и спрыгнуть вниз.

Приехав домой, Мин первым делом принимает душ. Моется буквально в кипятке, пытаясь отскоблить от себя прикосновения Чонгука, его поцелуи, его запах. В груди клокочет тревога. Всё, что было между ними, это неправильно, это запредельно интимно в рамках понятия незамысловатого «просто секс». Чего Чонгук хотел? Какие желания преследовал? Он понял, что Юнги влюблён, и испытывал его? Если да, то это очень жестоко и по отношению к нему, и по отношению к Тэхёну. Предчувствие не обмануло — как раньше уже не будет. Водные процедуры занимают целый час. Из душевой Юнги выходит с покрасневшей распаренной кожей. На часах середина ночи. Неплохо бы наконец забыться сном, но мужчина знает наверняка, что сегодня и глазу не сомкнёт, поэтому отправляется варить себе кофе. Работа — вот что действительно способно отвлечь хотя бы на время. Усевшись за незаконченную презентацию, Мин всеми силами пытается вникнуть в суть расплывающихся букв, но через пятнадцать минут подобных стараний начинает нещадно ныть голова. Телефон трезвонит поступившей смс. Она от Чонгука. «Спокойной ночи, хён».

***

Проходят четыре дня. На нервах и болеутоляющих, на вечной панике и неугасающем чувстве тревоги. Чонгук пишет каждый день: желает доброго утра, спрашивает, как дела, чем его хён занимается, а ближе к вечеру из раза в раз прилетают «устал за день?» и «сладких снов». Юнги не отвечает, ставит на беззвучный. Он боится подходить к телефону и просматривать всплывающие виджеты уведомлений. Он не может нормально работать, не может спать, есть — он жить нормально не может. Чонгука, как на зло, тотальный игнор не отрезвляет — парень как по расписанию спамит сообщениями, приукрашивая текст ванильными смайликами. Чего он добивается? Чего хочет? Юнги на грани нервного срыва. Отдыхает он лишь в день защиты диплома — тогда от мальчишки не приходит ни стикера. И если Мин надеялся, что этот момент станет переломным и за сутки вынужденной паузы Гук одумается, то ничего подобного не происходит: юнец в полдень следующего дня вновь напоминает о себе. Ты даже не спросил, как прошёл мой экзамен. Нет смайликов, зато появилась точка. Почему ты меня динамишь, Юнги? Что я сделал? Не хочешь объясниться? А что он скажет? Что влюблён в парня лучшего друга и дозволил себе в ту ночь лишнего? Скажет, что боится внезапно вспыхнувшей заинтересованности Чонгука; боится, что его действия в постели могли что-то значить? Расскажет про то, как отвращение к себе ядом разносится по венам и отравляет изнутри? Как Юнги должен объясниться, чтобы не стало ещё хуже? Пожалуйста, позвони мне. Или давай увидимся Нет. Он и без того видит Чонгука каждый день перед глазами и каждую ночь во снах: его поджарое тело, облитое жёлтым маревом свечей, его надломленные брови и приоткрытые губы, его слипшиеся волосы, капельки смазки на дёргающемся члене. Юнги видит и слышит: шёпот, тяжелые вздохи, стоны, мольбы. Он до сих пор фантомно ощущает его пальцы на своей коже, смакует вкус поцелуя. Как можно общаться дальше, когда граница стёрта и перед тобой уже не парень Ким Тэхёна, а человек, которого безумно хочешь? Юнги трусливо игнорирует и эти сообщения. Нужно время. В дальнейшем он обязательно извинится, попробует отмазаться загруженностью на работе или соврёт про потерянный телефон. Он что-нибудь придумает, дабы избавиться от недопонимания и вернуть пошатнувшееся доверие. Но потом. Сейчас видеть Чонгука опасно, сейчас видеть Чонгука больно. Как и Тэхёна. Проходят ещё два дня. Воскресный вечер Юнги проводит в компании крепкого кофе и наконец доведённой до ума презентации — мужчина вносит последние правки и проговаривает вызубренное наизусть промо для нового проекта компании. Мобильный разряжен больше суток. Так спокойнее. Сегодня впервые за минувшую неделю удалось поспать