XVII. Мастер и Маргарита

Возле входа в Институт русского языка несколько важного вида старичков о чем-то бойко дискутировали и не обратили на Мастера абсолютно никакого внимания. Николай поднялся по лестнице, состоящей из пары-тройки ступенек, и вошел в просторное помещение. В Союзе писателей, насколько он запомнил и знал, даже фойе было постоянно заполнено разными деловыми людьми, здесь – никого не было. Добротный стол, рядом пустующий стул, на листке расписаны режим работы и часы приема. У дальней стены – небольшой стеклянный шкаф, по обе стороны от него висели ежегодные групповые фотографии сотрудников, как и в любом другом виденном Максудовым государственном учреждении. Двери вели в корпуса, что и было обозначено в табличках над ними, – Корпус 1 и Корпус 2. В самих дверях имелись небольшие стеклянные вставки, через них Мастер прошел дальше. Он направился прямиком к шкафу, как будто его содержимое могло подсказать дальнейшие шаги. Понять зачем он тут. Там были выставлены фотокарточки, относящиеся к истории самого института, старый кирпич из кладки первого фундамента, листы документов и десяток книг. Николай взглянул выше, на настенные снимки. На первом импозантные профессора позировали на том крыльце, которое Максудов сам только что миновал, в окружении доцентов, ассистентов и лекторов. На рамке значилась дата – 1946-ый год. Мастер быстро просмотрел остальные 1945. Затем была пауза. Следующие снимки относились к 1941-ому, 1940-ому годам, – и Николай последовал назад во времени, к другой стороне шкафа. Менялись наряды. И люди выглядели иначе: здоровее и чуточку живее. Гордые и уверенные в светлом будущем Союза. 1935-ый год. И тут Мастер замер. Воланд стоял в первом ряду около товарища Коровьева, пятый справа. Прямо по центру. Даже в скудном свете фойе, даже с волосами малость длиннее тех, что он запомнил, не узнать Тео было практически невозможно. Те же заглядывающие в душу глаза, приоткрытые, готовые улыбаться губы и сообщать ему, что «Все будет хорошо», взор, слегка отведенный от объектива, устремленный к небу. На нем привычный классический костюм-тройка, чему Николай щемяще грустно усмехнулся. Максудов воззрился на соседний снимок, 1934 год. Воланда – не было. Воланд прожил в Москве лишь год. До… Это было неудивительно. Воланд тонко чувствовал перемены времени. Воланд только не почувствовал беды от обычного огня. Мастер аккуратно снял снимок, медленно перевернул, почти мечтая о том, чтобы это был вовсе не Тео. Он надеялся, что там будут имена, которые сие ему докажут, но увидал на обороте только изящный штампик с адресом ателье. – Кто-то знакомый? – раздался хриплый голос сзади. Николай стремительно обернулся; перед ним стоял невысокий человек в сером потертом костюме. Лысеющий. В роговых очках. Тонкая полоска усов. Незнакомец показал на фотографию в руках Максудова. – Да, – машинально ответил Николай. Он вдруг осознал, что должен объясниться. – Простите, что не представился и вообще не дал о себе знать. Я вошел, увидел это все и… – Мастер тяжело вздохнул и, решительно сделав шаг вперед, протянул руку. – Максудов Николай Михайлович. Писатель. Я был недолго знаком с этим человеком. Ткнув пальцем, отдал снимок. Незнакомец, приняв тот, склонился, наморщил нос, дабы очки не съехали. – Аа-а, профессор Воланд. Помню-помню. Весьма хороший человек. – Да, мы познакомились с ним в войну. Мы… «…любили друг друга». Вот почему он тут. Он скучал. Он очень сильно скучал. Ему не хотелось, ведь тогда можно было притворяться, что ничего между ними не было, и хотелось видеть и знать, что Тео существовал. Был жив. Что все то, что было между ними правда. Наверное, на его лице отразилась глубокая печаль. Ибо ему вернули снимок обратно со словами: – Возьмите. По-моему, вам