X. Понтий Пилат

Улица, по которой Понтий Пилат ступал, заливало яркое солнце, вдоль плитняка тянулись красочные витрины магазинов. Корзины с первыми цветами, развешанные с одинаковыми промежутками на кованых фонарных столбах, покачивались от легкого теплого ветерка. Пилату чудилось, что он попал в другое время, в совсем другую жизнь. Мирную. Спокойную. Словно всё это великолепие настоящие, а не иллюзия обмана. Возможно, после покаяния, их-де страна и вправду обретет покой да процветание. А пока… Понтий достал из кармана черного плаща клочок бумаги и сверил адрес. До дома номер 28 по Нойер Грабен оказалось от силы десять минут неспешного ходу. "Генрих и Гретхен". Он благодушно усмехнулся и толкнул массивную стеклянную дверь. Колокольчик радостно пробрякал. Местечко было весьма симпатичным и уютным. Деревянные стены, лотки с хлебом, кондитерская витрина и даже пара столиков у окна. Запах только что вытянутых из печи булочек с корицей здесь смешивался с ароматом свежемолотых кофейных зерен. Удивительно и… Многочисленные клиенты вовсю жаждали купить свежую буханку к завтраку. Однако, завидев новоприбывшего посетителя, постарались как можно скорее ретироваться с глаз долой. Зал моментально опустел. Хмыкнув, Азазелло направился ко входу, дабы перевернуть табличку на "закрыто", а затем внимательно наблюдать за мессиром и этим. У стойки из старого зернистого мрамора Пилат и увидел его. Сидя в темном костюме-тройке на стуле, мужчина перелистывал "Фелькишер беобахтер" и пил кофе со сливками. Погруженный в чтение, подносил горячую чашку к тонким губам, морщился, обжигая язык, и, не отрывая взгляда от статьи, снова ставил грубую керамику на блюдце, чтобы стремительно перелистнуть страницу. Чувственному обаянию, исходившему от него – высокий красавец брюнет, элегантный, утонченный, изысканный, горделивый, – не мешало даже подобие фюрерских усиков – полоска из пенки под переносицей. Понтий невольно заулыбался – понять Иешуа было нетрудно: устоять перед очаровательным дьяволом действительно непросто, – подошел в упор и молчаливо протянул платок. Тот принял, не поднимая очей, вытер плотно сжатые уста и так же машинально вернул. Он убрал сопливчик в карман черных форменных брюк, не разрывая зрительного контакта. Мужчина закончил изучение новостей, не доставивших ему, кажется, ни капли удовольствия, отбросил газету и покачал головой. Лишь после этого в полном замешательстве уставился на Пилата. «Забавно. И чёрта возможно потрясти», – промелькнула шальная мысль. – Извините, – весело сказал Воланд, но не отступая от делового стиля. – Мне так неудобно, я сам не знаю, зачем читаю эту прессу, каждый раз потом весь день гневаюсь. Не зря Михаил через слова профессора Преображенского предупреждал насчет газет, пускай эти и не советские вовсе. – Что же такого там напечатано? – буднично спросил он, потакая наглому капризу. Воланд и Пилат поладили сразу же. На первом курсе весь осенний семестр они вместе ходили на введение в литературоведение: просто случайно – или все же судьба – сели рядом в первый день занятий. Они просто пересекались до рождественских каникул, серьезно встречались весной и летом, и Понтий с Теодором были уверены, что к началу нового учебного года обрели в друг друге верного товарища. – Сообщают о приговоре к смертной казни особо опасного преступника. Александра Шмореля. Уж теперь-то «любимый город может спать спокойно. И видеть сны, и зеленеть среди весны», – отмахнулись в ответ. Понтий