Часть 5

Василию все же пришлось выпустить из своего дома Огату, а то еще одну ночь он не выдержал бы, да попахивало бы насильным удержанием. Любезно отвез на машине до района и проводил до квартиры, до последнего не желая отлипать. После того «завтрака» их разговоры были максимально отвлеченные, словно никаких странных извращений вовсе не произошло, обычная влюбленная парочка. Хякуноске невероятно поражает удержание баланса между спокойной повседневностью и сомнительной фетишизацией, и дело даже не в яичнице. Многие, на самом деле, считают нормальным во время сексуальных утех проглотить семя партнера (основная причина отказа — прилежное зашуганное воспитание или попросту вкус), хотя не все догадываются возвести в абсолют и использовать как приправу. Наверное, Огата чересчур был ослеплен 2D образом стримера, не проводя параллель с кучей новостей в ленте о том, как богатые и успешные люди таят кучу грехов, даже спонсорство благотворительностей не поможет скрыть свои походы на трешовые кинк-вечеринки и гигабайты порно, где кому-то в конце отрубают голову. Может хотелось верить в то, что VasiPeps искренний лучик света в его беспросветно отвратительной жизни. А ведь русский не был замечен ни в одном крупном конфликте стримеров, никто не отзывался в сегменте Твича о нем отрицательно, разве что такие крошки-каналы, как NekoGhost. Он, наоборот, со всеми дружит, часто записывает совместные игры и с теми, у кого аудитория значительно меньше, его часто зовут на сходки и какие-нибудь вечера, а ссоры других медиа никак не комментирует, оставаясь нейтралитетом. Не подкопаешься нигде, если уж не нравится, то чистая вкусовщина. Скорее всего дело и в представительстве Нинтендо, официально, нет, Василий не ходячий их рекламный баннер, но не скрывает свое место работы, а уже значит, что обязан не посрамить. Азиатские компании о-очень пекутся о своей репутации, не мудрено. Однако хотелось ужасно выяснить, насколько в наружном образе правды, а сколько фальши. При личном бытовом общении Василий тоже надевает маску милого парня, а только вещи, касаемые постели, снимают с него лживую личину? Огата всегда подозрительный, постоянно живя в понимании того, что все люди — звери, хороших не существует, это ты еще не познакомился с их темной стороной. Знает, что сам не идеальный и ищет подвох в других. Несмотря на то, что Хякуноске было комфортно, хоть и деструктивно, ненавидеть стримера, после проведенного времени вместе все-таки стало легче. Его идеология верна — никто не идеален. При этом, можно же считать Василия идеальным, если он угождает каждому тайному желанию партнера? После того дня они лишь переписывались. Василий узнавал: как дела, что может случится нового, как проводил собеседник свои выходные. Ответы Огаты всегда односложные да не повествовательные, ибо, по сути, кроме стриминга и подработок ничего больше не занят. А Павличенко за последний месяц бывал и в ресторанах с друзьями, и в боулинге после работы, и на дне рождении коллеги, где все поехали к океану отдыхать. В офисе постоянно тоже что-то случается, отчего тот строчит целые полотна о забавных происшествиях и своих эмоциях. Жизнь проносится резво, оставляя кучу приятных воспоминаний и счастливых фотографий, однако, к сожалению, угрюмый друг-затворник в нее никак не вписывается. Русский поделился, что поначалу отменял встречи с друзьями, немного халявил на работе и переносит даже (!) стримы, лишь бы встретиться с Хякуноске, но позже откладывать стало невозможным, ибо в оправдание не мог ничего предъявить. Парень воспринял положение вещей с облегчением, он из тех людей, которым нужен отдых от общества, особенно когда оно такое навязчивое и ломающие моральные принципы. Когда пошел второй месяц без встреч, и Огата почувствовал неприятную пустоту внутри, хоть привыкший к одиночеству. Не могут же их отношения загаснуть так быстро? Ради чего тогда все произошло? Желание, дикое и разгоряченное, есть, но время утекает сквозь пальцы, по крайней мере точно у русского. От того он предложил выход, который не сразу понравился партнеру — звонки по видеосвязи. Проблема еще большая в том, что если и Вася работал из дома или был на выходном (а тогда его точно ждали друзья и корпоративы), дорога до Огаты занимает около часа-полтора только в одну сторону. Сначала они попробовали по телефону, но у Хякуноске очень старая модель сотового, отчего постоянно виснет и крошится видео и плохая связь. Вася будто общался со своей бабушкой: по 10 минут ждал, когда прогрузится картинка, приходилось кричать, по 100 раз переспрашивать да повторять, чтобы самим расслышать или чтобы его расслышали. В общем — полный провал. Японец и так сидит дома постоянно, поэтому проще через компьютер, единственную дорогостоящую технику в его доме. Теперь красивый иностранец из плоского здоровенного экрана мог видеть его и отвечать, слышать и обращать внимание, будто перед не пустое место. Не об этом ли Огата мечтал? В какой-то момент Василий начал звонить каждый день, когда только проснулся и умывался, когда готовил на кухне, собирался на работу или куда-то на выход, когда приходил уже с работы, когда шел в душ и так далее, беспрерывно на связи. Японец, кажется, скоро сам станет по форме, как его кресло, ибо мало того, что стримит сидя, так и все свое свободное время проводит за компьютером, обедая и ужиная, уткнувшись в монитор с голубоглазым чудом. Просмотр стримов тоже стал теплее и располагающе, не хотелось больше под нос прыскать ядом на каждое чужое слово, маринуясь изо дня в день в собственном гнилом соку, ибо по-другому никогда не жил. Он все еще боится Василия, все время язвит и токсично отвечает в личных разговорах — сгорая в самоненависти за каждое слово потом — однако во время просмотра и трансляций, и, почему-то, бесед через монитор — все переворачивается с ног на голову. Расстояние дарит чувство безопасности, хоть толики контроля и гарантии того, что партнер не начнет снова нарушать личные границы. Спорить смысла нет, парню нравились касания и приставания Павличенко, тот подарил ему столько новых ощущений, ласки и любви, что спустя столько времени, кожа вся фантомно пылает до сих пор на каждом месте, кои ощупывал русский. Просто не мог свыкнуться с новым положением вещей, предпочитая то, что давно знакомо. А занимался самоудовлетворяющими «экзекуциями» все чаще и чаще, прокручивая в голове воспоминания тех событий. С