Часть 6

— Слушай… Может поедем ко мне? — Я же говорил, что работаю сегодня. — Кем? — Какая разница? — Листовки раздаешь у магазина? — А что? — Я не пытаюсь принизить такую работу, просто это не нечто ответственное, что нельзя пропустить. — Пропущу — не поем. — А если ты поешь у меня? Огата поднимает усталые глаза на Василия, который весь сжался на футоне, оглядываясь по сторонам. Та многоножка, что скрылась где-то в стенах, его явно до сих пор напрягала. — А потом мне что делать, когда я уеду? Помоями питаться? — отмахивается рукой. — А тебе нужно уезжать? Снова Огата поднимает взгляд на собеседника, но уже нахмурившись и насупив нос. Кажется, Павличенко вообще не понимает в чем проблема такого предложения. — Может мне и жить у тебя начать? — А почему нет? — Василий поднимается с места и обнимает со спины парня, что собирал сменную одежду перед подработкой, — Ближе к центру и работу проще найти, и платить всяко больше будут. — Даже если так, я не смогу потянуть и половину аренду твоей квартиры, — фырчит под нос. — А зачем тебе ее тянуть? — Ты серьезно? Ты предлагаешь мне жить у тебя как иждивенец? Не думай, что я так просто на это соглашусь!.. Огата отпрянул от русского, явно начиная злиться. Хоть Василий хлопает ресницами, но решает промолчать, возможно, понимая чужое недовольство, кивает и сам одевается, все же ему тоже нужно ехать. Его можно понять, хочется чаще видеться и не срывать планы, чтобы только ночь провести вместе, однако стоит оставаться аккуратным с Огатой, ибо обычно острые шипы охраняют что-то очень уязвимое и нежное. Даже лучшие решения для них обоих могут быть отторгнуты из-за банального страха двигаться дальше. Встаёт вопрос — как долго нужно оставаться терпеливым и аккуратным? А, быть может, стоит проявить твердость, показать, мол, бояться-то нечего? К таким людям, как Хякуноске, нужен особенный подход. Василия не отпускают мысли о порезах на руках и рассказах о родителях, что не справились со своей ролью. Павличенко не может представить каково это — не звонить минимум каждые выходные маме, узнавать как у них дела, интересоваться их здоровьем; не знает, как это — не скучать по беззаботному детству, маминым рукам, домашнему варенью и объятиям, по папиным шуткам, поездкам за город, поддерживающим возгласам с арены, даже когда откровенно лажаешь и мажешь. Кажется, подобное счастье встроено автоматически в жизнь каждого, как базовые настройки, наверняка еще, дети попросту все это не ценят или попадают в плохую компанию, а трудное детство где-то там, в стороне, у настоящих маргиналов, но в твоем-то обществе таких нет. Однако, не сказать, что Василий находится в собственном пузыре из таких же счастливых детишек, последняя его пассия имела схожие черты и предысторию, как у Огаты. Да у самого художника давно присутствует любопытство к психологии и всяким расстройствам, в том числе, как помочь людям в подобном состоянии. И можно ли вообще? — Ладно, я поехал… — затягивает пояс на своем пальто и тоскливо поглядывает на парня, — Ты ведь не сердишься? — Нет, — сухо выносит, уперевшись взглядом в свой рюкзак, — можешь ехать. — Хяку-чан, ну, посмотри же на меня… Все же поднимает нехотя голову, но не смотрит, отчего Василию пришлось подойти вплотную и положить руки на чужую талию. — Тебе не понравилась ночь? — Я этого не говорил… — Но ты все равно расстроенный? — Я не расстроенный. — Что тогда? — Ничего. — Хяку-чан… — Правда, ничего, — вздыхает Хякуноске и потирает переносицу. Иногда он рефлекторно тянется к несуществующим очкам на его лице, отчего в свои же глаза случайно больно тычет. Это Вася заметил еще давно, интересно даже увидеть партнера в какой-нибудь дурацкой толстенной оправе и искаженными линзами, но, видимо, Огата попросту забывает о своих контактных линзах и спит в них, и носит, не снимая, что еще заметно по виднеющимся капиллярам на белке. Совсем не заботится о здоровье, — я просто устал. Не