XIII. Вечер

Воланд привел Мастера в закрытый клуб на окраине города. Заведению придавали шарм мягкое освещение и приятный вокал певца. Максудов нервно огляделся вокруг: мужчины, множество мужчин в военной форме да гражданской одежде пили красное вино, вкушали вкусную еду и разговаривали – близко, очень близко; на грани интимности. – Теодор, зачем мы здесь? – пробормотал Николай, но так, чтобы звук взволнованной русской речи никем не был услышан. – Заради танцев, – Воланд обратил внимание, каким оценивающим взглядом провожают его спутника все присутствующие. – Это особое место для кавалеров. «Здесь» "У графа" мы в безопасности. – Предлагаешь потанцевать? – беспокойства в голосе не стало меньше. – Именно. Помнишь наш вальс в гостиной, – навеяли в ответ, сделав короткий вдох. – Танцы – сие весьма романтично. Писатель улыбнулся уголками губ, вложил свою ладонь в ладонь профессора и позволил отвести себя на танцпол. Максудову на миг почудилось, что он слышит свое собственное сердцебиение громче, чем негромкую музыку на фоне. – Готов? – вопросили тотчас. Маленький оркестр из трех человек как раз таки принялся наигрывать новую светлую мелодию. – С тобой? Всегда! – молвили, не думая ни секунды. Исполнитель сладко запел:

Ich war allein in meinen Träumen,

In meinem Kopf hab' ich geküsst eintausend Mal.

Я был один в своих мечтах,

Где поцелуи я дарил сто тысяч раз.

Воланд свободной рукой обхватил Мастера за тонкую талию, притянув к себе ровно настолько, дабы между ихними телами оставалось лишь узкая полоска пространства. Николай ярко ощутил тепло, исходящее от его груди, и заметил, как в полумраке зала разномастные глаза Теодора сделались одинаковыми – темными омутами острого вожделения, который вовсю манил, затягивал.

Heut' sah' ich dich vor meiner Türe stehen.

Frag' mich, suchst etwa du nach mir?

Ich kann's in deinen Augen sehen.

Nur ich kann diesen Blick verstehen

И вдруг я увидел тебя у своего порога.

Уж не меня ли ты искал?

Я вижу это в глубине твоих глаз.

Лишь мне понятен этот взгляд.

Песня, да и сама музыка тоже, была чудесной, спокойной, чутка ленивой, с ритмом, отлично подходящим для медленного покачивания. Они сделали неуверенный первый шаг, немного неуклюже, синхронизируя движения – Максудов, как и тогда, сходу сделался ведомым. Ему, только ему, Николай готов был разрешит все что угодно. – Вы хорошо танцуете, – тихонько проронил Воланд. – Где научились? – В Германии, почти что на родине вальса, – ласково перефразировал Мастер, прекрасно помня этот их недавний диалог. Рот расплылся в очаровательной улыбке. – Меня научил красивый мужчина в элегантном костюме-тройке. Воланд коротко рассмеялся, запрокинув голову. Ему было тревожно: под бдительным оком главы полиции, под свирепым взором стервятника Майгеля. Но не так разительно страшен 175 параграф, как измена отчизне. Посему – риск оправдан. И восхитительно – в сих танцах, несмотря на его холодный расчет, не было ни грамма наигранности; танцы были слишком честными; они были слишком искренними перед друг другом. Натертый мастикой до блеска гладкий паркет под ногами, уютный зал, вкуснейшие запахи из кухни вперемешку с легким ароматом вин из бара, тонкие ноты чернил и бумаги, исходившие от любимого человека. Его Мастера. – Я не слишком тороплю тебя? – озабоченно поинтересовался Николай, чуть сильнее прижимаясь к Теодору, когда ихние шаги стали гораздо увереннее. – Нет, – глухо отозвался Воланд, опустив взгляд на грудь Мастера. Он не боялся любить. Он даже рад такому напору. – Мы здесь вдвоем. У нас замечательное движение. Свой собственный ритм. Максудов прикусил нижнюю губу в полуулыбке. Они завернули в следующий полукруг. И Воланд прикрыл глаза, чувствуя, что, даже опрокинув свой горизонт, мир остался все тем же, мир – это томное звучание музыки и одно дыхание на двоих. Вот бы так было всегда. Отныне и вовек. Только он и Мастер. Его ладонь невольно скользнула по плечу писателя, остановилась, самую малость ниже шеи. Жар от прикосновения к желанному телу заставил сжаться низ его живота, приоткрыть рот и выдохнуть шумнее, чем обычно. – Я тебя… – мощная дрожь в голосе не позволила озвучить истинное желание. – …люблю, – закончил он почти шепотом, прикоснувшись устами к виску Мастера. – И я тебя люблю, Тео. Их движения сами собой переросли из танцевальных па в легкое покачивание, больше похожее на тесное объятие. Воланд открыл глаза и тихонечко вздохнул носом в изгиб шеи Мастера, ощущая, как тот нежно поглаживает его по спине. Рука плавно приближалась к пояснице. И… Мгновение казалось, даже в таком месте, до неприличия интимным, личным, и от этого еще более завораживающим. «Пойдем отсюдова домой», – именно сие желалось сказать Мастеру. Однако же писатель произнес абсолютно иное: – Здесь весьма душно. Вдруг профессор еще не готов принять своего незваного гостя целиком и полностью. Не готов отдаться греху. – И вправду, – согласился Воланд.