ним никто так не обращался. Огата знает, что не было еще ни одного человека, который захотел бы его, никакой школьной или студенческой любви, записок в шкафчиках, валентинок, знакомств в сети, переглядок в общественном транспорте, даже такие же отбросы общества с подработок, сидящие на крэке и каких-то солях, на него ни разу не обращали внимания. Не то, чтобы он сам интересовался женским полом и не смотрел на них, как на худшее создание человечества, да даже знак симпатии отверг бы тут же, так что чему он удивляется? А найти мужчину-партнера для хотя бы случайной связи — задачка со звездочкой. Плюс ко всему свято уверен, что все геи делятся на два типа: такие же мерзкие извращенцы, как он, что умрут девственниками, и лощенные метросексуалы, пластиковые кены, сфокусированные на своей внешности. Каким-то невиданным образом Василий оказался ровно посередине. — Знаешь, что я подумал? — раздается с экрана компьютера. Павличенко сейчас в процессе готовки ужина. Они обсуждали его сегодняшний рабочий день и всего-то, им многого уже не надо. — М? — Огата глаза не поднимает и таращится в телефон, попивая очередной энергетик. Они часто молчат во время звонка, не тушуясь, чтобы заполнить пустоту, просто наслаждаясь обществом, но, пока в духовке стоит курица, Василию стало скучно. — На этих выходных я опять занят, но вот сегодня у меня планы отменились, и я смогу выкрасть время для тебя. — Ты же знаешь, что я работаю завтра, а уже поздно. Я не буду ждать, когда ты приедешь. — Знаю, знаю. Я о другом. Как на счет… Секса по видеосвязи? Огата отрывается от мобильного и промаргивается, слабо представляя то, о чем говорит Василий, но уши все равно рефлекторно краснеют. В комнате как обычно темно, только слепит яркий свет со светлой кухни на том конце Токио, поэтому, надеется, что его смущения не видно. — Не думаю, что это хорошая идея. — Но почему-у-у? — тянет парень, скривившись и выгибаясь, как недовольная кошка, — ты ведь даже не пробовал! — У нас и обычного-то не было, — бухтит себе под нос, прикрываясь рукой, чтобы не встречаться взглядом. — Я понимаю и постараюсь это исправить, да в любом случае, сексом это не назовешь, но… Разве ты не скучаешь по мне, Хяку-чан? Я по тебе очень. Мне очень тебя не хватает, сам знаешь, я ною об этом во время каждого нашего звонка, — хватает с подставки свой телефон, чтобы партнер рассмотрел поближе скучающую моську, — Это хоть какое-то решение нашей проблемы на время. Да по мне звучит очень будоражаще… Разве нет? Не интересно попробовать? — Просто…просто как ты это видишь? Что мы будем делать? Дрочить на камеру? Как два похотливых додика? — шипит Хякуноске, все еще укрываясь ладонью. — У меня уже есть план, доверься мне, — урчит Василий, своими голубыми огромными глазами прожигая дыру в собеседнике, и нагло улыбается, чуя чужую робость. — Аргх, ладно… Но, если будет выходить какая-то неловкая хрень, я тут же отключусь, — угрожает и прячется в капюшоне своей толстовки. — Аха, хорошо, малыш. Не так уж сложно тебя уламывать, ты знаешь? — Следи за курицей, Вася… Заметно, как Василий аж сиять начал, торопливо заканчивая свои дела на кухне. Он точно заранее все предусмотрел и положительный ответ из Огаты все равно вытянул бы. Иногда он кажется таким ушлым засранцем. Все еще обставил так, что его голым Хякуноске увидит только через полтора месяца после начала их тесных взаимоотношений, да еще первый раз через экран монитора, будто нарочно испытывает и дразнит. Конечно, Огате дико интересно поглядеть, он не раз тянулся к чужим джинсам, на что получал постоянно отворот-поворот, да додумывал лишнего под футболкой, тело Апполона, то ли от черной зависти, то ли от влажных фантазий. Да, он воротит нос от второго типажа геев, но при этом вся история забита порно роликами с ходячими греческими богами, с бОльшим процентом — светловолосыми и светлоглазыми. Был момент, когда искал актеров максимально похожих на любимого стримера, однако из-за привередливого отбора и жесткой критики почти никто не нашелся, у тех либо слишком грубые (для любителей медвежат), либо слишком слащавые черты (для любителей прилизанных педиков). Познакомившись в интернете поближе с русской культурой, понял, что славянские черты какие-то особенные, сложно сравнимые с другими европейцами, в меру привлекательные, в меру отталкивающие, отчего образ Павличенко одновременно такой непривычный, но, на самом деле, более естественный и не обложечный. В общем, дрочить пришлось исключительно на свое воображение. Через некоторое время Василий перезвонил, чтобы общаться через свой рабочий ноутбук, который разместил напротив кровати. У Огаты уже тревожное и булькующее предчувствие, какие-то бабочки в животе от предвкушения, хотя все еще сомневаясь в успехе такой идеи. — Так… Замечательно, тут и разрешение побольше, меня будет четко видно, — он отдаляется и присаживается на кровать прямо по центру, разглядывая какой угол камера захватывает и как его будет видно, — Меня ведь отсюда слышно хорошо? — Да, слышно… — нехотя подает голос, просто дожидаясь «шоу», в котором свою роль пока не знает и боится догадываться. — Отлично. Я знаю, что ты еще стесняешься проворачивать что-то подобное, поэтому тебе ничего делать не нужно. Нет, я надеюсь, конечно, руки в штанишки все-таки опустишь, но этого будет достаточно, хах. — А… что будешь делать ты? — Ну, как же? Дам тебе возможно посмотреть на то, что так мечталось… Ты ведь спишь и видишь, как бы раздеть меня? — ладонь Василия проскользнула под футболку, под тканью видно, как тот оглаживает свою грудь. У Огаты уже начинает горячиться и сбиваться дыхание, сильнее прижимается хребтом к спинке кресла, а внутри будто что-то жиденькое и склизкое разливается, опадая неприятно крупными каплями в штаны. — Мфм… — все что может ответить, стараясь глядеть только на телодвижения партнера, а не на его наглые лисьи глаза. — Хах, хорошо, — Павличенко не может не плыть в улыбке, видя в экране то, как у японца сейчас глазные яблоки выпадут, — Мне бы, правда, не помешали и твои подсказки. Например, на счет того, какое порно ты предпочитаешь? Есть что-то особенное, что я могу взять на заметку, чтобы пуще тебя завести? — Ох, я не знаю… Я смотрю обычное… обычно порно. — Но ведь что-то должно быть? Например… Может есть любимый актер? — Я не настолько повернутый дрочила, чтобы их имена запоминать… — рычит недовольно, будто его пытаются