думай, что проблема в тебе. — Мне не стоило приезжать и тревожить тебя? — Я не об этом. Ты никак на это не повлияешь. Василий поджал губы, бегая взглядом по футону, просто обдумывая свои слова и то, насколько они могут быть уместны. В его компании многие (а частности такие же иностранцы) посещают психологов, борясь с малейшей тревожностью и стрессом, однако, наверняка, Огата такое воспримет вштыки, да помощь ему нужна явно более квалифицированная. Есть риск, что он сильнее закроется в себе, поэтому Павличенко стоит пока самим побыть спасательным кругом, чтобы партнер немного расслабился. — Значит тебе все понравилось? — Д-да. — Все же я не зря приехал? — нависает над парнем, носом влажно тыкаясь ему в ухо. — Может быть, — цедит сквозь зубы, будто его заставляют принять поражение, — а тебе? Понравилось? — Более чем, Хяку-чан, — сейчас голос звучит куда менее кокетливо, а скорее мягко и успокаивающе, — Я бы очень хотел повторить. — Мфм… — пыхтит Хякуноске, встав, как вкопанный, стесняясь приобнять в ответ. — Надеюсь, несмотря на наши графики, у нас скоро это получится, так долго еще раз ждать я точно не смогу, — отлипает вдруг, что аж весь взлохматился, — а то это не дело совсем! Ему в ответ кротко кивают, отводя снова пусто взгляд. Наверное, этим Вася и очаровывается, что Огата может порой и бодается, но, на самом деле, хочет стать ближе да боится и не знает, как это показать. Нравится, что это задачка со звездочкой, над которой придется поломать голову куда усиленнее, от того вознаграждение за томительные труды куда слаще. Василий вернулся в свою одинокую пустующую квартиру. Сюда часто заглядывают друзья да работница из клининга, с которой как-то парень тепло сдружился, однако это все совершенно не то. Выращенный в семье с традиционным укладом, он все равно не сторонник этих идей, хоть считает брак нечто серьезным и важным в его жизни, но разделение ролей на «добытчика» и «кухарку» его не устраивают. Ему не нужно, чтобы кто-то ждал его с горячим ужином и отмытыми полами — сейчас 21 век, в конце концов, этим всем могут заняться другие люди за плату — важнее здесь то, что всегда есть куда вернутся, и речь не про свою крышу над головой, а объятия родного человека. Просто необходимо хотя бы ощущение чужого присутствия, что рядом где-то тот самый человек: оставил тарелку в раковине, пахнет в коридоре его одеколоном, в стиральной машинке его одежда, а в стаканчике в ванной стоит две зубные щетки. По этой же причине Павличенко постоянно в толпе, часто к себе приглашает на чай или настольные игры друзей, да, честно говоря, с дня совершеннолетия и года не провел без отношений. Не менял партнеров, как перчатки, он умел держаться за людей, однако же никак не научился одиночеству. Бежит от него, как от огня. — Эй, привет, мам! Ну, как вы, нормально добрались? У Василия еще оставалось время перед тем, как нужно будет съездить в офис, поэтому, заглушая тишину в квартире, решил позвонить родителям. — Ой, Василечек любимый звонит, рада тебя слышать! — пыхтит мило старушка в трубку. Родители Василия на своей пенсии отправились путешествовать, где те только не побывали, присылали фотографии с Ниагарского водопада, из Парижа, Бермуд, с арены бразильского матча по футболу, и много еще откуда, правда, по-старинке — распечатанные снимки в конверте обычной почтой. Хоть старички мало разбирались в технологиях, это не помешало им объездить весь мир, однако недавно вот вернулись домой, в Россию, как раз проведать родственников, — ой, да хорошо, сына! Из аэропорта в аэропорт, 5 часов на автобусе, 2 часа на электричке, и вот мы дома. — Ох, ну да, это не Европа, где через границу можно прилететь в любой желанный город. — Дорога тяжелая, но нам не привыкать же, аха! — А у меня от этого тарахтящего скотовоза до сих пор спину щемит! У Василия аж сердце тает, как слышит хриплый смех мамы и гундящие комментарии отца на фоне, порой так не хватает