Часть 14, в которой Лыков совершает фатальную ошибку, и гибнет невинный человек

Возвращение во время повествования 1-й главы

      Фандорин залёг на дно. От него не было ни слуху ни духу уже больше месяца. Чтобы быть точным, тридцать семь дней. Пожарский знал это точно, потому что следил за своим городом не смыкая глаз, неустанно тренировался дома с Масой, поддерживал строгую диету, от чего бег за сумасшедшим клоуном и бессонные ночи на работе давались всё легче. Однако, Хёттоко от чего-то не спешил приходить к сидящему дома Таубе во второй раз, чтобы порезать.       Полицейские, простаивающие, а точнее просиживающие без дела штаны и кормящиеся «за счет заведения» начали порядком раздражать жертву. Князь Таубе за отсутствием прямого нападения, день ото дня смелеющий, изрядно уставший в компании куда менее общительного Щурова, который будучи в его доме не прошенным гостем, вообще не покидал пределов комнаты, в конце концов повадился выходить на улицу. Под конвоем из трёх жандармов, переодетых штатскими, в самые людные места, но тем не менее. Сидеть и ждать у моря, а точнее у одного клоуна погода всем надоело. Пожарский не появлялся в подмосковном Красногорске, где располагалась резиденция начальника тюремного приказа, уже три недели, его помощник, статский советник Лыков, заезжал, оставался ночевать, но не видя изменений, зарядил и он. Страх первых двух недель с момента сожжения наличности начал отпускать тюремного чиновника.       «Выплачу им жалования, штат я весь переформировал, да поеду во Владивосток», думал время от времени Таубе. «Там и море, и люди, и горы». Во Владивостоке, за счет малонаселенности, все руководящие должности открыты, а уж денег там поди… Да и уровень жизни! С Первопрестольной не сравнить.       Щуров новость о добровольной отставке воспринял стоически: он так и думал. Пожарский-то Пожарским, а клоун позубастей оказался, вон, уже и оберполицейместера выстроил. Скоро весь город у него по струнке будет ходить. Как знать, может и губернатор новый недолго на месте своем усидит? Подписал добровольную отставку надворный советник безропотно, но куда ехать в отличии от коллеги по несчастью не думал: предпочитал не загадывать.       Клоун явился внезапно, как снег в Краснодарском крае. Полицейские лениво несли караул в коридоре, в основном рубясь в карты со слугами и выпивая из-под полы. Лыков припозднился, обычно он появлялся к чаю. Силясь уснуть, надворный советник Щуров встал открыть окно, и, на короткий миг, как будто уловил движение теней в саду. Конечно, это мог быть ветер или кошка, но какое-то шестое чувство беспокойно сжало сердце внутри чиновника, и Щуров, вооружившись кочергой, двинулся стенным коридором в хозяйскую спальню.       В комнате Таубе горел камин. Совершенно ни о чём не беспокоящийся начальник тюремного приказа пил чай с мятой и, видимо, грезил о новой жизни, когда окно вдруг открылось, и с изяществом осеннего листа, на ковер приземлился клоун. Кружась в печальном осеннем танце уходящего года, клоун ухватил из жерла камина пылающего головню, перекрыл Таубе проход к двери, печально улыбнулся. — П-пригласите меня т-танцевать, Силантий Вениаминович? Пламенный танец любви. — сказал клоун, чуть наклонив голову, чтобы кудри упали на лоб. Ухватил обомлевшего чиновника за руку, рванул со стула на себя. Мелькнула огненной дорожкой пылающая головня. Занялись занавески. Ахнул в коридоре надворный советник, заглянувший было через щель.       Хёттоко обхватил изящной, но сильной рукой начальника тюремного приказа за плечо, стиснул, второй же рукой, которая была занята головнёй, и которую должен был вложить в руку партнёра по танцу, поднёс головню к подбородку белого, как мел, Таубе. Ловко развернулся, меняя шаги, теперь наступая к двери. Щуров понимал, что должен бежать по коридору назад, звать охрану, но тело решительно его не слушалось: свинцовые ноги приросли к каменной кладке Екатерининских времен, а сам надворный советник смотрел в голубые глаза клоуна, как смотрит мышь на подползающую к нему змею.       