сейчас в чем-то уличить. — Хм, а у меня вот есть. Это парочка: Хиро и Рёта, мне нравится, что съемка у них домашняя и камерная, да еще очень чувственные по отношению друг к другу. Приятно смотреть на то, как люди любят друг друга, — рука заползает дальше, намеренно приоткрывая больше вида на свой торс, где виднеются уже рельефы тела. Огата сглатывает и покрывается мурашками, сейчас жалеет, что Василий так далеко, — Также мне очень нравится их разница в размерах. Один высокий и крупный, подкаченный, а второй низкий твинк, хах, — в наглую облизывается. «Высокий и низкий? Да он издевается…» — Ясно, а мне… приглянулся вроде Дэниэль Келер… — решается на откровение, раз уж с ним поделились подобным. — Европеец? — улыбка шире некуда, а довольная настолько, что уже хочется съездить кулаком по этим ровным зубам. Хякуноске прикрывает лицо рукой вновь, уводя ошарашенный взгляд, и проклиная себя, что согласился. В общем-то подобный разговоров он все равно не избежал бы, только Василий еще мог спрашивать напрямую и хвататься за чужие запястья, не давая спрятаться, — Ахах, ну, я догадывался. Этот Дэниэль в какой позиции был чаще всего? — Сверху… — пересиливает себя и все-таки отвечает на вопросы, надеясь, что тем быстрее они закончатся и русский просто перейдет к делу. Он постоянно все растягивает и доводит до белого каленья бедного Огату, который красными пятнами покрывается и желает лишь провалиться сквозь землю. — Ты представлял себя с Дэниэлем? — Павличенко тянется рукой к подушке, под которую заранее что-то припрятал. Он снимает полноценно наконец футболку, оголив красивое спортивное тело. Не сказать, что тот перебарщивает с тренировками, наоборот, скорее поддерживает подтянутую форму, хотя видно, что в не напряженном состоянии мышцы груди и живота очень мягкие и идут свисающими складками. Даже очень… сексуально. Особенно сейчас Хякуноске захлебывается слюной от вида его жилистых и массивных рук, бицепс так и хотелось сжать и почувствовать, как он напрягается и твердеет. Сильные мужчины — определенно тот самый типаж для неопытного затворника. — Э… Что ты делаешь… — нехотя звучит голос дрожаще, ведь замечает то, что жидкость из бутылька русский выливает себе немного в ладони и проводит ими по телу, отчего его кожа начинает блестеть и лосниться. Под теплым комнатным освещением немного загорелая кожа отдает таким приятным шелком, возбуждая аппетит. — Не отвлекайся от моих слов, Хяку-чан, — приказным тоном раздается, заставив Огату все же взглянуть на сосредоточенное лицо Василия. Он заранее прилизал свои волосы, чтобы не прятали его лицо, зато теперь видны мелкие испарины на лбу, Павличенко сам сейчас варится в собственном кипящем вожделении. У него точно не обычная вебка стоит, но точно подготовился. — Я… Да, бывало. — Он делал что-то особенное, что тебе нравилось? — Он был… Напористым и все контролирующим, — из-за ощутимого давления, старается аккуратно и не заметно все же опустить свою руку в трусы. — Вот как, — Хякуноске готов поклясться, что услышал этот щелчок в голове Василия. Разве это так удивительно, что, влюбившись по уши в человека, его образы видишь везде? И начинаешь обращать внимание на те вещи, что перекликаются с ним? Однако же самому объекту воздыхания, наверняка, подобные чувства очень льстят? Хотя, кажется, Павличенко не просто приятно, а это цепь на шее Огаты все сильнее замыкается, — Что же, Хяку-чан, значит ты готов быть послушным мальчиком, что выполняет все мои приказы? — Я… — Огата уводит взгляд от экрана, понимая, что подпишет себе приговор согласием, — попробую. — Ну, не тушуйся, тебе пока нечего бояться, аха, — лепечет русский, медленно и нежно проходясь мокрыми пальцами по своим соскам, оглаживая ареолы, после те проскальзывают между ребер, потом по прессу и забираются под резинку домашних штанов. Он специально выгибается, чтобы весть путь был отчетливо виден. «Пока, да?» — Какой-то выбор я все равно могу тебе и дать… Например, мне снять с себя только штаны или сразу вместе с бельем? Еще промариновать тебя или тебе уже не терпится? Эта лучезарная улыбка сводит с ума, словно не говорит этим ртом никакие пошлости. И так с Василием всегда, очень дезориентирует Огату, который сам в людях плохо разбирается (он так не считает, думает, что Вася просто странный). — Сними все… — шипит, сдавив сильно желваки. Парень точно не заинтересован в медленном и дразнящем темпе, прекрасно отдавая отчет, что до самого сладкого с его-то усидчивостью может и не добраться. — Конечно, милый, — рука ползет дальше, открывая взору чужой светлый и густой лобок. Потом быстрыми движениями сдергивает ненужную ткань ниже колен, специально еще раздвинув ноги. Еще раньше виднелся стояк, однако Хякуноске предположить не мог, какими же были свободными штаны русского и каких размеров его спрятанное достоинство… Нет, он прикидывал, что с габаритами Павличенко и в виду особенностей разных национальности размеры внушительные, но хотелось отнекиваться от грязной мысли до последнего. Здоровенного аппарата, как у некоторых порно актеров, которые явно себя какими-то препаратами накачивали, не оказалось, но вид все равно порадовал. Как и заставил разгореться зависти, возбуждению, желанию и отвращению одновременно. Парня страшила и претила идея, что рано или поздно ЭТО в него засунут. Можно этого… избежать? Пожалуйста? — Смотрю, вид моего тела тебя явно врасплох застал, — смущено смеется Василий, ибо на его мониторе сейчас крупным планом лицо японца, разинувшего рот и выпучившего глаза, так еще ближе придвинулся к компьютеру, чтобы все разглядеть. — Н-неправда, пр… продолжай! — поднимает тот глаза на Василия и отшатывается на кресле к спинке, будто ничего сейчас не было. В его ладони стало существеннее влажно и липко, смазка обильно полилась по пальцам, он все боялся, что энергичные движения под столом будут видны и еще слышны. Хотя был ли смысл скрываться от партнера, который все затеял как раз для этого? Наверное, нарочно не хотелось подыгрывать ему. — Хах, хорошо-хорошо, — урчит и наконец опускает свою ладонь на покрасневший твердый орган, чем-то маслянистым и поблескивающим промазывая его тоже, — Может расскажешь мне о чем-то еще? «Все он никак не отстанет» — Ну… Мне нравится, кхм… Ну… — Эй, я не буду тебя осуждать, ты же знаешь, — его мокрые пальцы скользят по головке и… стоп, что? Он обрезанный?! Огата даже подавился, когда разглядел то, что