услышать их вживую. Почувствовать запах маминого халата и папиных сигарет, он вновь и вновь обещает бросить, но все никак не удается, хотя и старается это делать не при сыне. Интересно он до сих пор прячет пачки? Мама, как всегда, ненавязчивая и кроткая, но заботливая и неунывающая, готовая выслушать все новости своих сестер и теток, как их хозяйство и жизнь в селе, но на Василия этот ворох информации не высыпает, понимая, что ему явно не к чему знать на какой срок откинулся племянник, какие здоровенные кабачки позрели у бабы Нины, или как дядя на свою пенсию кое-как накопил на Волгу. Лишь ностальгирует и вспоминает о том, как сын в детстве, добрейшая душа, помог ворюге обтрясти яблони на чужом участке, думая, что помогает бедному дедушке, или подбирает каждого щенка и котенка, заражаясь ни раз лишаем. А ведь Умка до сих пор жива, 20 лет назад мальчишка спас ее от голода совсем крохой, а теперь сытая толстушка занимает весь диван на летней кухне. Сейчас Вася может не подбирает брошенок, коих в центре Токио-то никогда не найдешь, но студентом помогал приютам, подрабатывал официантом в столовой для малоимущих. С ранних лет считал своим долгом оказать помощь ближнему сначала, потом уже себе, а как могло быть иначе, раз вырос в семье безумно эмпатичных родителей с острым чувством справедливости, те тоже знали многих бездомных на районе, коих кормили и одевали, и активно помогали детским домам. Как только мать с отцом осели на пенсии, решились пожить для себя и увидеть мир — у парня тоже что-то перемкнуло, отчего задумался о приоритетах, в конце концов, бесконечная отдача довольно сильно его подкосила (да и послушал друзей, что были обеспокоены чужой одержимостью). Он по сей день ими восхищается и берет на вооружение их советы. Однако же сильно призадумался, стоит ли поставить родителей в известность его новых отношений. Определенно, у него серьезные намерения касательно Огаты, несмотря на то, что понимает и риски, где сам партнер не готов торопиться, поэтому стоит сначала поговорить с ним, хочет ли он огласки. Что-то подсказывает — нет. Хотя и хочется просто поделиться, ведь Василия переполняют эмоции и бурлящие чувства, а держать все в себе тот не привык. Настолько парень воодушевлен, даже забывает о нетрадиционной стороне этих отношений, что в первую очередь и смутит окружающих. Вот что значит — человек не сталкивался лично с гомофобией. Диалог: Момосуке-чан — Хяку-чан Хяку-чан Хяку-чан ( — Что? — Ты не хочешь познакомиться с моими родителями? — ЧЕГО? НЕТ — ((( — С чего тебе вообще это взбрело в голову? Мы с тобой только три с половиной месяца встречаемся. Ты же не сказал им, что ты гей. А если они плохо отнесутся к этому? Ты бы сначала признался, знаешь. Поверить не могу. Это плохая идея. — Я же говорил, что я не гей — Да-да, бисексуал. Думаешь, для остальных это большая разница? Отношения все равно с мужчиной. — Мне просто хотелось узнать твое мнение, я пока не собираюсь этого делать. — Слава богу. Я не думаю, что в России к этому относятся лучше, чем в Японии — К сожалению, да — И чего ты тогда удумал??? Позлить меня решил? — НЕТ (( — Ты меня пугаешь. — Мои родители правда очень хорошие. я думаю, они примут меня, но все равно побаиваюсь. И просто подумал, что стоит сначала спросить, я не стану, в любом случае, о тебе говорить без твоего согласия. — … Спасибо. — Сделаем, когда ты будешь готов — Посмотрим… — Хотя я бы не отказался познакомиться с твоей мамой. Вы же общаетесь еще? — Ну, не особенно. Вот ей точно о нас лучше не знать. Ее вообще не стоит никакой информацией грузить. — Ты мог бы меня представить и как обычным другом — … Я подумаю об этом. — :) Мне так нравится то, что ты ставишь эти троеточия, показывая свое негодование — А меня пугают твои скобочки. — А что не так с ними? (( — Прекрати. Никто так смайлики не ставит. Да тебе не 60, что их ставить. — Какой ты бука;”(( — Это что еще за хрень? Грустное подмигивание? — Ты не понимаешь… *картинка с бабушкой и подписью «возраст фигня, главное — молодая душа… И веселая задница!!!»