сощурился. – Ты вконец страх потерял? Теодор уже давно заметил: когда он волновался, в правильной гармоничной речи бывшего приятеля вдруг проступал тяжелый немецкий акцент. – Наоборот. Путь свободы всегда видится более страшным, чем дорога рабства. Пилат глубоко вздохнул. Досчитал до десяти – сохранять невозмутимость с Тео извечно было сложной задачкой. Выдохнул. А потом аккуратно пристроил кожаный портфель на стол, будто бы тот изначально принадлежал собеседнику. Воланд с удивлением воззрился на дорогой аксессуар. Слегка склонил голову набок в заинтересованности. – Я должен угадать?.. – прозвучало с толикой насмешливости. – Не должен. Солдатская книжка и иная необходимая документация для твоего Мастера, – произнесли сухо. По-деловому. – Но я ждал другого человека… Но мною только несколько дней назад… – Обстоятельства резко изменились. На тебя написали донос. – Майгель? Короткий кивок. А следом продолжили непринужденно молвить: – Также билет на завтрашний утренний поезд до Львова. Все как ты хотел. Иван предупрежден. – Но как?.. – Не только у тебя есть радистка Кэт, – Понтий угрюмо покосился на Азазелло. – Но!.. Говорить ему по-прежнему не позволяли. – Еще твой билет. До Локарно. На лечение. Стравинский знатно порадуется. – Нет, – раздалось твердо. Уверенно. – Боишься за свою свиту? – бросили сходу. От попытки задеть Воланда передернуло. Теодор спешно отвернулся от Понтия. Посмотрел левее – в окно. Там… Там, далеко-далеко, за дремучими лесами, за высокими горами, за верстами серенькой мглы была Отчизна. Воланд мог бы возвратиться в Россию. Отыскать родню отца. Тетушку Нину. Дядюшку Виктора. Они будут рады. Воланд это знал. Теодор уже раз уезжал в Россию. Вновь почти становился собой. Theodor. Почти Фёдор. Правда. Что так. Что эдак. Значение имени все равно оставалось единственным. «Божий дар». У него уже один раз ничего из этого не вышло. Потому что… Потому что, «где родился, там и пригодился» не о нем. Воланд медленно повернулся. – Понтий. Если бросился в океан, то поздно вспоминать о том: умеешь ли плавать. Пилат недовольно нахмурился. – Уповаешь на «Волю Божью», забывая… – Что Богу наплевать. – Я хотел сказать: как важен для других. Воланд хмыкнул. – Верно. На Бога надейся, и сам не плошай. – Тео, – протянул Понтий. Замысловатость Теодора порой нещадно утомляла. И все же. – Сколько офицеров выболтало здесь государственных тайн, пока их угощали настоящим бразильским кофе? А скольких людей, благодаря этому, ты спас? Я тебе отвечу, не утруждай память. Много. Тео. Много. У большинства из них наверняка супруги… возлюбленные… у некоторых даже дети. У них остались отцы и матери. И всем им ты даровал надежду. Дал шанс на спасение. Но теперь пришло твое время. Пойми, завтра в обед, к тебе приду не я, а совершенно иной человек. Безжалостный. И ты с ним уже не сможете, так обыденно общаться на русском языке. Твое чудачество сейчас по нраву только мне одному. Слово взяло над ним верх, профессор задумался. «Безжалостный» – оно имело на языке горьковато-сладкий привкус. Безжалостность – неплохое качество. Кабы желаешь выжить и победить в войне, то надобно не бояться и не жалеть. Ни страну, ни противника, ни семью, ни себя. Вообще никого. Ибо жертвы не выживают. Воланд сам себя готовил на заклание. Воланд твердо изрек: – Не могу. – А ради Иешуа? В ответ лишь незло ухмыльнулись: – Нет. Раньше лихо выдал бы «Да!». Ведь Теодор очень любит Га-Ноцри. Но как бы Теодор Иешуа ни любил. Га-Ноцри