не сразу бросилось в глаза, только когда Василий еще сильнее выгнулся. Разве в христианстве это принято? Или что там исповедуют славяне? Или он болел чем-то? Странно, но красиво… Более… опрятно, что ли? Никаких лишних складок, за которыми прячутся головка, вены на всем стволе и жилистая уздечка. Даже как-то чересчур порнографично. У Хякуноске скапливается слюна за щеками, а лицо сильнее ударило в жар, правда, похоть сейчас плотно так слиплась с назревающей завистью. Хочется уколоть, прыснуть ядом, но, кажется, из-за сильно сжатых зубов и звука из себя вытянуть не может. Он уже забыл то, о чем его спрашивали. — Хя-я-яку-чан. Ты такой не сговорчивый, когда возбужденный, — обиженно фыркает и стаскивает с себя повисшие штаны, откинув куда-то в сторону. Василий подвигается назад и ставит ноги на поверхность кровати, открыв взору намного больше ранее недоступного. У Огаты по всему телу мурашки крупной волной бегут, отчего плечи передергиваются, а сердцебиение отдает в виски, словно залпом пару энергетиков влил в себя. Довольно опасно, с его-то тахикардией, — Тебе пока нужно попривыкнуть к новым ощущениям… Значит говорить сейчас буду только я. Поэтому смотри на меня и за каждым движением моих пальцев… Плывет в хищной улыбке, ибо, как не пытался скрывать свои эмоции Хякуноске за ладонью и в темноте комнаты, Василий-то каждую эмоцию считывает, что, собственно, не было сложной задачей. Кажется, ему и не нужны какие-то визуальные стимуляторы, чтобы завестись, хватит лишь вида на багровое и мокрое лицо партнера. Это профессионализм или самолюбование? — Хя-яку-чан, не пря-ячься. Тебе ведь хочется, да? Хочется ко мне здесь прикоснуться? — тянет и мурчит, насколько позволял бас. Из-под ладони Огата очень смущено выглядывает, боясь глядеть на откровенную картину на экране монитора. А русский и не собирается сбавлять обороты, поэтому его пальцы скользят нежно и невесомо по стволу к мошонке, переминают ее и проходясь вдоль шва. По нему уходят ниже к заднему проходу, который, на самом деле, не особенно разглядеть из-за вьющихся паховых волос. В помутненном рассудке Огаты уже начинают плыть изображения, возможно, еще дело в скопившейся влаге на глазах, но этого хватает, чтобы он мягко кончил себе в ладонь, громко выдохнув. Василий понимает, что произошло, но и ухом не ведет, лишь продолжает, другой рукой еще выливает ту жидкость на себя, распределяя по бедрам и члену. Хотелось прервать его, но из-за отдышки парень только скрипел горлом и пускал слюни на стол, почти свалившись на него. Несмотря на тряску и колкое ощущение между ног, все же решился продолжить, но осторожнее, иначе ничего не увидит из-за этих сыплющихся искр. Прикрывает рот рукой, чтобы не дышать, как животное, в микрофон, но его отдышка все равно ездила Василию по ушам, хоть и не скажешь, что тот не блаженствовал от чужой реакции. — Мне нравится, что ты тоже не хочешь заканчивать. Мы ведь добрались только-только к самому вкусному, да? Ведь представляешь, что это ты меня касаешься? Вот здесь, дразнишь меня и поглаживаешь, так ведь? — скулит и раздвигает ноги шире, пока обе ладони то гладят, то тянут, то ласкают, то стимулируют созревший орган, — Представь какой я мягкий и горячий в твоих руках, как выскальзываю из-за обилия смазки, хах. Как бы я хотел, чтобы ты ощутил сейчас текстуру моей кожи в разных местах, запах и может даже вкус… Ты, наверное, жутко робел бы и боялся поначалу, но, уверен, быстро втянулся бы. Да, Хяку-чан? У Огаты сейчас пена из-за рта пойдет то ли от переизбытка эмоций, то ли от ненависти к Павличенко, который так аппетитно описывает. Он специально давит на тему расстояния между ними сейчас, явно подстрекая к действиям, хоть и бьет и по своим воротам, ибо именно он ныл и стонал больше по этому поводу. Однако крайне грязный ход, никто из них сорваться не сможет и приехать, только хуже делает. — Ах, Хяку-чан, так хорошо, я так хотел бы, чтобы ты меня касался здесь. Представь, как ты меня трогал бы, как сжимал и кусал. Сначала орудовал бы руками, потом тыкался и оглаживал своим членом. Я так хочу ощутить то, как ты голым и горячим на меня ложишься… Кожа к коже, боже… — мычит жалобно, чуть ли не хныча, пока ладонь ездила по всей длине члена, иногда сжимая его. Странная ситуация, даже признавая себя абсолютно гейским геем без задних мыслей, с некоторым отвращением все равно относился к подобному порно. Как это обычно бывает, сам ищет довольно откровенные ракурсы и фетиши, где все натужно и громко стонут, а потом, когда голова остывает — плюется. Только за закрытыми дверями, в собственном одиноком обществе, когда никто да некому рыться в истории браузера, можно признаться себе в желаниях, а в остальное время воротить нос от любого проявления чувств. Огата долгое время был уверен, что останется один, не только из-за низкой самооценки, но и еще внутреннего конфликта, отрицающего всякую близость. Это гадко и ему это не нужно, отлично проживет и без этого. Утоляет свою минутную слабость просмотром роликов, но сил и желания на реальные действия никогда не найдутся. Если бы не настырность и очевидная одержимость им Василия, парень сам быстрее бы загасил эти отношения, желая сбежать куда подальше от всего нового и неизвестного. Хочется быть более раскрепощенным, но установки общества вбиты под самый корень. Даже если русский и вырос в примерно такой же среде, прошлые отношения ему помогли стать открытым, да не верится, что с ним когда-либо плохо обращались. Опять Хякуноске витает в своих мыслях, абстрагируясь от того, что с ним происходит в реальности, его попросту смущала картинка на голубом экране. Василия до этого голым тот не видел, а тут вдруг раскрылся во всей красе — он готов на стену лезть от отсутствия контакта, но намеренно и себя мучает, и партнера. От естественной смазки и лубриканта раздавались хлюпающие звуки при трении вперемешку с рванными стонами, с трудом набирая воздух в легкие с каждой секундой. Член весь блестел, будто его салом натерли, в голове так и промелькивали картинки того, как Огата берет его в рот, но старается на них не фокусироваться. Этого он точно не сделает, ни в жизнь, нет. — Ах, Хяку-чан, Хяку-чан… — бормочет себе под нос, уже полностью свалившись на спину Василий. Что за дурацкое прозвище, его так фамильярно даже мама не называет. У русских какая-то дурная привычка имена искажать, хотя бы взять «Василий» и «Вася». Откуда последний