Ёлочка

— Привет! — Брут вышел на опушку перед домом Бродяги. — Щеночек? Какими судьбами? Твоего кудрявого дружка у нас нет. — ответил Бродяга и продолжил колоть дрова. Он был обнажен по пояс, торс блестел от пота на солнце, сухие мышцы восхитительно перекатывались при каждом движении топора. — Я к тебе. Бродяга выразительно поднял брови: — И что тебе от меня нужно? — Тебя, разумеется. — Интересно. А ты ничего не попутал, щенок? Если тебе нужна шлюха, подружись с этой вашей Лией. У нее вон тоже перманентный недотрах, — и снова опустил топор на чурку. — Я хочу именно тебя. Ты мне нравишься, весь. Твоя кожа, твой запах, вкус, твой грязный рот, острый язык… — с каждым словом Брут подходил ближе, пока между ним и Бродягой не осталось меньше полуметра. — Остынь, щеночек. Дел по горло. Я освобожусь сегодня после заката, тогда и приходи. Можешь пока сходить поразвлечься к Гаврюше, сбросишь напряжение, — не то чтобы Бродяга не мог отвлечься на Брута прямо сейчас, просто… просто он не мог позволить ему управлять ситуацией, ладно? Он и правда чувствовал себя немного шлюхой, раз Брут приходил к нему, когда вздумается; ну и что, что желание было взаимно? Бродяга не привык к тому, что это его затаскивают в постель, а не он. Кроме того, мальчишкой хотелось наслаждаться со вкусом, никуда не спеша, и быстрый перепихон между дел только распалил бы желание и испортил настроение. Лучше пусть подождёт. — Мне не нужен Гаврюша, или Лия, или кто-то ещё. Я хочу именно тебя, волчонок. Я приду вечером. Бродяга больше ничего не сказал, продолжив махать топором. *** Брут решил не возвращаться в Полис, сегодня у него был выходной. Он бродил по окраинам и вокруг (не заходя дальше патрульных) и наслаждался погодой. Настоящим ветром, кривыми тропинками, непривычными яркими пейзажами. Это вообще было на него не похоже, но домой не хотелось изо всех сил: с тех пор, как Икар увлекся Музой, там его никто не ждал. Зато хотелось, вот, бродить по незнакомым местам, дышать нестерильными воздухом, греться под настоящим солнцем. Брут чувствовал себя немного сумасшедшим: так на него действовала влюбленность в Бродягу. Никогда ещё в нем никто не будил такого желания и такой наглости. С Бродягой хотелось прямо, обнаженно-честно. Он не нежная барышня, чтобы за ним ухаживать, и не изысканный джентльмен, чтобы робко строить ему глазки и краснеть. Бродяга — открытый перелом, оголенный провод. К нему — только напролом. И Брут этим наслаждался! Как восхитительно приятно в лицо бросать свое желание, не выбирать слова, не прятаться за масками. Быть может, этим Бродяга его и зацепил — прямотой своей и диковатой грубостью. Хотелось больше. *** Бродяга весь день занимался домом: колол дрова, подлатал крышу, смазал петли, почистил печь. Ручной труд занимает руки, но не голову, и мысли его то и дело соскальзывали на Брута. Бродяге это не нравилось. То есть, внимание Брута-то как раз ему нравилось, вот настолько, что он думал об этом, пока начищал дымоход. И вот это-то его уже не устраивало: бесило, что какой-то браслетник так зацепил. Чем именно, Бродяга знать не хотел. Бесился и волевым усилием начинал думать о чем-нибудь другом. Вспоминал, например, способы оказания первой медицинской помощи. Всегда полезно помнить: вдруг какой-нибудь браслетник заплутает в лесу и напорется на диких животных. Или с непривычки забудет смотреть под ноги и споткнется о корни. Или… Блять, чем он думал, когда отправлял Брута «погулять» до вечера?! Щенок может до вечера вообще не дожить! Стоп, стоп, хватит думать о Бруте, какого хуя… Не волноваться у Бродяги получалось посредственно. Поэтому, когда он переделал все свои дела, ему понадобилось занять себя чем-нибудь ещё, чтобы не броситься по поселению в поисках Брута. Он решил повырезать из дерева игрушки: это хобби всегда отвлекало его от всех проблем и полностью раскрывало творческий потенциал Бродяги. Сегодня он строгал ёлочку: да, на дворе лето, но к зиме ведь понадобятся украшения. За этим кропотливым занятием его и застал Брут на закате: как договаривались. В руках он нес корзину, из которой ароматно тянуло свежим хлебом и сыром. Да, а про обед-то Бродяга совсем забыл… — Это я. Тут Муза передала нам ужин, жаловалась, что ты весь день не ел. Голодный? — Как пень болотный. Давай сюда. Пока Бродяга накрывал на стол, Брут разглядывал новенькую деревянную игрушку. Вытянутая ёлочка на плоской круглой подставке, с тремя ярусами «веточек» и мягко скруглёнными углами выглядела уж больно фаллически. Или это Брут стал такой озабоченный, или Бродяга бессознательно вырезал анальную игрушку, но факт был налицо: на столе стояла свежевыструганная анальная ёлочка со стопером. Брут неловко сглотнул и поперхнулся, представляя, как можно было бы ее использовать. — Чего уставился? Пойдем жрать, — позвал Бродяга. — Ты для каждого своего любовника делаешь новую игрушку?.. — задумчиво спросил Брут. — Чего?! — охренел