Часть 12, в которой Пожарский тренируется и терпит унижения

      Московский оберполицейместер хмуро обходил ряды убитых жандармов. Они были выложены перед ним на снегу как упавшие фишки домино. Ситуация перешла все границы нормальной. Точнее, границы нормальной она перешла, едва начавшись, а теперь стала просто патовой. Столько полицейских положить, да еще и перед зданием суда. Пожарский в буквальном смысле ощущал своей пятой точкой, как качается под ним оберполицейместерское кресло. И не удивительно — с месяц в должности, а какой произвол происходит!       Когда к нему подошла округлая низенькая, стремящаяся к идеальной форме шара фигура, Глеб Георгиевич испытывал самые, что ни на есть противоречивые чувства: Фандорина следовало поймать, это раз. Очень хотелось перед этим хорошенько начистить ему его аристократическую благородную харю, это два. Чертовски беспокоил неоспоримый факт, что после срыва заседания суда и убийства стольких полицейских этого дурака отправят по этапу, а там «крестники»* его или вздернут или перо** в бок вгонят, это три. — Что надо? — раздражённо гаркнул оберполицейместер на прикоснувшегося к плечу. — Сёколада, — произнесли в ухо, и Пожарский резко развернулся. Не может быть. Ему в глаза нагло пялилась и улыбалась широкая довольная морда японца. — Флося сказала, сьто ви хотеть со мной гаварить. Ну?       Пожарский почувствовал, как кровь начинает закипать. «Ну?» Что этот узкоглазый себе позволяет! Поборов желание ткнуть японца мордой в каждый из трупов, приговаривая: «Ну? Посмотри, что надел твой господин, ну!», Пожарский произнёс: — Эраста Петровича надобно поймать, чем быстрее, тем лучше. И выбить из него дурь. Мне нужна твоя помощь, Маса. Ты должен научить меня искусству драки, каким владеет твой господин.       Маса смотрел на него внимательными, раздражающе умными чёрными глазами. — Ви сами это сдэлали, — заметил он. — Однако, я согласен. Но только с одним условием — господзин долзен остаться зив. — Ты идиот? Разумеется он останется жив! Но именно поэтому мне и нужна твоя помощь! Если его найду не я, а кто-то другой, его отправят по этапу, а если сбежит, его просто уничтожат. Поверь мне, даже такому ловкачу, как твой господин, не уйти от военных конвойных. Им плевать будет, кто да что. — Я понил. — серьезно сказал японец. — Я буду вас учить. Но, — улыбнулся он вдруг совершенно недобро. — на пощаду не надейтесь.       Пожарский только вздохнул: он и не надеялся, японцы злопамятны вообще, а уж этому — вообще нет равных. — Сдэлаем так, — сказал японец. — Тренироваться будэм у вас, у вас больсой дом. И я буду зить с Флосей. Она хотеть понять в начале, потом свадьба. А вы звать меня сенсей. Понял? — Понял, — ответил Пожарский, едва не поперхнувшись, губа у японца была вовсе не дура.       На следующее же утро Пожарский был разбужен боевым кличем крадущихся. Правда, московскому оберполицейместеру спросонья показалось, что кричит какой-то сумасшедший петух с запором, который вдруг почувствовал себя курицей и решил нестись. — Какого… — начал было он, но в следующий миг его окатили ледяной водой. Пожарский вскочил с кровати, но на ногах пребывал недолго: его мгновенно уложили обратно в мокрую кровать левым киком в живот. Оберполицейместер только охнул, как его подняли за плечи, тряхнули, приводя в сознание, поставили на ноги. И это при том, что Пожарский превосходил Масу ростом на две, если не на три головы!       Японец, упругий как мяч, откатился в конец комнаты и напрыгнул на полицейского сзади, ухватывая за шею и придушивая. Ожидаемо, оберполицейместер попытался заехать затылком по носу душителя, в чём, конечно не преуспел. Ничего из общей программы полицейской подготовки ему не помогало. Маса тоже не торопился что либо объяснять, только усиливал хватку на шее с каждой секундой. Что делать? Если бы была возможность спросить, Пожарский бы спросил, однако, в текущей ситуации мог во-первых мог только хрипеть, во-вторых, вряд ли душитель будет так любезен, что будет объяснять, как от него избавиться. Поэтому, оберполицейместер вдруг весь расслабился, перестал сопростивляться, но только для того, чтобы когда противник уже решит, что взял над ним верх, собрать всю энергию вместе с остающимся у него воздухом, и швырнуть противника через себя.       Маса, впрочем, вместо того, чтобы расшибиться, гуттаперчиво отпружинился от стены, словно та была вовсе не каменная, и нацелился въехать головой в солнечное сплетение оберполицейместера, но теперь тот был наготове. Уйдя с линии огня, Пожарский развернулся, не теряя инерции от импульса, въехал ногой противнику по пояснице, вынуждая пропахать немалую колею до другой стены. В этот раз поднялись уже не так быстро.       