звук взялся? Да неужели оно такое длинное, чтобы его сокращать? Огата отворачивается, считая, что так дольше продержится, ибо звуки и так у него почву из-под ног выбивают, но он все равно решается встать с кресла, а то будто прилип к нему, ноги неметь начали. Парень кладет руку сверху на монитор и лбом прислоняется к экрану, пока размашистыми движениями мастурбировал, все равно Павличенко вряд ли его видит, а так хоть дышать легче стало. Грязно, просто грязно. У нормальных пар бывают такие моменты? Они тоже порой выглядят, как два поехавших извращенца? Конечно, Василий скажет, что неважно, как это выглядит, главное, что хорошо вместе, а общественное мнение больно волнует Хякуноске. Да что он понимает? Сам ведет себя сравнимо ромашке на стримах и с друзьями, чтобы никто не узнал какой он похотливый на деле. И все ведь верят, все верят, что этот высокий бугай с бородой и руками дровосека — очаровательное чудо. Вот по Огате скажешь, что тот заядлый посетитель порно сайтов, а по русскому нет. Лицемер, просто лицемер. Парень стискивает в зубах ворот своей толстовки, к мокрому лбу прилипают волосы, он вот-вот закончит во второй раз, хотя подходит и конец у партнера. В экране заметно то, как мошонка начинает сжиматься, а темп ладони замедлился, та дрожала. Вот вырываются хриплые стоны и с головки по стволу стекают белесые крупные капли. Глаза прилипают к изображению, а в груди значительно потеплело, хотя казалось, что все тело горит, ему увиденное так понравилось, что пожалел, что не записывал экран все это время. Он пересиливает свое желание лизать монитор и падает обратно в кресло, эрекция ждать себя не заставила, хоть и Огата шибко ее не почувствовал, просто пришло приятное успокоение. Он сложил руки перед собой и рухнул лицом, дико клонило в сон, а Василий пытался отдышаться и приподняться, но будто пригвоздило к постели. — Вот, черт, Хяку-чан… Меня обычно хватает на подольше, но замечтался о тебе, хах, — по внутренним ощущениям — прошла целая ночь, на самом деле, где-то минут 12. Быстро значит? Ну-ну. Огата скулить хочет от страха, что рано или поздно его затрахают до смерти. Чертов русский. Из-за него Огата сильнее заскучал, хотя в разговорах все равно старался не ныть. Да, в принципе, меньше поднимать глаза на Василия, казалось бы, из-за смущения за произошедшее на днях, но скорее всему виной обострившиеся чувство одиночества. Теперь стало вообще не весело. Горечи нет предела — он действительно не снял их видео звонок, хотя в голове, как горячим клеймом, еще надолго запомнится их совместный вечер, что прокручивается из раза в раз ночами в постели и при просмотре трансляций. Последнее было самым будоражащим, что вызывало табун мурашек по коже и слюноотделение, как у голодного пса. Вот сейчас на стриме он так очаровательно реагирует на комплименты, отпускает невинные шуточки, отвечает каждому донатеру, какую простыню текста ему не прислали бы, прислушивается к рекомендациям чата, ведет себя вполне безобидно, хотя всего пару дней назад мастурбировал на камеру для другого парня. Девушки-фанатки, коих явно большинство в его аудитории, от злости сгорели бы, узнав горькую правду. Огате дико хочется писать гадости и злорадствовать, хотя понимает, что и смысла нет, и зорким взглядом русского манипулятора его быстро вычислят, поэтому тешет свое эго молча дома, про себя язвя на всякие сообщения. — Кого там принесло? Огата не может отделаться от привычки: включать на фон записи с VasiPeps, некоторые до дыр засматривая. Хоть его и так много в жизни Хякуноске, разряжая его социальную батарейку до онемения и полного отруба, но засыпать в полной тишине все равно затруднительно. В любом случае, он его толком не слушает, а нужен лишь для тихого бубнежа. Ну, и осталась привычка записывать и новые трансляции, а самому Василию это знать не обязательно (он знает), он даже уходит по делам, оставляя компьютер включенным. И вот сейчас Огата вернулся с подработки, где в дурацком костюме маскота раздавал листовки, взмок и устал так, что не было сил омыться, он лишь глянул в приложение записи. Оказывается, трансляция была перенесена, что странно, стример их переносил только тогда, когда встречался с парнем. И вот сейчас кто-то стучится. Вот точно не к добру. Нехотя открывает входную дверь и, конечно же, на пороге встречает Павличенко. Произнести и слова не успевает, как тот хватает и стискивает в объятиях японца, переваливаясь через порог и сам потом захлопывая дверь. — Хяку-чан! — так крепко держит, что получается оторвать от земли, — Я так скучал! Лепечет, как ребенок, будто только что не сорвался, отменив планы, что кормят его, и проехал через весь город вечером в будни в пробках. — И чего ты приехал? — недовольно шипит и пытается отбрыкаться. — Ты не рад мне? — все-таки отпускает и ставит на пол, после дует специально губы. — Рад, блин… Просто сейчас поздно, я устал и завтра мне еще тоже работать… — Хякуноске… — скрежещет челюстью Василий, состроив щенячьи глазки, — Я не могу больше ждать и терпеть… — Ч-чего?.. — Я хочу тебя, прямо сейчас. Здесь и сейчас, Хякуноске, — держит и не отпускает, делая шаги вглубь квартиры, подталкивая Огату тоже, не отводя проникновенного взгляда, — Я хочу заняться сексом с тобой, Хяку-чан. А ты разве не хочешь? Ты меня не хочешь? — Василий, я… — Огата громко сглатывает сухой комок в горле. Ему казалось, что тот издевается над ним, ведь же сам зачем-то дразнил обоих, а потом сам срывается. Хотя, не сказать, что это не сработало, ибо Хякуноске тоже значительно припекло и не в силах отказать, — здесь?.. Он оборачивается на свой тонкий футон на полу, весь в пятнах и где двое взрослых мужчин вряд ли поместятся. Василий активно кивает, он хватает свою сумку, что у него была через плечо, и роется в ней. — Да, здесь, Хяку-чан, здесь. Ты сам сказал, что завтра тебе нужно на работу, нам некогда искать место, — он вытаскивает новый тюбик смазки в еще не открытой упаковке и пачку презервативов. — Э… Василий?.. Русский не дает договорить и целует в губы. В первый раз. Сначала на эмоциях примкнул к губам довольно сухо и грубо, но после, аккуратно приобняв за талию и поглаживая по бедру, Василий смягчился. Огата не сразу среагировал от неожиданности, но и потом не знал, как себя правильно вести, как склонить голову и двигаться, однако партнер, как обычно, все делал за него, поэтому расслабился и поддавался, обмениваясь