* — ХВАТИТ МНЕ ПРИСЫЛАТЬ КАРТИНКИ НА РУССКОМ Все же проблемы потихоньку решались сами собой, закончилась летняя пора отпусков и корпоративов, начались тихие рабочие недели, где коллеги-японцы, как, в общем, и обычно, вкалывали до посинения, а Василий закончил работу над крупным проектом, тот скоро выйдет в свет. С Огатой они возобновили свои походы в кино и кафе, иногда даже музеи или какие-то особенные выступления. Павличенко — романтик, ему важны атмосфера и соответствующее окружение, цветы, свечи, подарки, бесконечные подарки, нежные и красивые слова о любви и снова подарки. Хякуноске порой чувствовал себя эскортницей или любовницей, получая на руки очередную дорогую вещь или большущий букет от курьера и с какой-нибудь еще подписью «от тайного ухажера». Честно говоря, он попросту не знал, как реагировать. Это даже как-то… стереотипно? Уж точно не Огате воротить нос от «банальностей», просто казалось, что опыт прошлых отношений сказывается на нынешних у русского, а сейчас-то его партнер не девушка. Диаолог: Момосуке-чан — Скажи какой день у тебя свободный: 26 или 27? — 27 и 28, а что? — О, отлично, так даже лучше — Что на этот раз? Я в музей больше не хочу. — А что такое? — Да не разбираюсь я в твоей мазне. Что за современное искусство такое? Приклеили банан к стене и радуются. Чушь какая-то. — Но в этом и смысл, именно в таких эмоциях у зрителя — Так все хватит. Я этого наслушался, когда ты спорил полчаса с экскурсоводом. — Хорошо-хорошо. Я на этот раз хочу пригласить тебя в другое место — И куда же? — Сюрприз — Не интересно — ХЯКУ-ЧАН (( Тебе понравится. Я точно уверен — Ладно. Но надеюсь не шибко что-то дорогое. — Не беспокойся. Только предупрежу. Я заеду за тобой в 21. Не кушай ничего где-то до 18 примерно. — Снова в ресторан? — Ну почти — Не понял — Узнаешь)) Как и обещал, Василий явился ровно, как часы, а на расспросы партнера увиливал, чем его сильно раздражал. На улице уже значительно холодало, а световой день становился все меньше и меньше, что позволяло взглянуть на неоновые огни ночного Токио, что Огате представлялось довольно редко. В центр он толком не ездит, а на его район этого светового шоу уже не хватало, спасибо скажи, что хоть где-то стоят фонари и проливают свет на очередных закладчиков. — Почему ты не носишь часы, что я подарил? — не отвлекаясь от дороги прерывает тишину Василий. — Мф… Они дорогие, боюсь потерять. — Ну, что ты такое говоришь. Я же их подарил тебе не для того, чтобы они на полочке лежали и пылились. Или тебе они не нравятся? — Да, не нравятся. Все же Василий на миг переводит взгляд на парня, что вжался в соседнее кресло и прятал нос за воротом своей куртки. Он всегда очень аккуратно закрывает дверь автомобиля и сидит в салоне так, будто ему нельзя тут ничего касаться. — Я так понимаю, такой ответ только для того, чтобы я отстал от тебя? — Да блин, просто… я не ношу такие вещи. — Почему? — Потому, что у меня куртка из секонд-хенда, кроссовкам 9 лет, телефон за гроши, и вот на руке часы такие, будто я их украл. — Да ладно тебе, я же не Ролекс тебе купил… — Ты явно меня не понимаешь. — Но я хочу понять, — машина останавливается на светофоре, и Василий поворачивается к партнеру, а тот глаза поднимать не хочет, только хмурится и супит нос. — Мы снова говорим об этом. Ты меня не слышишь. — Тебе стоит перестать стесняться того, что ты беднее меня. Это не делает тебя хуже. — Ой. Правда, что ли? — шипит недовольно и скалится. — Огата! — Вдруг повысил голос парень, заставив Хякуноске резко на него повернуться. Василий сам начинал закипать, ведь и партнер его тоже не слышит и не прислушивается, — Я не могу заставить тебя носить то, что тебе не нравится, но я хочу поменять твое отношение к подобным вещам. Я купил тебе не дорогие, а именно качественные часы, которыми