больше трёх часов. От нарушившей рабочую тишину трели дверного звонка рука Юнги с чашкой кофе дёргается, напиток разбрызгивается и оставляет пятна на белой футболке. Он никого не ждёт. Курьер ошибся квартирой? Нет, это не курьер и даже не горящие соседи. Это Чонгук. Сердце начинает колотиться как ненормальное. Первый порыв — притвориться, что нет дома, сбежать, отсидеться в шкафу, чёрт возьми! Юнги двадцать восемь, и в данную минуту ему ничуть не стыдно за такое позорное ребячество. Прошла всего неделя. Он не готов, он не может… Очередная трель звонка молотком бьёт по нервам. — Открывай. Твоя машина на парковке. Ты дома. Невыносимо. Даже видеть парня в дверной глазок тяжело, а что будет, если его впустить? А Юнги придётся это сделать, иначе он возненавидит себя ещё больше, если продолжит играть роль конченного мудака, не способного нести ответственность за свои поступки. Щелчок замка, стальная ручка опускается вниз. Ладонь влажная, холод металла оставляет на ней ожог. Во рту пересыхает, в горле першит. Юнги прокашливается, но всё равно звучит хрипло. — Привет. Чонгук молчит. Не пытается пробраться внутрь квартиры, даже не шевелится. Молчит и смотрит своими огромными шоколадными глазами, в которых читается жирный вопросительный знак. Парень мокрый насквозь. На улице льёт с самого утра. — Я войду? — Конечно. Юнги делает шаг назад, позволяя гостю пройти. Чонгук небрежно задевает его плечом. Обижен. — Я сейчас принесу тебе полотенце и сменную одежду. — Мужчина действительно волнуется, а ещё он не может не воспользоваться лишней минутой в одиночестве. — Не нужно. — Нужно. Ты заболеешь. — А тебе есть до этого дело? — ядовито сплёвывает, приподнимая уголки губ в истеричной усмешке. — Я не понимаю. — Брось, — хмыкает, качая влажной головой. Пласт лунного света через кухонное окно падает на мальчишечий профиль, превращая смуглую кожу в иссиня-графитовое серебро. — Ты всё прекрасно понимаешь. Именно поэтому ты избегаешь меня. — Послушай… — Не надо. Не надо врать, хён. Бояться нормально. Я тоже боюсь. Но своим пренебрежением ты делаешь мне больно. — Чонгук… — Сухой язык царапает нёбо. Слова обретают физический вес и консистенцию, слизью застревая в пересохшем горле. — В самую последнюю очередь я хочу, чтобы ты страдал. Ты дорог мне, я тебя люблю. Как и Тэхёна, — добавляет поспешно, чувствуя, как заветная фраза кислотой разъедает губы. — Что бы там ни было, нам лучше забыть и не думать. — Я не хочу. Не хочу забывать; двигаться дальше, якобы ничего не случилось, не хочу. — Парень подходит ближе и касается чужой руки. Пальцы влажные и холодные. Юнги покрывается мурашками и задерживает дыхание. — Ответь мне, от чего ты сбегаешь? От кого? От меня или от себя? — Чонгук, прошу… Юноша ступает ближе и касается мокрой грудью пульсирующего жаром тела. — Я тебе нравлюсь? Разумеется, он понял. Невозможно не понять. Юнги как открытая книга. Мужчина был прав: его проверяли, жестоко надругались над чувствами. — Ответь, хён. Я тебе нравлюсь? — подаётся ближе и выдыхает в приоткрытые губы. Юнги нечем дышать. Своим взглядом Чонгук потрошит его душу, раскрывает в груди огромную чёрную пропасть и тащит оттуда наружу трепетно хранимые годами под сердцем секреты. Мужчина не замечает, как с уст слетает тихое хриплое «да». Секунда. Другая. Третья. Мучительно долго — пожалуй, целую вечность — ничего не происходит. Потемневшие глаза масляно блестят и топят в пучинах вспыхнувшего безумия. Вместо всякого ответа губ Юнги трепетно касаются. Чонгук сжимает его руку в своей. Целует так нежно, что колени норовят подогнуться. Сжавшееся сердце кровоточит вспоротыми чувствами. Юнги больно. — Убедился? — бросает, стоит парнишке заглянуть ему в глаза с немым вопросом — ведь хён на поцелуй так и не ответил. — Доволен? — Что? — Брови Гука