слюной и теплом, что ему даже понравилось. Павличенко нежно и медленно зацеловывает и оттягивает губы напротив, другой ладонью почесывая коротко выбритый загривок, помогая наклоняться куда нужно. Робко решившись, Огата обнимает тоже, потихоньку стягивая чужие шарф и пальто. — Прости, что был резким. Я просто… не могу ждать больше, — отдаляется и сбивчиво шепчет, продолжая мокро касаться подбородка и скулы. — Гм, ладно, ничего страшного, — сквозь зубы цедит, понимая, что сейчас не отвертится никак и придется признаться и в своей слабости, — Я тоже не могу. — Тогда?.. — Да, давай, — неловко улыбается, подняв взгляд на голубые ясные глаза, что прожигали в нему дыру. Холодок пробежался даже, — Только я ведь ни разу… — Не спал с мужчиной? Ничего страшного, малыш, я же тоже. И не беспокойся об этом, снизу будешь, в таком случае, не ты. «Не ты. Не ты. Не ты. Не я?» Хякуноске округляет глаза. Ему сейчас Бога благодарить или жалеть о своей неподготовленности? И что это значит? Значит Василий подготовленный? Что это еще значит? Павличенко расплылся в улыбке и снова поцеловал. Его ладони скользнули под футболку Огаты, поглаживая живот и спускаясь к растянутым домашним штанам, а тот — расстегивает рубашку и тянется к ремню на брюках. — Погоди, погоди. Давай не будет раздеваться? — Не будем? — М-мне нравится в одежде. Да знаешь… холодно как-то у тебя… «Ясно. Фетишист» Все же они вместе легли на футон, Василий устроился на спину, а Огата навис над ним с ошарашенным взглядом. Первого, конечно, радовала реакция второго, однако тоже волновался, предвкушая, хоть и по довольному лицу не понять. Хякуноске трясущимися руками тянется к чужому паху, проминая его под тканью брюк, на что русский неестественно стонет, скорее поощряя за решительность. От внимательного и пронзительного взгляда со стороны у Огаты желудок в трубочку сворачивается, будто его сейчас будут учить, а за ошибки бить по рукам. — Просто спусти мои штаны и сядь между ногами, — мягко указывает ему, что парень и делает. Ненадолго взгляд все же завис на твердеющем органе, что выглядит еще красивее в жизни, чем через экран. В этот момент понимает, какой же член все-таки большой, тут сантиметров 20 точно есть, что не сравнится с… его 11-тью, — Молодец, можешь потрогать, не бойся, — скалится Павличенко. Хякуноске весь краснеет до ушей, больно сглатывая. Пытается взять себя под контроль и не подавать виду, что сейчас готов расплакаться. Нужно не ударить в грязь лицом, раз дело дошло до серьезного. Он достает из чужой сумки тюбик и раскрывает его в впопыхах, выдавливает теплую и чуть густоватую жидкость немного на пальцы, не зная сколько нужно в принципе, и дотрагивается до члена. — Блядь… — срывается на фальцет, почувствовав непривычное тепло в ладони и как с каждой секундой кожа твердеет. Огата знает эти ощущения, но в голове диссонанс все равно, это ведь не его… Не его… А чье-то. Он действительно сейчас трогает другого человека? — У тебя такое лицо, малыш… Не держись за него, как за поручень в автобусе, — Василий приподнимается и аккуратно берется за запястье, помогает более расслабленее схватиться. Лубрикант приятно скользит по коже и пахнет, никакой сухости, а от трения будто еще сильнее разогревается — он точно дорогой. Вместе они медленно проходятся по всему стволу, от самого основания до головки, пальцами поймав все рельефы выступающих вен, складок уздечки и мягкого кончика, — Как хорошо, Хяку-чан… А тебе? — Да, да… Мне тоже!.. — задушено шепчет, глазами прилипнув к этой соблазнительной картине. Им даже смазка могла не пригодиться, хватило бы обильной слюны Хякуноске, что сейчас стекает по рукаву. На глазах тот превратился в 14-летнего подростка, что впервые видит голого человека, и как бурлящие гормоны нарисовали неестественные, но сексуальные фантазии. — Тише, не перевозбудись, — за колючий подбородок поднимает лицом к себе, довольный как слон, улыбаясь и прищуриваясь. У Огаты стойкое понимание того, что его сейчас поймали в ловушку и сбежать уже не получится, придется остаться цирковой обезьянкой и разыгрывать сцену «девственник и член», — Первый раз всегда волнительный, и ничего страшного, если у тебя что-то будет не получается, ты же не на экзамене, хах. — Я-я понимаю… — Давай тогда не будем медлить, не затягивать с ласками, чтобы ты быстрее втянулся и делал так, как чувствуешь… Поверь, многое тебе станет понятно лишь в процессе, — заглядывает в глаза напротив, отвлекая от того, что его рука скользит по рвано дышащей груди и другая помогает опустится чужой ладони по стволу к промежности. Ему кротко кивают, соглашаясь. Василий подтягивает к себе и целует в губы, видимо, чтобы Огата понимал куда смотреть и что делать со своим дыханием, а именно — попробовать сейчас не высосать воздух из чужих легких, так как ленивые движения быстро перетекали в остервенелые. Тот едва успевал отвечать на жесткие движения языка, скуля жалобно в моментах, как только получалось разорвать поцелуи, но его снова животно в них затягивали. Под давлением тот пальцами нащупывает отчетливое колечко мышц, что вздрагивало от касаний и оказалось достаточно мокрым. Звериное наваждение притупляет мыслительные процессы, и до Хякуноске не доходит ответ на вопрос «почему?». Вскоре дыхалка закончилась и у русского, не сбавляющего при этом обороты, тут же переключается на чужую шею, где его гуляющие губы ощущались почти как щекотка. Где-то глубоко в подкорке безумно боязно ожидал, что тот начнет вдруг кусаться. Настойчиво рука Павличенко проталкивает пальцы японца дальше, а внутренние мышцы послушно впускали. Кажется, и ухом не ведет от легкого проникновения, которое, вот, например, из любопытного Хякуноске вытягивало оргазм молниеносно вместе с болью. Да, он пробовал самостоятельно промассировать себе простату, мероприятие до ужаса волнительное, поэтому все заканчивалось, даже не добравшись до эрогенного органа. Ему ужасно стыдно за свою чувствительность и нежность, еще сильнее подкрепляя страх близости с кем-то, поэтому сокращение дистанции с русским похоже на настоящий мазохизм, остро укалывающее в уязвимые места. Хотя Огату корректно сравнить и с той лабораторной крысой, что жала на кнопку удовольствия без конца, пока не умерла от голода. Страшно да сладко. Василий заставил добавить еще один палец, поглаживая осторожно бугристые стенки. — Тебе… не больно? — очухивается все же, зная, что анальный секс поначалу