Komm und trag' mich durch die Welt.

Komm und nimm mein ganzes Leben.

Du bist alles, was ich will

Du bist alles

Приди и жизнь мою возьми.

Приди за мной, я твой.

Ты все, чего хочу я,

Ты – все.

Вокал погас, мелодия постепенно затихла, и они замерли на месте, продолжая крепко обнимать друг друга. В помещении действительно было чересчур уж накурено, поэтому Воланд не особо удивился тому, что Мастеру понадобился свежий воздух весны. Они вышли на улицу. Близилось время комендантского часа. Там они зашагали пешком по длинному тротуару из желтого кирпича вдоль неспешной реки. В безмятежной воде отражалась полная луна, что невольно подглядывала за ними. Теплый ветерок шевелил кроны деревьев. Николай расспрашивал Теодора о его детстве, семье. Воланд без зазрения совести поведал о своей матушке – дочери немецкого предпринимателя, что однажды приехали погостить к дальним родственникам в Москву. Об отце. Бедном враче. О встрече молодых людей. О любви с первого взгляда. – Родители венчались по православному обряду в старинной церкви Трифона Мученика в Напрудной слободе, где с золотых икон пару благословляли десятки лик святых. Родился я. В Первую войну женщину из-за ее происхождения сослали в Оренбург, как «гражданского военнопленного», и верный клятве супруг последовал в след за ней. Им было все равно где жить. Главное, – чтобы вместе. Но неземное счастье семьи сгубило лихо. Мужчина погиб от попавшего в больницу случайного снаряда, когда белые отбивали город у красных, красные у белых, – супруга покойного так и не смогла этого точно выяснить. Она утонченная, изнеженная, экзателированная дама в мгновение ока превратилась в энергичную, жесткую, напористую женщину, решившую любой ценой выжить в этой кручине и поднять сына. Словно поддерживая мать в этой внезапно обретенной решимости, судьба послала им подарок в виде бывшего приятеля ее отца, которого женщина неожиданно повстречала на улице. Герр Фаланд помог им вернуться обратно в Берлин. Избавил от темных пятен в анкете. – Но на Родину я все же ненадолго возвратился в тридцатые годы, в годы потепления отношений между Германией и Советами, будучи немецким профессором Теодором Воландом. Трудился в МИФЛИ. Читал лекции о Рильке, переводы стихов поэта, – Воланд прочистил горло и принялся гордо декламировать: – Нет без тебя мне жизни на земле… Однако мутный взор Мастера заставил резко прекратить и немедленно вопросить: – Все хорошо? От всей этой печальной истории у Николая болезненно сдавило в груди. К его семье судьба была куда милосерднее. Его родители-интеллигенты до сих пор проживали в Ленинграде. Захотелось утешить. Обнять. Поцеловать. Горячо. Жадно. Страстно. Максудов не в силах оставить Тео. Не в силах вычеркнуть любимого из своей жизни, изгнать из головы и вырвать из собственного сердца. Не в силах отказаться от своего желания быть с ним. Мастер еще самую малость поколебался и все-таки не таясь озвучил свое истинное желание вслух: – Я хочу спать с тобой.