Головня огненным языком мазнула по шее Таубе, начальник тюремного приказа беззвучно вскрикнул. Или звучно, а это надворный советник лишился слуха? Щуров не успел и отшатнуться, как клоун рванул стенную дверь, ухватил надворного советника и рывком втащил в комнату. — Ура! У нас будет т-тройничок! — воскликнул клоун. — Обожаю все новое!       Голубые глаза сверкали весёлым безумием, головня горела ярким факелом в его руках, горели расплавленным золотом занавески, комната медленно заполнялась дымом, который валил из окна. — Го-ори гуляй Москва, — запел клоун, легкомысленно швыряя головню в гобелен, и ухватывая за руки в подобие безумного хоровода обоих чиновников. — Да за околице не выходи-и! Гори-пылай Мо-осква, высоко кружат гуси лебеди-и! — Расцеловав в щеки чиновников, Хёттоко закружил их по пылающей комнате.       От угарного газа у Щурова заслезились глаза, а от головокружительного ритма хоровода надворного советника затошнило. — Говори еще Мо-осква о тёмном золоте семи холмов, — горланил весело клоун, вдруг резко швырнув одного из партнеров по танцу о стену так, что клацнули зубы. — Гори свечой Москва-а, как летний дым горька твоя любовь!       Последним, что успел увидеть нечестный надворный советник Щуров, было то, как изо рта князя Таубе фонтаном хлещет чёрная вязкая кровь.       «Он откусил себе язык от удара», понял Щуров. А уже в следующий миг одежда на нём вспыхнула, и надворный советник упал в глушь уже пылающих тканей: одежды, ковра, стола, обивки стульев и кровати.       Хёттоко с мгновение постоял, будто сатир на одинокой сцене, удивленно и печально оглядывая первый труп, корчащийся в агонии второй. — На семи-то холмах гуси-лебеди, о семи сердцах лебедь каждая, — произнес он печально, смаргивая выступившие слезы и заставляя себя снова улыбнуться. Со сцены нужно было достойно. — Уж как первое сердце жемчужное, а седьмое-то сердце железное. — запел клоун, протягивая руку в сторону двери. До полицейских, должно быть, наконец дошел дым из спальни хозяина, потому что дверь вышибли ногой.       Фандорин пригнулся, на случай выстрелов, но петь не перестал. — Ой ты ночь, моя но-о-очь, кто твоя дочь? — успел затянуть он, когда сверху взгромоздился жандарм, скрутил, застегнул наручники, волоком потащил вон. Остальные переругивались: — Туши тут всё! — Сам туши! Вызови пожарных! — Трупы могут сгореть! — Трупы? Никто не жив? Ты проверил? — Я проверил! Туши давай!       От этих переругиваний Фандорин начал хохотать до слёз. Тот факт, что тащивший его полицейский не примянул наподдать ему ногой в пах, только вызвал волну нового хохота пополам со слезами.       Лыков, к которому его притащили, повёл себя еще смешнее: начал вопить, будто роженица в процессе родов, обзывать, кричать, бить. Хёттоко ничего не мог с собой поделать: смех рвался наружу вместе со слезами, пока статский советник запирал его в допросной и пристёгивал к стулу, Фандорин содрогался к конвульсиях смеха пополам с рыданиями.       Когда Лыков приступил к допросу, Эраст Петрович собрался. «Моё тело — крепость. Камням не больно, когда по ним бьют ногами, больно ногам, которые бьют», сказал себе бывший статский советник, закрыл глаза и выдохнул весь воздух, очистив и укрепив карму. Он все сделал верно. Он очистил мир. Он заставил работать даже такого оберполицейместра, как Пожарский. Работать по его правилам. А Лыков просто пешка, глупая пешка, которой никогда не суждено стать ферзём. И… раз. Удар пришелся в пах, но боли не было, а вот Лыков, похоже, не рассчитал траекторию и ударился косточкой о стул, зашипел, заматерился, вызывая новую волну хохота. Скучная игрушка. Такую слишком просто