Ноги и рот

— Блять, остыло. Садись, ешь. Брут с трудом оторвал голову от стола, приходя в себя, и потянулся рукой назад, чтобы вытащить игрушку. — Ээ, нет! — остановил его Бродяга, — Из-за того, что ты так хотел эту штуку в заднице, мы потеряли изрядно времени, и обед остыл. Вот и ходи теперь с ней, пока я не разрешу вытащить, — сказал и звонко хрустнул огурчиком. Брут смотрел охуевшими глазами, пытаясь осознать — ну, хоть что-нибудь, на самом деле. Себя в пространстве, себя как человека, игрушку в себе, слова человека рядом… — Ага, — рассеянно ответил он и натянул штаны. — Присаживайся, не стесняйся, — хлопнул по табурету возле себя Бродяга. — Спасибо, я постою… — Сядь. Брут осторожно сделал несколько шагов по направлению к столу и с абсолютно прямой спиной медленно опустился на табурет. Конечно, игрушка все равно сдвинулась и упёрлась в ещё чувствительную простату. Она приятно распирала изнутри и ощущалась каждым нервным окончанием. Брут снова начал возбуждаться. Есть он не особо хотел, к тому же, это усложнило бы задачу сделать минет: будучи не слишком натренированным, Брут боялся просто блевануть. Потому к еде притрагиваться не стал. — Если есть не хочешь, жди. Потом отдашь обещанный должок, — Бродяга ухмыльнулся. На самом деле, ему не просто было сохранять самообладание и строить из себя равнодушного хозяина, но возможность ещё раз посмотреть, как Брут п р о с и т упускать не хотелось. Поэтому он ел, пока Брут пытался устроиться на табуретке хоть как-нибудь сносно (у него, конечно, не получалось). Покончив с обедом, Бродяга замочил посуду, сел спиной к столу, облокотившись на него, и широко расставил ноги. — Разуй меня, щеночек. Мне не помешал бы массаж ног, я сегодня блядски устал. Брут молча встал, радуясь возможности сменить положение, однако быстро перестал радоваться, когда понял, что сидеть на полу ещё более проблематично, чем на табуретке. Ёлочка давила, двигалась от любого движения и чертовски возбуждала. Какой, нахуй, массаж ног? Брут хотел отсосать Бродяге так, чтобы он скулил громче суки в гоне. Грубо, жёстко, непристойно. Бруту хотелось, чтобы Бродяга его взял, чтобы трахнул в горло так же сильно, как ударил в голову. Издав возбуждённый стон, Брут торопливо стянул с изгоя ботинки и носки и приник губами к подъему одной из стоп, вторую поставив себе на колено. Вонь стояла такая, что обои отклеивались. — Ух, бля… — сказал Брут и набрал в таз чистой воды, чтобы устроить Бродяге ванночку для ног. Неудобство в виде пробки отошло на второй план, потому что неудобство в виде запаха было посерьёзнее. Стало вдруг кристально ясно, почему в хате Бродяге нет ни одного комара, если на улице их тучи. Найдя мыло, которое пахло немногим лучше, Брут вымыл вонючие ноги, вылил грязную воду под какой-то куст (надеясь, что тот выживет), и налил чистой воды, капнув туда несколько капель эфирного масла иланг-иланга (Икар говорил, что это лёгкий афродизиак и можно использовать его вместо парфюма, так что здесь пришлось в самый раз). Что ж, массаж ног, так массаж ног. Ноги Брут тоже очень любил, особенно чистые. Принявшись массировать стопу Бродяги, Брут то и дело заходил пальцами на щиколотку, восхищаясь тонкостью и кажущейся хрупкостью. Массаж стоп он умел делать профессионально, и сейчас тщательно проминал свод, тянул каждый пальчик, массировал плюсну. Закончив с одной ногой и промокнув ее полотенцем, он принялся за другую, а покончив и с ней, Брут всё-таки не удержался и захватил зубами большой палец, затем влажно обхватил губами большой и