо. Уверенно. – А мы?! В кухне воцарилась звенящая тишина. Воланд встал и молча вышел из комнаты. Максудов последовал за ним. Похоже, их отношения таки отыскали ответ на извечный вопрос Уильяма Шекспира. «Быть или не быть?». Не быть. Мастер… Достойно ль. Смиряться над ударами судьбы, Иль надо оказать сопротивленье. Ведь если сейчас Теодор накинет на себя легкий плащичек и без лишних слов покинет квартиру. То раздастся скрип двери, громкий щелчок замка. Именно тогда опустится занавес. Пьеса ими будет отыграна. Конец. …вцепился в лацканы пиджака профессора. Горячо заговорил: – Я знаю, что вы любите совершенно другого человека! Не Азазелло! Я знаю, что вашем сердце всегда будет гореть свеча для него! Он поистине счастливчик! Его любит сам Дьявол! Но я прошу вас! Я умоляю тебя, Теодор! Солги мне! Ведь даже Боги лгут! Дай мне надежду! Пустую надежду! Чтобы выжить! Чтобы я смог жить с верой тебя! В нас! Воланд какое-то время смотрел на писателя, растерявшись. Он прекрасно ведал, что это переломный момент: любовь Мастера, его любовь будет безвозвратно утеряна. Это волшебство возникшее между ними с первого взгляда. Воланд уже остро чувствовал неизбежность этого исхода, уже предвидел его – по выражению, закрывшемуся в глаза Мастера. В них читалась вся его нужда, все желание, вся его досада. И снова – весь страх. За все, что уже потерял… За все, что они могут потерять. Видеть отчаяние любимого невыносимо, и профессор машинально поднял руку, дабы погладить его по затылку. Испуганный взор Мастера при этом теплеет, как Воланд и ожидал: но на самом деле Воланд просто пытался выиграть время, надеясь, ненадолго приободрить Мастера и между тем придумать какое-нибудь реальное решение. «А мы?», – сказал Мастер. – Я не могу!.. Волна ужаса. Неверия. В очах писателя. В нем самом. Посему профессор продолжил запальчиво говорить: – Не могу потерять тебя!.. Мы только начали!.. Я не смогу без тебя!.. Ты обязан жить, Мастер! Выживи! Пожалуйста! Ради меня! – Я попытаюсь, – пообещал Максудов с исступлением и скорбью в голосе. Николай зашептал: – Я сяду в поезд! Я встречусь с Иваном! Я уйду в партизаны! Это все будет для тебя, Тео! Я попытаюсь остаться в живых! Вернуться к тебе! Остаться с тобой! Я не хочу умирать! Я не хочу уходить! Я не хочу оставлять тебя! Мастер сделал шаг вперед, чтобы быть ближе. Воланд протянул к нему руки. Они схватились друг за друга. Это такое крепкое объятие. Такое бесстрашное… Такое простое… Такое нежное. Такая мелочь… И так много значит.