Бродяга, — Это детская игрушка, придурок! — Ну, да, конечно, поэтому она идеально повторяет форму анальной ёлочки, — подмигнул Брут и всё-таки переместился к тарелке. — Да это обычная ёлочка! Но если ты так хочешь, могу засунуть ее в твою задницу. — Пожалуй, засунь. Думаю, мне понравится. — Вот дрянь, — пробубнил Бродяга, встал и вплел ладонь в брутовы волосы, потянул вверх, чтобы тот встал тоже. Переместив руку на затылок, он уткнул Брута лицом в стол и приказал: — Сними штаны. Брут сглотнул, волна лёгкого страха и предвкушения прокатилась от макушки по позвоночнику. Он неловко расстегнул ширинку, зажатую между его телом и столом, и спустил штаны. Бродяга тем временем нашарил свободной рукой карман в пиджаке Брута и вынул оттуда уже привычный тюбик смазки и пачку презервативов. Брут остался в трусиках намеренно: сегодня на нем была самая новая модель от Лии, которая ещё не поступила в продажу. Он выпросил их в обмен на честный отзыв. Это были первые в Полисе мужские бразильяно. Теперь пришла очередь Бродяги оторопело пялиться. Он стянул с Брута пиджак и положил две ладони на его ягодицы, огладив, а потом смяв, притираясь пахом, жамкая. Бруту было ужасно приятно от такого внимания, лёгкий стыд от того, в какой позе он находится и в каком белье, щекотал нервы. Было до дрожи волнительно, будто ему снова 17 и он впервые пришел в гей-клуб. То, как властно им управлял Бродяга, распаляло желание подчиниться, а слабое знакомство с партнёром приправляло ощущения адреналином: неизвестно, что у него на уме. Бродяга отстранился и подарил Бруту несколько звонких, но безболезненных шлепков. — Красивые трусики, — сказал он. — Это для тебя, — ответил Брут. — Ну, разумеется. Повторяешься, щеночек. — Ты тоже. Шлепок. — Подай-ка мне ёлочку, — приказал Бродяга, — Посмотрим… — и, отложив игрушку, опустился на колени и отодвинул полоску трусиков в сторону. — Какая красота, — рыкнул он, и аккуратно прикоснулся пальцами к анусу Брута. Тот дернулся, издал слабый стон на вдохе и сжал очко, за что тут же получил три звонких шлепка по правой ягодице. — Не зажимайся, а то не получишь ёлочку. Брут постарался расслабиться и дышать глубоко, а Бродяга продолжил разглядывать его попку, оглаживая бедра и ягодицы, заходя ладонями на поясницу. Раздвинув булочки, он вытянул язык и лизнул нежную кожу вокруг ануса. Брут, начав было зажиматься, все же расслабился и принялся тихонько постанывать от удовольствия. Такая чувствительная кожа… Такое стыдное положение… Такой приятный подарок от волчонка. Бродяга, пока его язык был занят, дотянулся до ёлочки и надел на нее презерватив. Отстранившись, он приставил ее ко влажному от слюны входу, и стал легонько толкаться, скорее дразня, чем всерьез растягивая. Бруту же хотелось большего, он был распален, часто дышал и стонал: — Пожалуйста… — Пожалуйста — что? Чего ты хочешь, щеночек? — Тебя! — А мне казалось, тебе понравилась моя новая игрушка. — Д-да! Вставь ее в меня, пожалуйста. — И что мне за это будет? — Пожалуйста… Я… Я отсосу тебе. Вставь, прошу, — хныкал Брут. Бродяге же перспектива понравилась очень, так что он хорошенько смазал ёлочку и начал медленно засовывать ее в Брута, уже по-настоящему. Он всё ещё стоял на коленях и видел в деталях, как натягивалась тонкая кожица вокруг ёлочки. Пару раз, не удержавшись, он лизнул ее языком, хоть это и было неудобно, и пришлось испачкать лицо в смазке. Дрожащие коленки Брута того стоили. Когда первый ярус ёлочки вошёл полностью, Бродяга поднялся на ноги и заботливо почесал брутов затылок, навалившись на него своим весом: — Щеночек чувствует затычку в своей попке? Щеночку нравится? — Да, очень. Пожалуйста, вставь ее глубже, прошу… Продолжая нависать над Брутом, Бродяга начал медленно проталкивать второй ярус игрушки. Он смотрел, как на щеках Брута проступал румянец, а на шее — пот, и наслаждался выражением лица браслетника. Брут то жмурился и кусал губы, то открывал рот, запрокидывая голову и расслабляя веки; глаза его то закатывались от удовольствия, то сквозь поволоку смотрели на Бродягу. С последним толчком Бродяга лизнул влажную шею Брута и вырвал из него жаркий стон. Ноги Брута уже не держали, он почти полностью перенес вес на стол. — Молодец, хороший мальчик. Ещё один ярус, — прошептал Бродяга, отстранился и добавил смазки. Хотелось жрать. Просунув руку под живот Брута, Бродяга стал ласкать его член, размазывая по головке естественную смазку. От этого Брут стал непрерывно толкаться вперёд и назад, стремясь насадиться на ёлочку и насадить чужой кулак на свой член. Третий ярус мягко погрузился в попку Брута. Бродяга продвигал игрушку за стоппер, нащупывая чувствительную точку внутри, и по реакции Брута понял, что попал. Продолжая шевелить пробкой, он сжал кулак сильнее, и Брут, потерявшись в пространстве, с громким стоном кончил, обмякая на столе. Бродяга встал, помыл руки и принялся за обед. — Блять, остыло. Садись, ешь.