указательный, заглядывая Бродяге в глаза и прикрывая свои от удовольствия. Он посасывал и облизывал пальцы ноги Бродяги, а тот смотрел широко открытыми глазами на это безумие: с удивлением и восхищением. Было приятно, было до дрожи в коленях приятно, нежный рот и язык между пальчиков дарил наслаждение, ранее не знакомое. То, с каким удовольствием это делал Брут, заставляло поджиматься низ живота. Бродяга чувствовал себя фарфоровой статуэткой, хрупкой принцессой, пока Брут, разогнавшись, не принялся насаживаться ртом на все пальчики ноги разом. Его пухлые губы тянулись, силясь обхватить стопу, а язык то и дело проскальзывал между пальчиками. И этот блядский, блядский взгляд… — Хватит, — приказал Бродяга, отняв ногу. Потрепал Брута по голове, — Хороший пёсик. Встав на полотенце, он быстро стянул штаны и трусы, властно опустил ладонь на макушку Брута и подошёл к нему вплотную. Все это время Брут смотрел на него снизу вверх своими щенячьими глазками, полными похоти и доверия. Когда полувставший член Бродяги оказался перед носом браслетника, тот не двигался и продолжал смотреть снизу вверх, будто ждал сигнала. — Можно, — бросил Бродяга. И Брут прошёлся мокрым языком от яичек до головки, смочив ствол, и тут же обхватил его губами, мягко погружая вглубь своего рта. И застонал, будто умирающий от жажды, почувствовав капли воды на губах. Медленно двигаясь вперёд, Брут уткнулся носом в живот Бродяги и задержался так на несколько секунд, чувствуя, как прямо внутри его горла увеличивается и твердеет чужой член. Когда начали выступать слёзы, он отстранился, влажно причмокнув, и тут же принялся в неторопливом темпе сосать, неглубоко насаживаясь ртом. Руки при этом Брут сцепил за спиной в замок, что делало его позицию особенно уязвимой. Рука Бродяги продолжала лежать на макушке Брута, но никак не контролировала его движения. Бродяге нравилось это затишье перед бурей, чувство, что в любой момент он может схватить Брута за волосы и начать трахать так, как ему вздумается. Он упивался своим властным положением и наслаждался покорностью браслетника. Вскоре, не удержавшись, начал сам двигать бедрами, стремясь погрузиться глубже во влажную тесноту. Брут красиво обхватывал член губами и так восхитительно втягивал щеки. Уловив движения Бродяги, он открыл рот шире и высунул язык, чтобы не цепляться зубами, и позволил чужому члену погружаться глубже. Головка едва входила в горло, вызывая булькающие звуки, и Бродяга сжал ладонь в волосах Брута. — Какой хороший щенок. Послушный, с таким сладким ротиком, — он отстранил голову Брута и размазал слюну по его губам и щекам, — Повиляй хвостиком, покажи, как тебе нравится. Брут с готовностью, высунув язык, принялся вилять бедрами в стороны, едва не скуля от ощущений внутри. Ёлочка напомнила о себе, и это было так приятно и так мало. Он уткнулся лицом в пах Бродяги и стал мокро и развязно вылизывать его яички, пока тот чесал его затылок. Оттянув Брута за волосы, Бродяга с хищными оскалом медленно стал насаживать его на свой член, погружаясь глубже в горло, преодолевая сопротивление. Когда Брут уткнулся носом, Бродяга надавил на его затылок и вошёл ещё немножечко глубже. Брут не мог вдохнуть, но терпеливо ждал. По его щекам текли слезы. Почувствовав, что воздух в лёгких заканчивается, он хотел было подать знак, но Бродяга его опередил, отстранив от себя и дав продышаться, а после снова медленно вошёл в рот Брута до самого основания и издал блаженный стон. Для Брута этот стон был слаще меда. Доставлять удовольствие Бродяге было приятно