сломать. И… два. Второй удар пришелся в бок, под рёбра, но Фандорин успел выдохнуть, а грохнувшись вместе со стулом сгруппироваться и лишь рассечь скулу о каменный пол. И… три. Лыков рванул его вместе со стулом наверх, обратно, удар в живот, Фандорин вопреки всем законам приподнял голову, берегя затылок. Лыков навис над ним, и Фандорин увидел карандаш. — Лыков, — улыбнулся он в злобное лицо сыщика. — Хотите я вам покажу фокус с карандашом? — Как еще фокус, ты извращенец, псих, педераст, убийца! — задохнулся Лыков, поднял с пола тряпку, вытер ботинки. — Я тебе сейчас морду твою вымою с содой, ублюдок!       Эраст рассмеялся: только этого ему было надо. Фандорин слегка наклонил голову, дожидаясь, когда стасткий советник бросится к нему с тряпкой, и, сконцентрировав всю силу, ударил Лыкова головой в солнечное сплетение так, что того, откинуло как раз на острый угол стола да так, что тот воткнулся в него, насадив на кол. Главное — верно рассчитать силу и траекторию. Пожарский… Нет, не тут он убьет его. Московский оберполицейместер должен прийти к нему, в его убежище, и там — умрет. Но сейчас, сейчас умрет совсем невинный человек. Это будет несмешная шутка, чтобы оберполицейместер посмеялся, а Хёттоко поплакал.       Фандорин расправляется с наручниками и рывком поднимается. Пожарский уже знает, что будет в следующее мгновение. — Нет! — кричит герой нового мира зычным глубоким баритоном. — Не смейте! Это предназначается мне! Нет!       В его сторону летит стул, Пожарскому приходится пригнуться, и он понимает, что это ошибка: карандаш, острый наточенный карандаш в пальцах Фандорина втыкается невинному констеблю прямо в сердце. Глаза констебля Иванова закрылись навсегда. А должны были его, Пожарского.       Пожарский поднялся. В ушах шумело. Кажется, полицейские что-то спрашивали. Должно быть, указания. — Оставайтесь все здесь, — услышал себя Глеб Георгиевич. — Это только моя битва. Если я не поймаю его, никто не поймает.       Игрушки. Склад, на который мальчишка Васильевны относил акацию. Пожарский, пока охраняли теперь уже покойных Таубе и Щурова запросил адреса всех складов, отмел охраняемые, осталось всего два: Щукинский и Мякининский склады. Оба в разных концах города.       «Что ж, я ведь считаю себя удачливым», напомнил Пожарский себе и направился в Мякинино, на Истру.       Фандорин, а вернее Хёттоко, стоял на крыше склада игрушек. — Вы всё-таки нашли меня, Пожарский, — улыбнулся он, оборачиваясь на шаги. — Как ж-жаль ч-что не раньше чем «кто-то д-другой». М-метаморфоза уже произошла. Я н-нарушил свой порядок, — Хёттоко вновь повернулся к панораме, открывающейся с крыши. — Я должен был расстроиться. Но т-только рассмеялся. Мне понравилось убивать, Пожарский! МНЕ ПОНРАВИЛОСЬ УБИВАТЬ! «…вать-вать-вать», подхватило эхо и понесло по воде. Сердце Пожарского содрогнулось — столько отчаяния звучало в этом последнем вопле о помощи. — Фандорин, — протянул он руку к стоящему на краю пропасти статскому советнку. — Пойдемте, здесь холодно и можно упасть. — Нет! Н-не трогайте! Не смейте ко мне прикасаться! — отшатнулся от протянутой руки клоун и чуть не упал, но ловко вывернулся, спрыгнул с края, издал короткий нервный смешок и, подняв невесть откуда добытую монтировку, бросился на оберполицейместера.       Пришло время вспоминать уроки Масы. Пожарский отклонился, принимая ведомую роль в этом танце безумия боли, торжества отчаяния. Взмах монтировки, наклон, следующий взмах, уклон назад и в бок. Между пятым и шестым замахом грустный клоун вдохнул, и Пожарский выбил монтировку из его рук ногой, а следующим движением уложил на лопатки.       