XVI. 1945

Девушка, одетая в форму медицинской сестры, стояла посреди улицы и нежно пела:

Полюшко-поле,

Полюшко, широко поле.

Едут по полю герои,

Эх, да Красной армии герои.

Мастер стоял напротив разрушенного дотла огнем дома и тяжело дышал. Сегодняшняя радость дня теперь тяготила сильнее обычного. Максудов предвкушал встречу, счастливое воссоединение. И что же сейчас он видел своими собственным глазами через пелену слез… Дом явно сгорел от мощного пожара. Но не из-за случайно попавшего снаряда. Ибо все вокруг было абсолютно цело и невредимо. Два года назад сойдя с поезда во Львове, Николай старательно избавился от униформы Воланда. От мундира, солдатской книжки, всех прочих документов – от всего. Кроме, памяти. И данного им самим обещания – вернуться к нему живым. Иван принес ему одежду. Однако Максудову нельзя было говорить о том, кто он и откуда на самом деле. Он просто Федя, родом из этих мест. Бездомный – не проблема. Иван все прекрасно знал и понимал. Но остальные люди вокруг не такие понятливые. У них есть на то причины. Многие не доверяли, люто ненавидели бывших военнопленных. Ведь среди тех, кто якобы сбежал, большинство, были предателями. Николай тогда только кивнул – выбор все равно у него был не особо богатым, и остался с партизанами. Чтобы хоть как-то сражаться. И выживать в сей кручине. Бездомный же и вправду оказался весьма плохим поэтом. Глубокими темными ночами, между операциями, Иван декламировал ему свои стихи. Ужасные. И хорошим человеком также. Все как рассказывал Тео. Именно благодарю Ивану, его знакомствам с нужными людьми, у него была чистенькая репутация, что позволила ему вновь вернуться в Меллерн, будучи уже военным корреспондентом. – Вы не знаете, что случилось с этим домом? – резко вопросил Мастер у мимо проходящей женщины. От охватившего его дикого страха, Максудов и не заметил того, что обратился к ней на родном языке, что больно вцепился в ее руку. Она испуганно вырвалась и тотчас побежала вниз по улице. – Постойте! – прокричал Мастер ей вослед. Он боялся за Воланда. Она боялась его, русского победителя. Нескоро теперь слово «немец» очистится от скверны в глазах остального мира. Ее детям, и внукам, еще придется влачить бремя бесчестия отцов. – Дом сгорел, – раздался за его спиной хриплый голос. – Давно уже. Николай порывисто обернулся. Старик. – Профессор тогда лишь погиб. Его труп нашли в кабинете. Славный был малый. Там схоронили, – сказал, как отрезал, и махнул в сторону церкви. Потом в молчании зашаркал дальше по своим делам. Мастер прошел через большие железные ворота, мимо часовни, по главной аллее кладбища, осеняемой старыми высокими деревьями. На входе ему вновь услужливо подсказали, где разыскать. Впереди медленно ехал черный катафалк, запряженный дохлой лошадкой, с кучером в черном наряде и гробом с черным сукном. Дорога шла в горку, и вскоре повозка исчезла за горизонт, там, где между деревьями синело небо. Могила Тео находилось у стены, за которой проходили железнодорожные пути. Простая каменная плита, увенчанная ангелом, да скупая надпись:

Theodore Woland

30.04.1900 – 01.05.1943

И здесь Николай с ужасом осознал, что пожар случился именно в тот день. В день его отъезда. Он с легкостью представил себе. Нарисовал в уме картину. Воланд вернулся домой. Зашел в кабинет. Привычно зажег сигарету. Попытался работать. Лорке уже очень давно ждал своего перевода на немецкий. Но крепко заснул от усталости. «Месяц счастья – это так много. Это очень много, Мастер. Нам повезло. Я люблю тебя». У них был только месяц счастья. У них не было надежды на светлое будущее. Он выжил. А Тео… Тео погиб. Оставил его совсем одного на всем белом свете. Отчаяние захлестнуло Мастера. – Мы ничего не принесли в мир; явно, что ничего не можем и вынести из него. Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно! Рядом с ним неожиданно встал красивый мужчина, облаченный в одеяние священника. Голос вещавшего был тихий, но вкрадчивый. Мастер не смог заставить себя повторить. А меж тем тот продолжил спокойно молвить: – Мы вверили Всемогущему Господу душу почившего брата нашего Теодора Воланда и предали его тело земле; земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху, в надежде на скорое воскресение к жизни новой. Мастеру очень хотелось не чувствовать на языке вкуса земли, пепла и праха. – Аминь, – закончил святой отец. Тело Николая вдруг нервно дернулось. «Церковь… Церковь. Церковь!» – лихорадочно заработал его мозг. Перед глазами ярко вспыхнуло то, что он, как ему казалось, давно позабыл – вытравил из своей жизни. Запихнув в пыльный угол памяти, долгие дни и ночи, в которых нес в себе ревность к незнакомцу, что украл сердце Тео. Свет густой тьмы ночи и взгляд его спасителя, устремленный в церковь. Всегда на церковь. В висках билась глупая паника. Отчего? Ибо они оба потеряли. Боль у них одна на двоих. Он шумно выдохнул: – Это были вы! Тео любил вас! Ему хрупко улыбнулись в ответ: – Тео любит вас. А затем пастор направился вдоль гранитных надгробий. – Идемте со мной, Мастер. У меня для вас подарок. Тем днем Максудов еще долго бродил по городским улицам. Он искал Геллу, товарища Коровьева и Азазелло. И не нашел ни следа. Словно их никогда и не существовало. Он спрашивал, интересовался и каждого встречного, но никто не смог ему помочь. Вроде бы были такие, а вроде бы и нет. А потом… В поездах, уходивших в Союз, были одни солдаты. В поездах, уходивших в Союз, возвращались победители, которые везли с собой трофеи в виде вещей проигравших – велосипеды, швейные машинки, патефоны, чтобы пользоваться, чтобы гордиться. В одном из таких поездов в Союз возвращался Николай Максудов, увозя с собой на родину корзину с толстым черным котом. С Бегемотом.