до дрожи в коленях. Подчиняться ему было естественно и легко. От осознания себя источником удовольствия Брут испытывал особое наслаждение. Когда Бродяга заботливо вытер ему лицо полотенцем, от нежности хотелось раствориться в пространстве, исчезнуть в этом блаженном состоянии абсолютного счастья. Прихватив Брута за вихры, Бродяга повел его к кровати, и Брут послушно полз у ног своего хозяина, и был абсолютно счастлив. Сев на покрывала, Бродяга похлопал ладонью рядом с собой, приглашая Брута разместиться здесь. Заползая на кровать, Брут потерся головой и боком о Бродягу, как ластящийся кот, тихонько мурлыкнув. Бродяга бережно его раздел и сам снял остатки одежды. От ладони Бродяги на спине Брут прогнулся в пояснице, и ладонь, повинуясь немой просьбе, продолжила движение, погладила по ягодицам. Прилетевший в одну из них поцелуй заставил Брута задохнуться от нежности и издать жалобный стон. Бродяга взялся за окончание ёлочки и начал тихонько двигать ее туда-сюда, чтобы постепенно вытащить. Брут гнулся и задыхался от ощущений, терял голову, бормотал неясные просьбы и всхлипывал. Когда твердая игрушка заменилась тёплыми, мягкими пальцами, его терпение было на пределе. Бродяга отошёл к столу за смазкой и презервативом, влил по пальцам смазку внутрь Брута и медленно, сладко вошёл в него, поглаживая по пояснице и крестцу. Наклонился, поцеловал в шею и прикусил ее. От этого у Брута побежали мурашки по телу и он нетерпеливо раздвинул ноги чуть шире, показывая готовность отдаваться и принимать. — Мой сладкий мальчик, — полушепотом сказал Бродяга на ухо Бруту и мокро провел языком по раковине. Он начал двигаться и взял мучительно размеренный темп, доводящий до грани, но не позволяющий кончить. Брут чувствовал рельеф его члена, чувствовал, как головка раздвигает стенки кишечника, так сладко, на всю возможную глубину. Брут чувствовал горячее дыхание на своей шее и как иногда ее касались мягкие влажные губы и щетина подбородка. Брут чувствовал тяжесть чужого тела, гладкость чужой груди своими лопатками, острые кости чужого таза своими ягодицами. Брут облизывал губы, прикрывал глаза, иногда глубоко и протяжно стонал, иногда поворачивал голову и тянулся за поцелуем. Если в мире и было блаженство, то он его испытывал прямо сейчас. Когда Бродяга повел ладонью по его груди и случайно зацепил пирсинг в соске, Брут всхлипнул от неожиданной острой боли, переросшей в горячую волну возбуждения. — Совсем забыл про твое украшение, щеночек. Давай-ка с ним поиграем, — сказал Бродяга, и сменил позу так, что Брут оказался сверху лицом к нему. Бродяга обхватил сочные ягодицы двумя руками и помог Бруту насадиться на свой член до конца. Какие же у него восхитительные бедра! Сочные, плотные, сильные. Плотно прижав ладони, Бродяга поднялся ими вверх, к ключицам, и зацепился взглядом за сосок. По бокам от него на металлической штанге выглядывали две маленькие бусинки, и это, блять, было чертовски горячо! Нежная розовая горошина соска казалась такой чувствительной и уязвимой. Казалось кощунством притрагиваться к ней иначе, кроме как языком. Поэтому Бродяга приподнялся и, едва надавливая, осторожно обхватил сосок губами, лаская горошину и бусинки языком, перекатывая туда-сюда, лаская. Он зафиксировал двумя ладонями Брута за ребра, чтобы случайно не поранить зубами, но Брут, растревоженный этой опасной лаской, не мог усидеть на члене ровно, и то и дело покачивал бедрами, водя ими по кругу, изгибаясь в талии. Бродяга, влажными обветренными губами посасывая один сосок, вспомнил, что бог