событие не из приятных. — Нет, малыш, мне приятно, ты все верно делаешь… — шепчет на ухо, горячо проходится по нему языком и после кусает несильно за мочку. Терпеть парню было уже тяжелее — собственное возбуждение давило на голову похлеще любого вещества, а Василий даже не старался облегчить ему задачу. Тот поглаживал по спине, гоняя мурашки, и постанывал намеренно, но Огата старается акцентировать внимание на движениях своих пальцев. Без особого труда входит во всю длину фаланг внутрь, прощупывая и ища простату, пытаясь особо не рыться, словно ключи в сумке потерял. Расстояние от входа до чуть выпирающего органа небольшое, Хякуноске быстро понимает, что тыкался прямо в нее. Желваки рефлекторно сжимаются и сбивается дыхание, с интересом наблюдает, как вздохи партнера становятся выше, стоит только подушечкам пальцев обвести бугорок с бороздой. Словно та кнопка удовольствия, но внутри тела. — Это замечательно, Хяку-чан… Замечательно… — Павличенко вдруг отстраняется и показывает свое мокрое лицо и взъерошенные волосы, — Но этого так мало… Я хочу большего. Не медли, пожалуйста. Огата растеряно кивает и рефлекторно приглаживает русую шевелюру. Инородно видеть русского таким, но заметно по тряске, что тот и так завалился в квартиру весь измученный и гнал на автомобиле на всех порах. Неужели он тоже может быть таким: зяблым, растерянным и жалким? Великолепно. Торопливо расстегивает ширинку и приспускает джинсы, которые тесно давили на созревший стояк. Тут же чужие руки хватаются за твердый сочащийся орган и на лице Василия плывет улыбка, выбив из парня громкий выдох. Вот не может же он серьезно, да? — Погоди, ты надевал когда-нибудь презерватив? — А… Нет… — Хорошо, давай тогда я тебе помогу. «Надо было соврать» Огата знает механизм, хоть не приходилось этого никогда делать, поэтому сейчас сквозь землю хочет провалиться от стыда, что какой-то чуши будут сейчас учить. Да что там может быть не понятного, чего бы не стало ясно в процессе? Однако от переполняемых чувств, сжавшаяся челюсть не позволяет обронить и слова, приходится молча наблюдать. — Этой стороной нужно, видишь? Немного смазки добавим, чтобы его легче было одевать. Зажимаем верхушку и… — последовательно Василий объяснял каждый свой шаг и показывал, пока весь красный Огата стирал себе на зубах всю эмаль. Наконец приложил латексную ткань к члену, и потихоньку ее расправляя, русский поднимает взгляд на партнера, заставив и его взглянуть в глаза. Презерватив приятно сам прилипает и облегает весь ствол, заставив Хякуноске всего обмякнуть, особенно из-за пристального зрительного контакта, — Вот, и ничего сложного, так? — Типа того… Василий снова улыбается и целует в нос, после осторожно распределяет смазку по члену, что та стекала уже каплями, и укладывается на футон. Огата набирает воздуха в легкие и собирается с мыслями, приподнимает чужие бедра и, нащупав органом вход, медленно старается погрузится внутрь. — Ох, Хяку-чан… Как я тебе завидую… — стонет Василий, выгибаясь, хотя еще ничего не успело произойти. — Чего? . — Не каждому повезло заняться любовью со своим объектом такой нездоровой одержимости, — по лицу плывет подрагивающая кривая улыбка, что вводит Хякуноске в ступор, — Мог ли ты вообще такое представить? — Н-нет… — Но вот я здесь, я тобой, в твоей квартире. На этом футоне готовый на все. — Что ты хочешь сказать? — То, что мечты сбываются, аха? — Хочешь сказать, что ты дал мне шанс? — Что? Нет, я не об этом. О том, что у тебя есть повод для радости. — Мне благодарить тебя за это? — Огата хмурится, тут же вставая в позу защиты и не понимая к чему ведет Василий. — Какой ты бука, знаешь? Да не об этом я! А о том, что ты так долго желал все же настигло тебя. Ты заслужил получить то, что тебе было дорого. Ты ведь любишь меня? Громко и больно сглатывает. Не рано ли для таких вопросов? Наверное, но Павличенко ждет ответа здесь и сейчас, сверкая из-под светлых ресниц своими глазами с нежной надеждой. — Я… Чувствую к тебе странные чувства. — Я знаю, Хяку-чан, этим ты мне и нравишься, — притягивает к себе ближе, нашептывая в самые губы, немного царапая бородой, — Ты не можешь разобрать этот клубок в своем сердце, но все равно впускаешь меня туда. Даже если эти отношения ненадолго, я лично благодарен, что стал частью твоего клубка. — Я н-не хочу, чтобы ты уходил, — предательски срывается с языка, заставив забагроветь до кончиков ушей снова. Кажется, именно этого признания и добивался русский, снова оскалившись довольно. — Не уйду, пока ты не попросишь. Я люблю тебя и никуда не отпущу, пока сам не оттолкнёшь, — лепечет и целует в губы, не давая среагировать. Его ладони тут же ложатся и давят на задницу Огаты, чтобы тот вошел глубже, а не тыкался лишь головкой. Непроизвольно свело челюсть, заставив рот Павличенко раскрыться и выдать глухой стон, процарапав лёгкие. Наводили его мысли, что ощущаться будет словно на кол нанизывают, однако бугристые, хоть по началу не такие податливые, и упругие, стенки отлично дают проскользнуть внутрь гибкой чужой мышце, как детальки одного механизма сошлись. Не передаваемые, действительно, ощущения, да, боль, но какого-то странного характера. Быстро сам Василий насаживается дальше, двигая бедрами и чувствуя порой, что рвётся между ног как бумага. У самого японца крупной холодной волной бегут мурашки по всему телу, ему не хватает сил, чтобы хоть слово связать, и еле мог сдержать свое собственное желание толкнуться бедрами, давая все же привыкнуть к жгучему непривычному растяжению. На языке вертелось столько слов, сколько он мог бы вообще представить и вспомнить: «ты молодец, потерпи, сейчас обязательно будет лучше», «ты такой красивый», «внутри тебя так хорошо», «не говори, что любишь меня прямо перед сексом, я сейчас в полной растерянности»… но Огата молчал, прислушиваясь к дыханию партнера, своему собственному осязанию, все же через время подаваясь бедрами навстречу — мягко, не сильно, пока просто для осознания ощущений. Русский тянет в новый, страстный и смазанный поцелуй, полностью завороженный процессом, ощущая приятную пульсацию члена. Парень охотно приоткрыл рот для него, позволяя языку скользнуть внутрь, огладить гладкие стенки ротовой и десен, а сам, смыкая губы, посасывая скользкую мышцу и отпуская с громким чавканьем, чтобы через секунду уже самому прильнуть так, будто от поцелуев сейчас зависела его жизнь. Он даже и предположить