Клоун издал короткое охание, затылок отдал неприятной болью и треском. В следующую секунду его перевернули на живот и ткнули лицом в сырую от снега крышу. Он услышал наручники. — П-Пожарский… Вы последнее желание принимаете? — Принимаю, душа моя, — выдохнул оберполицейместер в район виска. Горячее дыхание на тронутой морозом коже ощущалось особенно контрастно. — Чего вы желаете? — Я ж-желаю, чтобы вы меня еще раз в-взяли, п-перед тем как отведете в сумасшедший дом. — Взял? Здесь? — Д-да. П-прямо здесь. Подстелите свое н-новое пижонское пальто и возьмите меня, если к-конечно не б-боитесь, что я подцепил что-то у Вишневской, — Хёттоко хохотнул, но в глазах стояли слёзы. Настоящие, не сумасшедшие. Они стояли и блестели кристаллами хрусталя из чистых, как небо, голубых глаз. — Как пожелаете, яхонтовый мой, — улыбнулся Пожарский, снимая пальто и подстилая на снежную крышу. — Пожалуй, на снегу вы будете смотреться ничуть не дурнее, чем на белоснежных простынях вашей спальни. Вы яркий, как конфета, а я, каюсь, так и не разлюбил сладкое. А еще вы чертовски привлекательны в закованном состоянии. Что ж…       Глеб Георгиевич припал к фарфоровой коже шеи губами, как припадает долго шедший турист к роднику. Та отдавала холодом и обжигала. Он еще не решил, как именно есть эту конфету — вынуть ли её из оберток полностью? Или лишь развернуть, и класть на них откусывая в перерывах между глотками обжигающе холодного ночного воздуха? Пожарский никогда не решал загодя, как есть ту или иную сладость. Он просто брал их и наслаждался, позволяя им раскрывать перед ним все свои краски вкусов.       Пожарский путешествует губами от шеи к груди, расстегивая последовательно пуговицы жилетки и рубашки, прикладывается ухом там, где бьется упрямое сердце статского советника. Бывшего статского советника. Оно гоняет мириады красных кровинок, чтобы его хозяин мог продолжить сражаться один против своего мира, в амплуа ли злодея, в амплуа ли героя.       Широкой крепкой ладонью московский оберполицейместер чуть приподнимает гибкое тело своего напарника-любовника-противника, и резко разводит тому ноги, до боли в связках, до крика в мглу зимней ночи. Крик тонет, переходя в стон, потому что другая ладонь уже собственнически обхватывает самый чувствительный орган внизу живота, и ласкает его даже через одежду так, что Фандорину кажется, будто к нему там прикасаются раскаленным железом, и никакая дыхательная практика не сможет помочь. — В-вы что возьмете меня как Н-Наполеон Жозефину? — шепчет он, выпуская облачко пар. — Не снимая сабли и сапог? — Заткнись, моя милая конфетка, — усмехается Пожарский и затыкает упрямый рот поцелуем, наваливается всем телом, вдавливая в крышу. — Я возьму тебя так, как посчитаю нужным.       По телу клоуна проходит дрожь — предвкушения ли, страха ли, непонятно. В широко распахувшихся голубых глазах уже решительно ничего нельзя прочитать, а Пожарский распахивает на нем рубашку, позволяя холоду вцепиться в голое тело. — Вам не привыкать, голубчик. Вы вон нагим с бани прыгали, по улицам носились, — усмехается он целуя в ключицу и расправляясь с причудливым поясом от халата. — А это часом вам не от Масы перешло? Ай-яй, а я думал он не сентиментален.       Фандорин бы ответил непременно что-нибудь дерзкое, что-нибудь эпистолярное, но только вскрикивает, когда штаны сдергивают вместе с портками, а ботинки, тяжелые грубые ботинки зачем оставляют. Теперь его ноги и правда смотрятся насмешливо хрупко. Наверное поэтому Пожарский их закидывает себе на плечи? Чтобы Фандорину было видно только их — собственные длинные ноги, а вовсе не то, что там Пожарский с ним делает? Эраст снова вздрагивает: дома, погружаясь голым в ледяную баню, холод ощущается совсем иначе, чем когда Пожарский набирает горсть снега и, вместо того чтобы смазать проход слюной, обильно просовывает кристализированной воды туда. Теперь ему холодно. Холодно и ужасно мокро. И досадно. И обидно. И он снова злится. Тогда, там, дома, Пожарский был с ним невообразимо нежен, но, как выяснилось, он издевался. Теперь он хотя бы издевается в открытую. — Спасибо за шарфик, Эрастушка, — говорит он, выглядывая из-за его ног, как домушник из замочной скважины, а Фандорин едва успевает сконцентрироваться, чтобы не завопить, как застигнутая врасплох барышня, когда сразу два скользких пальца входят внутрь. — Что такое? Я недостаточно ласков, яхонтовый мой? А ты был со мной ласков? Думал, как мне весело носиться за тобой по всей Москве, как мальчику-посыльному?       