дал ему руки, и одной из них потянулся ко второму. Перекатив несколько раз свободный от пирсинга сосок между пальцев, он с силой сжал его и оттянул, отчего Брут издал протяжный стон. Было такое чувство, будто прямо от сосков к головке внутри тела протянуты золотые упругие ниточки нервов, и одна из них звенела от напряжения, будто кто-то царапал член изнутри, а другая посылала волны ласки, словно язык играется с уздечкой. Смесь этих ощущений была настолько мучительной и сладкой, что Брут едва не плакал от ощущения полного счастья и дереализации. Когда руки Бродяги оказались на горле, слегка перекрывая приток крови к голове, а сам он, зафиксировав Брута за шею, стал быстро и сильно выбиваться снизу, Брут абсолютно потерял связь с реальностью. Он чувствовал свою кожу так, будто она резиновая, упругая. Он пытался понять, что происходит с его телом, но мог подмечать лишь яркие пятна ощущений: как растягивается внутренняя сторона бёдер на грани возможностей; как в груди разливается жар и хочется разрезать себе живот снизу вверх и вскрыть грудь, чтобы почесать сердце; как соски стали настолько чувствительными, что кажется, будто их ласкает сам воздух; как напряжена выгнутая поясница, которая точно будет болеть следующие несколько дней, приятно напоминая о сегодняшнем приключении; как расслабились внутренние мышцы и набухла простата; как сперма упругой струей выстреливает из его члена на грудь Бродяги; и как по-животному, дико, совсем не изящно он не то стонет, не то воет, не то рычит, кончая, и падает на Бродягу, не в силах себя удержать. Брут весь дрожит, переживая новые волны оргазма, он потный и хочет плакать. — Извини, я потек… Весь… — пытается пошутить. — Додрочи мне, — просит Бродяга, выползая из-под Брута чуть в сторону и стягивая презерватив. Бруту не хочется двигаться вообще. Но за такие шикарные оргазмы он готов на подвиги, конечно, поэтому вытягивает руку, ложится поудобнее на живот Бродяги головой, чтобы обзор был получше, и начинает резко двигать ладонью. И сразу получает заряд спермы в нос и несдержанный стон за спиной. — Спасибо, что не в глаз… — Я не целился… Знаешь, как у нас говорят, спермой в глаз или в жопу раз. Ты сегодня, очевидно, выбрал второе, — ржёт Бродяга. Брут закатывает глаза, а потом понимает, что Бродяга этого не видит. Встаёт за полотенцем, потому что в носу неприятно щиплет, а на щеках уже появляется пленка. Говорят, полезно, но как-то… неприятно. Вообще, любые косметические процедуры отстой, если бы на его лице сейчас была не сперма, а крем от морщин, он бы с таким же удовольствием его стёр нахрен. Дело не в брезгливости, понимаете, просто… неприятно. Да. Обтерев и Бродягу, Брут лег рядом, прижимаясь к нему всем телом и уткнувшись носом в плечо. Пахло вкусно. Внутри был такой звон и лёгкость. И тишина. — Спасибо, — сказал Брут и чмокнул Бродягу в плечо. — Ты всегда благодаришь за секс? — усмехнулся Бродяга. — Нет. Только за оргазмы, — почти серьезно ответил Брут. Честно говоря, кончать без рук, от одной только стимуляции внутри, он считает своей суперспособностью. Во-первых, немногие так могут. Во-вторых, это охуенно приятно ощущается, совсем не так, как от трения головки, это просто выносит мозг на новый уровень сознания какой-то, и тело взрывается совсем иначе. Чистый кайф. За такое хочется благодарить вселенную, бога, генетику — вообще всех, и, конечно, партнёра. Да. Поэтому Брут приподнимается на плече, и нежно целует Бродягу в его красивую щеку, и шепчет ещё раз: — Спасибо, — и гладит большими пальцем по виску.