сам пользуюсь давно. Если ты знаешь какие-то бренды получше, то я готов тебя выслушать и подарить те, что тебе понравились. Я очень хочу, чтобы ты научился принимать подарки. Почему ты… Василий покачивает головой, рассеивая свои мысли, пытаясь во всем разобраться. Его, на самом деле, сложно вывести из себя, но у Огаты то выходит просто великолепно, поэтому парень сам теряется, непривыкший совершенно кричать и ругаться. — Огата, ты собираешь купоны в забегаловки, вырезаешь скидки из упаковок еды, знаешь акционные дни в магазинах твоего района… И вот у тебя представилась возможность получать что-то, как ты говоришь, «нахаляву», но отворачиваешься от нее. Что плохого в подарках? Я не пытаюсь тебя купить ими или что-то требую взамен. Это просто проявление моей любви к тебе и все, да я рад, что тебе не нужно тратиться. Загорается зеленый свет, отчего пришлось вернуться к рулю, хотя очень хотелось прожигать взглядом Хякуноске до последнего, в то время как он, как ребенок, лишь надувает ноздри и пялится себе под ноги. Этим пользуется японец и стискивает зубы, полностью проигнорировав. Василий тоже решает пока перевести дух, лучше не ссориться, пока машина находу, да испортит настроение на вечер. А ведь ситуация показательная и двоякая, ведь и Огата не замечает то, как смущает Павличенко, например, тот совсем не заботится о своем внешнем виде, и, зная, что его ведут в приличное место не то, что не приоденется во что-то приличное, так не удосужится помыть хотя бы голову или закинуть жвачку в рот после своих вонючих сигарет. Ворчит и язвит в театре, корчит кислую мину в картинной галерее, не понимает и не хочет понимать. Они не то, чтобы на разных уровнях, скорее из разных миров, что обычно не пересекаются друг с другом. Можно, конечно, найти что-то и общее, однако сначала бы научить Огату ценить чужое усердие и вкусы. Пока они ехали и стояли в пробках, Василий раздумывал о своей речи, которую собирался толкнуть перед партнером и попытаться его вразумить, конечно, в голове все строилось идеально: Огата все осознает, из гадкого утенка превратится в любящего лебедя, поцелует Васю и все ему простит, позволит себя катать, кормить, одевать и трахать, как только ему захочется, потом они счастливые начинают жить вместе. Действительно ли он себе хочет покорную игрушку? Они доехали до большого красивого бизнес-центра с огромным ТРЦ и роскошным отелем. Было ожидаемо, что выбрано подобное место, хотя сюрприз до конца не раскрывался куда именно они собрались отправиться. Автомобиль заехал на многоэтажную парковку, где парень еще долго вилял по кругу, чтобы специально найти укромное место, забитое другими машинами и безлюдное, даже куда толком не попадает свет. — Ладно, и куда мы? Как только они паркуются, Хякуноске тянется к ручке двери, но салон тут же блокируется водителем. — Огата, пока мы не вышли и не начали наш прекрасный вечер, давай поговорим. — Мы начинаем ссориться каждый раз, когда ты хочешь, чтобы мы «поговорили». — Значит, не просто так я начинаю эти разговоры. Огата отводит взгляд и скользит по креслу, показательно скрещивая руки на груди, мол, ну, давай, говори. Точно картина «родитель отчитывает невоспитанного подростка». — Я хочу, чтобы ты высказал мне все, что тебе не нравится во мне. Представь, что общаешься с полным имбецилом, которому нужно все по полочкам разложить, иначе он даже элементарных вещей не понимает. — Что? Какие претензии? Не выдумывай. — Значит ты отказываешься говорить, да? — Мне нечего тебе предъявить, пойдем уже. Надену я потом твои часы, не беспокойся. — Значит ты отказываешься говорить. Хорошо. Тогда скажу я. Голос Василия звучит твердо и уверено, что смутило даже Хякуноске, то-то он начал отбрыкиваться и соглашаться, желая избежать такой серьезной беседы, что явно сейчас зреет. Однако, к сожалению, он уже в эпицентре и бежать поздно. — Ты боишься быть в наших отношениях ведомым. — Чего? — Да, ты