Пальцы набирают бешеный ритм, скользя внутри, играют какое-то безумное арпеджо, от которого дрожат ноги, но их не опустить, их крепко сжали и держат на плечах. Пальцы выскальзывают, но только для того, чтобы грубо приласкать его спереди, вынуждая извиваться пойманной змеей, хватать ртом холодный воздух, елозить скованными руками и жмуриться, жмуриться, жмуриться. Держащая ноги рука, сводит их, вытягивая вверх, прижимает чуть ли не к лицу, и прежде чем Фандорин успевает напомнить, что он тут клоун, а не гимнаст, в него входят полностью. Вот оно: он не увидел, когда Пожарский успел расстегнуть свою ширинку и приспустить свои портки, не успел подготовиться, а потому ему чертовски больно и приятно одновременно. Ублюдок Пожарский слишком хорошо изучил его тело и знает, как входить так, чтобы сразу уткнуться в простату. Омерзительно. Прекрасно.       «Еще, сделайте так еще», думает Фандорин в бреду, поворачивая голову в бок и невидящим взором уставляясь на реку. В ней плавает луна. На нем плывет по снегам Пожарский. Чертовски хорошо.       Когда Фандорин сам подается вперед, ощущая, что вот, миг наслаждения близок, его вдруг покидают, рывком вздергивают на ноги, наклоняют, задирая подол и снова входят. — Так тебя брали Таубе, Азвестолупо и еще десяток человек? — в голосе Пожарского звенит ярость. — Вы ч-что ревнуете? — испытывает новую волну накрывающего его хохота Фандорин и опирается на руки. Для адхо мукха шванасаны, конечно, не хватает ширины цепи наручников, но стоять так удобнее, чем просто наклоненным, а Пожарскому так удобнее входить. — Вы с-сами меня б-бросили. — Ты всегда будешь принадлежать только мне, Эрастушка.       Фандорин чувствует чужой пресс своими ягодицами. Раньше Пожарский не мог похвастаться таким рельефом. — Б-бег по городу точно идет вам на пользу, Глеб Георгиевич, — все-таки дает волю смеху Фандорин. — Раньше в меня упирался жир, а теперь я чувствую ваши мышцы.       Пожарский снова издает глухое рычание и, наконец, берет его так, что у Фандорина едва искры из глаз не сыплются, а внутри все ноет и звенит под нарастающее арпеджо жара. Это чем-то похоже на вулкан: лава клокочет, клокочет, а затем поднимается и выстреливает в воздух жгучей струей.       Фандорин обмякает, но его ловят прежде чем он упадет на снег, прижимают к себе, давая переждать этот девятый вал, а потом грубо кидают штаны. — Одевайся, клоун. Хёттоко ухмыляется. — Вы б-будете навещать меня в психушке, герой? — Если найду время. — Уж лучше найдите. Иначе я сбегу просто для того, чтобы вы снова меня нашли и провели со мной ночь. — Фандорин обтирается снегом, не скрывая довольной ухмылки. Пожарский теперь тоже купается во льдах и получает люлей от Масы. — Вы меня подняли, чтобы не з-запачкать пальто? К-какой вы п-пижон. — Кончай трепаться, клоун, — бросает Пожарский застегивая пальто и беря преступника за наручники. — Пора домой, в дурку. — В дурку-у? — ухмыляется бывший статский советник, и в голубых глазах снова зажигается уже знакомый оберполицейместеру нехороший огонёк азарта. — Я заведу там д-друзей. — Много? — иронично интересуется Пожарский, ведя преступника к воротам психиатрической лечебницы. — Д-достаточно, чтобы вы держали себя в форме, моя л-любовь, — ухмыляется Фандорин и целует оберполицейместера в щеку прежде чем тот отправляет его пинком в объятия санитаров.       Звонкий смех клоуна Хёттоко разносится по просыпающемуся городу.