Пожарский не выпускал противника из вида, пытаясь предугадать нападение или капитуляюцию. Маса же изучал оберполицейместера. Мокрый от холодной воды пополам с потом, дышал он, однако, более менее ровно, еще полчаса боя на катанах выдержать был должен. Маса швырнул ему кимоно. — Одевайтесь, — бросил он первое слово за всё утро. — Плодолзим длаться. — А почему нельзя продолжить драться так? — с сомнением посмотрел на предложенную вещь Глеб Георгиевич. — Обязательно одевать платье? Ладно, ладно, понял. Не нервничай, одеваюсь. Портки то можно оставить? Или у вас принято светить задницей?       Маса издал какое-то глухое ворчание, а как только Пожарский все-таки справился с хитрым поясом, полетел с катаной и диким кличем. — Стой, стой! А мой меч? А мы разве не должны поклониться друг другу? Чёрт возьми! — Пожарский, поняв, что время ожидания вышло, а оружие, похоже, придется искать самому, ухватил кстати стоявшую швабру и принялся хаотично отражать удары, к счастью, тренировочной катаны.       Парировав первую очередь сыпящихся ударов, Пожарский развернулся на носках, перехватил швабру получше, но нападать не спешил. Одно он уже усвоил: лучше дать противнику сделать первый выпад и понять характер борьбы, а потом подловить на ошибке и сделать один, максимум два решительных удара, обезвредить. — Холосё, — похвалил своего ученика Маса. — Хузе тем господзин, но да от вас много и не здал. — Спасибо, — буркнул едва живой Пожарский, слишком уставший, чтобы уточнять комплимент это был или оскорбление. — Тепель мозете плинять холодный баня и завтлакать. — Холодную баню? — обомлел было Пожарский. — Ты же мне уже устроил холодную баню, окатив с утра водой, после того как орал кастрированным петухом?       Но Маса остался непреклонен: — Глязь надо мыть, чтобы хара хорошо работать, — объяснил он, погладив себя по круглому упругому животу.       Заключив, что с словах японца все-таки есть смысл: садиться есть лучше действительно с чистой и бритой харей, а не весь в поту, Пожарский покорно пошел принимать ледяную баню.       Доставать из льдов Эраста было намного приятнее, чем лезть в эти самые льды самому, однако, уже через каких-нибудь два часа, когда Пожарский выбрался из дома, внезапно ставшего подозрительно похожим на пыточный карцер, в офис, ему стало не переживаний по этому поводу. Его вызывал на ковер сам Симеон Александрович.       «Этого следовало ожидать», подумал Пожарский, меняя обычный сюртук на мундир, поднимая ворот пальто и пешком отправляясь на поклон.       Симеон Александрович был не в духе. Впрочем, после такого доброго утра, какое было у Глеба Георгиевича в этот день, даже разъяренный генерал-губернатор не мог поколебать того странного состояния дзена, которого достиг Пожарский. Вероятнее всего, психика привыкшего к повышенному комфорту оберполицейместера, поставленная в резко девиантные условия врубила все уровни защиты, а именно: если что-то непонятно, но ты не можешь это изменить, прими это как должное.       Единственное, что Пожарский не мог принять как должное, это висящая на волоске жизнь бывшего статского советника Фандорина. Собственно, скорее всего именно это позволяло ему со всей стойкостью сносить раздражающего Лыкова, сумасшедшего японца, в течение всего утра пытавшегося его убить, и вот, наконец, визжащего что баба на сносях сюзерена. — Что происходит в моем городе, Пожарский? Что вы делаете, штаны протираете в кресле? Это неслыханно! Идет заседание коронно-сословного суда по превышению служебных полномочий! Над чиновником внутренних дел, прикомандированном к охранному отделению, а туда врывается какой-то псих! Я месяц ничего не слышу от Глинского, хотя дал ему отгул всего на две недели! Я не вызывал вас по поводу Вишневской лишь потому, что мне самому наредкость надоела эта карга, но Глинский безутешен!       «И не дает вам уже месяц», дополнил Пожарский. «Почему не найдете себе нового фаворита? Неужели адьютант Глинский чуть больше чем развлечение?»       Невольно, Пожарский всмотрелся в своего сюзерена повнимательней. Похоже, переживания по поводу князя Глинского были подлинными. Мысленно Глеб Георгиевич поздравил адьютанта: редкий случай так запасть в душу королевской особе. — Я работаю, ваше сиятельство, — спокойно, со всем достоинством начал отчет оберполицейместер. — Охранное и жандармерия работают слаженно, безукоризненно. Клоун, сотрясающий ваш город, только упрочил связь между ранее враждовавшими отделениями. Охранное очень быстро выделило троих агентов для охраны княжны Вишневской, однако, увы, мы не учли, что клоун, владеет особыми техниками боя и обычная полицейская подготовка против него бессильна. Я убедился в этом на собственной шкуре. Первый раз, когда охранял Вишневскую самолично вместе с вашим адьютантом Глинским и своим статским советником Лыковым. Клоун ткнул мне куда-то между лопаток и погрузил в глубокий сон. То же самое он последовательно проделал с Лыковым и Глинским. А второй раз, когда я уже в одиночку выследил его после первого покушения на судебного пристава Азвестолупо. — Азвестолупо тяжело ранен, а благодаря вашей халатности у них с супругой больше не может быть детей!       