не мог, что целоваться ему понравится настолько сильно. Жаркий пар, что валил с губ в холодной квартире словно слипался, да они вдвоем тоже слипались, обмениваясь и слюной, и потом, и температурой тела. Руки Хякуноске огладили спортивное тело, прижимая к себе еще крепче и ближе до скрипящего звука. Только сейчас он решил начать двигать своими бедрами навстречу сильнее — не быстро, но глубоко, боясь причинить излишнюю боль. Его трусливая рука юркнула между их телами, обхватывая большим и указательным пальцем горячий, несоразмерный член русского, поступательно двигаясь в такт, размазывая капельки естественной смазки по головке и уздечке. За щеками у Огаты начали собираться слюни от аппетита и стыдливого желания взять в рот, насадиться поглубже глоткой до кашля и горечи. Партнер урчаще и низко постанывал, намеренно грязно и вибрирующе. — Хякуноске, малыш, ты можешь ускориться, не бойся… — злорадно и искушающее облизывается по краемке зубов, — А еще лучше… Василий берется за чужую руку и укладывает на свое горло, показывая, где нужно давить, а где ни в коем случае. От возбуждения и смущения тот сдавливать не решается и не может, но, кажется, Павличенко на это и рассчитывает. Вот что ему нравится? Задыхаться во время утех? Сам Огата боялся грешить подобном способом самоудовлетворения, теперь понимая, что просто хватался не там, где надо, хотя все равно не понимает, что в этом возбуждающего. Все же он ускорил темп вхождения, насколько дыхалка и силы позволяли неопытному доходяге, к тому же, работа в тесном костюме сегодня достаточно вымотала, он мокрым и вонючем был еще до секса, а сейчас, наверное, изобилует зловонией, однако Василия подобное не смущает. Опять фетишистские наклонности? Слезы сами по себе наворачивались на глаза от перенапряжения, и он правда едва мог держать их сейчас, старается стиснуть пальцами чужое горло как мог, но распылить внимание и на этом, и на движения бедер не подвластно, мозги плавятся и туманят взгляд. Трение внутри мягкого и кипящего тела богоподобны, лучше любой самостоятельной эрекции в сто крат, что хотелось лаять, мурлыкать, стонать, кричать или рыдать навзрыд, лишь бы выпустить наружу накопленный комок чувств. — Да, Хяку-чан, ты просто умница… — хрипит и урчит Василий, натурально закатывая глаза. Он смазывает каждый толчок, ведь весь дергается под телом Огаты, как уж на сковородке, ляжки трясутся от возбуждения и стимуляции. С одной стороны — мешает, с другой — у парня все волосы дыбом встали, наблюдая за похабной картиной чужого экстаза, что аж под ним футон весь намокает, каждое движение казалось таким правильным и приятным. Небольшая квартира наполнена звуками от мокрых шлепков, шуршания ездящего по полу футона, до блаженных стонов, по большей части русского, ибо Хякуноске скорее громко дышал и скрипел где-то в районе глотки. Хоть завывания басистого голоса ласкали слух, но отчасти раздражали, нервничая по поводу соседей, будто те со стаканом у уха обязательно прислонились к его стенке. — Ах, блядь, Хяку-чан, как хорошо, как же хорошо!.. — скулит громче обычного, хватаясь за чужой затылок и сжимая волосы, заставляя повернуться к себе. — Не шуми так… — Хяку-ча-ан, как же ты бесподобен, мне так приятно! — будто специально повысил голос, откидывая голову назад. Его пальцы больно впиваются в ягодицы парня, не позволяя отлипнуть от себя. — Да тише же ты! — шипит, оглядываясь на входную дверь, боясь услышать оттуда лишний шорох, и сжимает ладонь на горле сильнее так, что трахея впивается. Его бедра уже двигались на автомате, даже участив темп, все тело знобило и будто закаменело. Вдруг слышит хрипы, поворачивается и замечает то, какой сейчас Павличенко мокрый с прилипшими ко лбу влажными волосами, ярко алый до ушей, ловит воздух зубами еле-еле, а слюна бежит по щеке. Он резко дергается и взрывается в тряске, отчего с его пульсирующего члена стреляет небольшая струя спермы. Огата тут же его отпускает, ошарашенно наблюдая, как Василий откашливается. — Ахах, блядь, Хяку-чан, это было потрясающе! — сипит Павличенко весь разнеженный и блаженствующий, закрывая ладонями лицо и странно смеясь. Огата вытаскивает член, ужасаясь тому, что на нем остались следы от крови, ее немного, но само наличие не говорило о чем-то хорошем. Еще удивляет то, как презерватив полон семени, что та мешочком свисала, видимо, парень настолько потерялся в новых ощущениях и не заметил то, как кончил. — Тебе не больно? — Сейчас нет… Сейчас мне хорошо. И ты этому виной, — подтягивает к себе и снова целует, уже ласковее и более устало, чмокая приятно распухшими губами. Заставляет лечь с собой рядом, отчего тот даже не успевает куда-то убрать использованный презерватив. Они оба вонючие и мокрые, липкие и грязные, и это смущает только одного не шибко чистоплотного японца. Ладно уж, у него точно нет никаких сил сейчас идти в душ. — Я не ожидал, что будет так… хорошо, — сознается тихо Хякуноске под боком у Василия. Приятная нега булькала и поглаживала каждый сантиметр кожи ниже пояса, отчего бурлящая кровь и мурашки достигали и головы, заставляя расслабиться и насладиться пряно-сладким послевкусием. Касания, поцелуи, проникновения, толчки, шлепки, сжатия внутри стенок — все стало частью райского коктейля. — Я тоже. Я теперь жалею, что не занялся сексом с мужчиной раньше. Что не занялся этим с тобой. — А кто виноват? — Не сказал бы, что был не прав. Ожидание добавили остринки, знаешь… Однако теперь… Этого у нас будет в избытке, — заговорщицки шепчет на ухо, натягивая тонкую простынку на них обоих. Огата хотел было сцедить что-то такое по типу «посмотрим», но быстро отключился. — Хяку-чан! Огата, блин! — посреди мрака разлепляет глаза парень, чувствуя, как его толкают, вырывая из сна. — М? — Наконец-то… У тебя была трещина на потолке? — Какая? — Большая и толстая, блин. — Нет, не было, — носом тыкается в подушку, не желая отвечать. — Нет… это все-таки не трещина… Она пошевелилась! — истерит шепотом, сжимая японца сильнее в объятиях. — Скорее всего это многоножка… — Блин, блин! Ты же говорил, что насекомых у тебя нет! — Ты спрашивал про тараканов… — как ни в чем не бывало бурчит откуда-то из-под подмышки трясущегося русского, — Ты боишься насекомых? — Да, очень! — Ну, она безвредная… Главное, чтобы на голову не упала. — … у тебя такое было? — Нет, — солгал Хякуноске. — Ладно, надеюсь, ты не врешь… — с головой кутается в простыню.