боишься того, что будешь вечно только принимать, а не отдавать. Беря мои подарки, ты будто принимаешь роль более беззащитного и слабого. К тому же, думаешь, что я кичусь и брендами, и своими деньгами. Ты всю жизнь провел в глуши и бедности, поэтому обозлился на весь остальной мир. Ненавидишь тех, кем хотел бы стать. Намерено мне и окружающим это показываешь. В первую нашу встречу ты так и сказал. Сказал, что ненавидишь таких, как я. У тебя глубокая ненависть ко мне, она и заставила тебя помешаться на моем образе и вломиться в мой дом. Ты ненавидишь меня, Хяку-чан? На последнем предложении голос Василия стих, непонятно, насколько намеренно, либо же от переполняющих эмоций. — Вася, да я… не ненавижу тебя. Я… — Я не договорил, — хлюпает носом и начинает говорить еще строже, — Ты — Огата Хякуноске, просто большой обиженный ребенок! Вместо того, чтобы поговорить со мной, начинаешь истерики! Избегаешь меня, насмехаешься, отмалчиваешься и язвишь! Ты совсем не способен даже на простейшую коммуникацию, я не представляю, как ты дожил до своих лет! Ты смеешься над картинами и моим «высокопарным» мнением, не потому что не понимаешь, а потому что тебя воротит от претензионости, которую сам себе в голове и накрутил! Параноидально уверен, что все вокруг хотят выставить себя лучше тебя! Маленький гнусный человек, готовый зарыться в своем мусоре и никого к себе не подпускает! Сначала Огата открыл рот и хотел что-то сказать, но после за секунду помрачнел, заставив Василия сглотнуть неприятный ком в горле. — Почему ты тогда не расстанешься со мной? — холодно скрипит голос, будто из самого нутра парня, ибо его губы почти не шевелятся. Его явно задели слова. — Как бы это ужасно не звучало, я поэтому тебя люблю, — вздыхает Василий и откидывается на спинку кресла, потирая переносицу, — Наши отношения уже имеют зачатки того, что они окажутся деструктивными хотя бы потому, что ты себя не чувствуешь лучше в них. Я будто… надеюсь, что смогу исправить тебя. Я постоянно так поступаю, со своими прошлыми отношениями тоже. Огата, знаешь, я… чувствую себя странно. Чувствую какое-то очень странное удовольствие от того, что во мне кто-то нуждается. Чем человеку хуже, тем сильнее его надежда, что кто-то придет на выручку, и тут нахожусь я и протягиваю руку в момент слабости, — Павличенко держит ладонь на груди поворачивается к Хякуноске с блестящими глазами, — Мне нравится видеть, как люди выкарабкиваются со самого дна, грязные, немощные, больные и разбитые. Брошенные щенки у обочины, которые от своих болячек уже начинают гнить, и вот, находится кто-то неравнодушный, и чужая маленькая, крохотная жизнь спасена. Некоторые люди до смерти гонятся за обогащением, славой, пытаются постоянно прыгнуть выше головы, хотят оставить след в истории, а я не могу отвести взгляд от тех, кто рад хотя бы тому, что сегодня есть еда и не промокли старенькие сапоги. Я не хочу, чтобы чья-то и моя жизнь вращалась вокруг «великого смысла», которого, на самом деле, нет. Другая рука Василия ползла по изголовью пассажирского сидения, все приближаясь к Огате, у которого от монолога партнера глаза из орбит выпадали. Осторожно Павличенко хватает за чужое плечо, усиливая чувственность своих слов, видимо, полностью доверившись и впервые так открывшись кому-то. Действительно, подобных мыслей он никогда никому не озвучивал, хотя долго и сам их не понимал и принимал. Боялся, что им правит инородное тщеславие, но, кажется, это нечто другое. Василий устал от гонки по карьерной лестнице и помешательства этой страны на достижениях и успехах. При чем, в менталитете родины подобные идеи тоже присутствуют, где прожить жизнь в свое удовольствие просто непостижимо. Какими милыми и заботливыми его родители не были, однако они ни раз давили на сына, который должен был быть идеален во всем: в учебе, на работе, в личной жизни. Порой непонятно сколько здесь их собственного желания, чтобы