Глеб Георгиевич с трудом удержался от ремарки, что судя по вкусам пристава Азвестолупо, проблема наличия у него детей, волновала его как раз меньше всех. — Я готов принести ему свои искренние соболезнования, — произнес вместо этого Пожарский. — Ваши соболезнования не вернут ему здоровье, — отрезал Симеон Александрович. — Я подписал указ о переносе суда и заключении Мирбаха под стражу ввиду чрезвычайных обстоятельств. Делайте что хотите, Пожарский, но этого клоуна нужно поймать. — Слушаюсь, ваше сиятельство! — вытянулся в струнку Пожарский. — Где сейчас содержится статский советник Мирбах? — В Бутырском СИЗО разумеется!       «Вот как? Сразу в Бутырку?», подивился Пожарский, но виду не подал. «Не слишком ли сурово? Вполне можно было ограничиться и домашним арестом». — Я отправлю следственным Лыкова, — принял решение Пожарский. — Он узнает на какой день назначено заседание суда, а место проведения суда можно не сообщать до последнего. Пусть держится в секрете. Нужна полная конфиденциальность. К Азвестолупо же приставлена личная охрана, в больнице, вдобавок, дежурят полицейские, переодетые врачами, санитарами и медбратьями. — успокоил оберполицейместер генерал-губернатора. — Клоуну придется очень постараться, чтобы прорвать такую линию защиты. — Что-то ваши полицейские не особо остановили его в здании суда, — не спешил менять гнев на милость Симеон Александрович.       Пожарский вздохнул. Он очень хотел придержать этот последний довод. — У меня есть веские причины полагать, ваше сиятельство, что в больнице он нападать не станет. — Это еще почему? — Он запланировал казнить Азвестолупо при помощи динамита, ваше сиятельство. Он не сделает этого ни в одном людном месте, тем более не в больнице, где особенно велик риск, что пострадают невинные. — Это откуда такие сведения о характере убийства? — нахмурился и прекратил кричать губернатор. — В первый раз Азвестолупо был найден связанным в своем рабочем кресле с разноцветными детскими мелками под пальцами. Ввиду того, что княжна Вишневская была убита в собственной постели, но не просто убита, а осыпана сакурой и была найдена с характерной причёской японских куртизанок, а на потолке был начертан иероглиф «ложь», я погрузился в виды казней в древней Японии, и выяснил, что так казнили совратителей. А лжесвидетелей, дававших ложные письменные показания, казнили и того изощреннее — им отрывали пальцы. По одному. Наш клоун… большой ценитель востока. — Ценитель востока… Боже мой! Фандорин! — Симеон Александрович заметно побледнел и изменился в лице. Оно и неудивительно: вчера Вишневская, сегодня Азвестолупо, а завтра кто?       Пожарский же сохранял полнейшие спокойствие и невозмутимость: — Так точно, ваше сиятельство. Именно поэтому, мне мало двух недель. Я не могу назвать вам точные сроки его поимки, но я его непременно поймаю, можете не сомневаться. — Поймайте мне его, Глеб Георгиевич! Я вам за это анненский крест самолично вручу! За храбрость в поимке особо опасного преступника. — Терпение, Симеон Александрович, терпение. Разрешите откланяться?       Губернатор кивнул, Пожарский поклонился и пошел было в оберполицейместерство, когда его привлекли странные звуки, похожие на выстрелы из хлопушек со стороны Павловской больницы. В небо взвивались конфетти, прохожие замедляли шаг, задирая головы в быстро темнеющее зимнее небо, в котором расцветали синие, желтые, красные и зеленые цветы веселого фейерверка.       Пожарский, ни секунды не думая, перешел с шага на бег, обогнал трех «ванек», четвертому заплатил целый рубль, чтобы гнал к Даниловскому району. Однако, как Пожарский и подозревал, Фандорин опять опередил его. В сад Павловской больницы высыпал уже весь персонал и пациенты. Пожарский продрался сквозь толпу и оказался нос к носу с отвратительным трупом. У Азвестолупо не было обеих рук по локоть, зато торчала изо рта записка.       Вытащив изо рта трупа листок из все того же блокнота, на котором были начертаны предыдущие послания, Пожарский прочитал:

Разрезал пушечный выстрел

Спокойное летнее небо

Гуляет судебный пристав

Он никогда еще так счастлив не был:

Уехал советник Мирбах

Сегодня утром на нары

Надводный советник не промах:

Он лучшего помощника нанял.

Подтасовал он правдивые факты,

Чтобы честь советника опорочить,

Фейерверк ему летний в награду,

Пусть гуляет народ московский.