желал Понтия. Как бы Теодор сделал Га-Ноцри счастливым? От безнадежности ситуации Пилат протяжно застонал. – Все. Как знаешь. Я умываю руки. Воланд улыбнулся. – Ладно. – Тогда мне пора. – Хорошо. – Я ухожу. – Иди. И Понтий, отчетливо видя неколебимость друга, двинулся к дверям, но, прежде чем покинуть помещение, оглянулся. – И все же, Тео… Лучше быть спасенным, чем спасителем. Поэтому… Береги себя. Улыбка на лице профессора стала еще шире. Воланд действительно ведал, что если уж Борис Петрович взялся за лопату, то не успокоится до тех пор, пока не закапает. Бывший секретный сотрудник НКВД, не избежавший 58-ой статьи. – И ты. Напоследок, по старой памяти, ради отношений, которые были, Пилат сделал шутливый реверанс и вышел из булочной. Так было, и так будет. Они могли ссориться. Играть в молчанку. Избегать друг друга. Ненавидеть. И все равно… Это были Тео-и-Понтий. Всегда Тео-и-Понтий. Лучшие, с университетских времен, друзья. Профессор опять перевел взор в окно. Штурмбаннфюрер СС Понтий Пилат чинно прошествовал перед ним по улице. И понял – ему тоже пора. Маскировочные шторы были одернуты прочь и свет нового дня вовсю заливал комнату. Николай свернулся под одеялом, натянутым Теодором ему на острые плечи. Максудов повернулся к нему, но его место пустовало. Мастер потянулся, открыл глаза, резко сел. В доме все снова было как прежде. Он и пустота. Николай отбросил простыни и встал, почти нагой, в лучах солнца. Позабыв про все на свете – конечно, было наивно полагать, что Воланд изменить себе самому и останется с ним, – подошел к окну да взглянул вниз. Профессор с лучезарной улыбкой на губах помахал ему, писатель шарахнулся в сторону и прикрылся белоснежной занавеской. Воланд, все еще улыбаясь, привычно проследовал в кухню. Максудов шагнул туда, рассудительно натянув штаны с рубашкой. Хозяин захлопотал перед газовой плитой, в доме вкусно запахло поджаренным хлебом. Теодор ловко плеснул из турки и поставил горячую чашку перед Мастером. – Черный кофе. Малость сонный Николай чуть не окунул в чашу нос. Сделав блаженный глоток, стыдливо вопросил: – Меня было видно в окно? – Какое там! – бросил Воланд, вертко переворачивая кусочки хлеба на сковороде. Затем отключая конфорку. – Не бойся. Все хорошо. К тому же, я бы не позволил себе на тебя смотреть, ведь, между нами, еще ничего не произошло. – Не смешно… – буркнул Мастер. – Знаю, что «не смешно». Безмятежность вдруг сошла с его светлого лика. Стало вмиг серьезным. Обычно холодные глаза лихорадочно заблестели. – Теодор, – тихо позвал Николай. Профессор быстро отвернулся. – Ты скрестил руки на груди, тем самым отгораживаясь от ме… «Не сейчас», – одернулся Максудов. Теодор не друг. Не враг. Они и не любовники. – Прости. Твоего лица я, конечно, не вижу, но поручаюсь, что ты хмуришься. Что случилось? – донеслось в волнении. – Твои документы готовы! – Я должен вернуться домой? Когда? На радостях сердце профессора пропустило удар. «Должен», а не «могу». Невелика разница. Возможно. Но эта разница есть. Воланд порывисто обернулся. – Завтра. На рассвете. Максудов кивнул и не о чем больше не спрашивал. Впереди у них был целый день. Весь вечер. Вся ночь. И утро. Осознавая лишь одно… – Когда все закончится. Я снова приду к тебе. Сюда. Навсегда. Обещаю. Ничто на земле не помешает Мастеру это сделать. Не война. Не Германия. Не Союз. …чтобы соединиться, им необходимо сначала расстаться. Вот только Воланд на его пылкую клятву отчего-то неуютно промолчал.