ребенок просто был счастлив, а сколько страх прослыть «неправильными» в обществе вокруг. — Огата, я хочу сказать, что ничего страшного в том, что твоя жизнь затеряется в складках истории, что ты не станешь частью чего-то большего, что, не оставишь след после себя. Неважно то, откуда ты родом, в какой семье рос, сколько денег у тебя в кармане, уважает ли тебя кто-то — с тобой в любой момент может что-то произойти, несчастный случай, болезнь, что-угодно, и я хочу, чтобы никогда не жалел ни о чем в свой последний миг. Я хочу, чтобы ты оставался счастлив в любой момент своей жизни, и я хочу помочь тебе в этом. Огата, я люблю тебя. Ничего и никогда не сделает тебя плохим человеком в моих глазах… Пожалуйста… Парень утыкается носом в плечо Хякуноске, мягко приобнимая его, а тот лишь выпал в ступор. Он не ожидал подобных чувств у Павличенко, отчего начинает серьезно задумываться о том, что действительно ужасно завистлив, потому был несправедливо агрессивен к Василию. Теперь его съедает вина за то, что был слишком поверхностен, хотя сложно было догадаться о подобном ходе мыслей партнера. Кто бы мог подумать, что представителя среднего класса и выше так заботит судьба маленького человека, и тем более беспокоит — была ли прожита чужая жизнь напрасно или нет. Может его самого этот вопрос мучает? — Я… не знаю, что сказать, Вася. Он отстраняется и потирает нос, пряча глаза в тени салона, куда не попадал тусклый свет с парковки. — Прости, что вдруг вывалил все это на тебя. — Нет, не извиняйся. Тебе стоило действительно сказать это раньше. Мне раньше казалось, что твоей похотливой озабоченности мало, чтобы держаться за меня, но теперь я понял в чем дело. Я — для тебя это возможность хоть что-то контролировать и самим исправить? Вася немного улыбается уголками губ и кротко кивает. — Хорошо. Пусть так. Постараюсь… это принять. Что ты тогда предлагаешь делать? — У меня есть возможность сделать твою жизнь комфортнее, я хочу, чтобы ты тоже пользовался этими благами и все. Скажи, где ты можешь почувствовать себя счастливым — и я отведу тебя туда. В старой куртке и замызганных кроссовках — все это неважно. Я же тебя хочу осчастливить не столько финансово, сколько морально. — Хорошо… Спасибо. Огата теперь сам робко тянется к парню, а тот в ответ быстро его обнимает. Определенно, ощущения странные после разговора. Чем больше открывается истинная натура Василия, тем становится понятнее, что он такой же травмированный ребенок. Любили ли правда его родители, как показалось сначала? Любит ли он их, желая остаться хорошим сыном? И даже обеспеченная и счастливая, лишь на вид, семья может навредить? Как бы то не было, жизнь русского все равно сложилась намного лучше, однако то, как он трепещет от страха быть забытым и не оправдать ожиданий, некоторым образом возбуждает Огату. Василий такой же кожаный тленный мешок с дерьмом, как и Хякуноске, просто уродился в более выгодных условиях, но его также можно и сломать. Может японец даже сильнее, ибо вырос в условиях куда хуже. — Мы правда похожи… — немного отстраняется и проводит пальцем по щетинистой щеке. В ответ ему шмыгают носом и кивают, после осторожно тот прислоняется и целует. Огата неторопливо поддается и запускает пальцы в русые космы. Совсем аккуратно язык касается губ напротив, а рука бережно скользит по телу и останавливается на ширинке. — Погоди, погоди, не порть пока аппетит, — отпрянул Василий, утирая рот рукавом. — Аппетит? Это ты еще о чем? — Ну… Ты же видел отель при въезде? — Э?.. Так, погоди. Ты меня трахаться притащил, что ли? — Хе-хе, — кривится в улыбке и потирает загривок, как какой-то смущенный персонаж в мультике. — Я тебе дам сейчас за «хе-хе»! — хватает за грудки Василия и трясет недовольно, раскачивая ходуном всю машину. Вот кто бы сомневался. Ну, хоть теперь им есть куда и как выплеснуть накопившиеся стресс и чувства, ибо на сердце сейчас у обоих как после атомной войны.