эта карточка нужнее, чем нам. В Нескучном саду играл духовой оркестр, несколько пар кружились в вальсе. Они остановились послушать. Маргарита вдруг повернулась к Мастеру и церемонно наклонила голову. – С ума сошла, – искренне засмеялся он. – Это я должен… – А сделала я, – с бойким весельем перебила она. Николай неохотно вступил на площадку, но дивная музыка манила, затягивала все сильнее да сильнее, и он перестал метаться в своих неспокойных чувствах, отдался на волю летящего кружевного ритма. Вальс кончился, оркестр заиграл фокстрот. Мастер хотел выйти из круга танцующих, однако Маргарита не отпустила его. – Ты хорошо танцуешь, – заметила она. – Раньше ты не умел. – Да, меня научили, – подтвердил Максудов все с той же неохотой в тоне. – Кто научил? – прозвучало следом с огромным любопытством. – Воланд, – честно признался Мастер. Он опустил голову, зарылся лицом в ее волосы, пахнущие сиренью. Она слышала, как глухо, нервно, пропуская такт, словно глохнущий двигатель автомобиля, билось его сердце, и ей сделалось нестерпимо больно. Мастер во всем сознался Маргарите после войны. После войны Маргарита ушла от мужа. После войны Маргарита пришла к нему навсегда. Просто осталось у него на ночь. Ночью нагой она пришла к нему в комнату, присела на край кровати, осторожно провела теплой ладонью по его обнаженной спине. Он подвинулся, давая ей место, Марго скользнула под одеяло, нежно обняла его. Мастер тогда промолчал, было странно после Тео ощущать, что он не один в постели, чувствовать, как чужие теперь ему руки гладят, ласкают его тело, и было немного стыдно за то, что плоть оказалась сильнее его, что ночью у него не хватило мужества сказать нет. На утро тоже. И Маргарита осталась с ним. Так прожили они целый день. Неделю. Месяц. Год. Ходили в театры, на концерты, на выставки, в парк, – как сегодня. Конечно же, Маргарита видела фото. Конечно же, этим вечером переступив порог дома, она промолвила: – Теперь я знаю, что такое счастье. Счастье – это быть с тобой, а не с ним. Он хрупко улыбнулся. – А какое у тебя счастье, Мастер? – твердо спросила Маргарита. Николай пожал плечами. Она отступила к его рабочему столу, взяв ручку да лист бумаги, протянула ему и повелела: – Напиши мне счастье. Одним словом, писатель. Из угла комнаты за ними внимательно следил Бегемот. Кот до сих пор не испытывал к нему ни капли симпатии. Максудов сжал листок, зажмурился, поддерживая своеобразные откровения сердца, и понял, что совершенно точно знает, как выглядит счастье. У счастья Мастера были темные волосы, очаровательная улыбка и очи, разномастные очи – черный и зеленый глаза. Он зажмурился еще крепче, пытаясь удержать слезы, но, видно, стал совсем слабым. Слезы все ж таки хлынули, оставляя на щеках блестящие влажные дорожки. И тогда вся готовность вернуться в жизнь и продолжать с Маргаритой, которая крепла в последний год, рассыпалась в прах, снова оголив дыру в сердце Мастера. То тепло, что он чувствовал с ней было обманчиво. После смерти Теодора он весь состоял изо льда. Слишком мало прошло времени, он не может. И пускай на Руси-Матушке траур носили с год, и тот давно минул. Кто-то по доброте душевной скажет – пора, можно двигаться дальше. Но на Николая лавиной обрушились воспоминая о Тео, и страшное чувство вины накатило девятым валом. Ведь «двигаться дальше» это – забыть! А он искал, искал Воланда везде, где только возможно. На старых улочках, в церкви, про которую рассказывал Тео. Он не мог просто забыть. Не мог. И тогда не открывая глаз, Мастер услышал: – На дворе уже ночь. Поэтому сегодня лучше уйти тебе. – Марго… – попытался объясниться Николай. Она рванула к нему, закрыла ему рот ладошкой и тихо произнесла: – Я все понимаю и никого не виню. Но давай не будем об этом.