округляются. Юноша искренне удивлён. — О чём ты говоришь? Мин хмыкает и вырывает руку. — Ты поэтому уговорил Тэхёна на эксперимент, подсовывая мою кандидатуру? Хотел удостовериться, что я в тебя влюблён? — Юнги… — Парень в недоумении хлопает длинными ресницами. — Я никого не просил. Это была идея Тэ-тэ. Он захотел разнообразить нашу половую жизнь и предложил тебя в качестве третьего партнёра. — Что? — Мужчина не верит своим ушам. — Что ты сейчас сказал? Обеспокоенный, Чонгук вновь ищет чужую руку, но Юнги не даётся. — Тэхён уговорил меня попробовать что-то новенькое. Он сказал, что у тебя сейчас не лучший период в жизни и такой опыт как нельзя лучше поможет отвлечься. Мин делает шаг назад. Ещё и ещё. Прижавшись к стене, закрывает лицо ладонями. — Боже мой… Он догадался. — О чём? Что происходит, Юнги? Это он тебе сказал, что идея моя? Мужчина в неверии мотает головой. Конечно! Самонадеянный индюк! Считал Тэхёна слепым идиотом, но по итогу сам им и оказался. Теперь понятно, почему тот так смотрел, почему пытался показать, что Чонгук его. — Как он мог так поступить? — бормочет Юнги, зачёсывая волосы от лица. — Если он знал о моих чувствах, почему просто не поговорил? Он выставил меня цирковым зверем, кому в обмен на представление протянули лакомство. — Юнги… — Чонгук делает шаг навстречу, но мужчина выставляет руку. — А ты? — горько усмехается. — Зачем ему подыгрывал? Вы оба решили посмеяться надо мной? — Да о чём ты всё время говоришь? — не выдерживает и повышает голос. — Неужели ты не понял, что нравишься мне? Словесная бравада рассыпается на рваном вдохе. Юнги шевелит губами, но не может проронить и звука. Чонгук напротив выглядит испуганным. — Не молчи, хён… — умоляет юноша, несмело ступая ближе. Позволив тяжелым векам сомкнуться, Юнги смачивает пересохшие губы. В груди пульсирует страх, липкими пальцами он сдавливает горло. — Нет, Чонгук. Ты не должен. — Почему? — по-детски удивляется, хлопая ресницами. Потому что в одиночку он со своей влюблённостью ещё как-то справится. — У тебя есть Тэхён. Слова звучат как приговор, звучат как диагноз о неизлечимой болезни — ими Юнги давится. Чонгук напротив бледный как бумажный лист. Сжимает в руках края вымокшей рубашки и хватает воздух дрожащими губами. Этой фразой Мин невольно залепил ему пощёчину. — Ты прав. — Чонгук согласно кивает. В сумраке прихожей кажущиеся чёрными глаза начинает влажно блестеть. — Но сердцу не прикажешь, хён. Эти чувства я не выбирал. Парнишка делает шаг навстречу — Юнги не перечит. Он выглядит разбитым, об острые осколки его чувств Чон боится пораниться. — Я не хочу причинять боль: ни Тэхёну, ни тебе. — Застыв совсем близко, поднимает руку и касается мягких тёмных волос. От незатейливой ласки у Юнги сбивается дыхание. Чонгук клянётся, что слышит, как колотится в груди его сердце. — Но так не получится. Кто-то обязательно будет страдать. — Я знаю, хён, — шепчет одними губами. Слеза срывается с уголка глаза и скатывается по щеке. — Я знаю. За это я себя и ненавижу. Юнги не ведает, что творит. Он не думает о последствиях, когда отрывается от стены и подаётся навстречу. Когда целует. Губы Чонгука холодные и влажные от дождя. Они солёные от хлынувших слёз. Парень весь дрожит. Он задыхается. Юнги кладёт руки ему на талию, притягивает ближе и вжимается в гибкое стройное тело своим. Хнычущий стон тонет в танце сплетающихся языков. Чонгук отзывчивый, Чонгук податливый. Под мокрой тканью рубашки прячется пышущая жаром кожа. Юнги слишком долго себя сдерживал, его слишком долго морили голодом. Не разрывая поцелуй, удаётся добраться до спальни. По пути ноги врезаются в угол кресла, затем рукой Чонгук сбивает статуэтку с комода. Упав на мягкий матрац, он за ворот футболки тянет Мина на себя. Тяжесть мужского тела необходима как глоток воды в пустыне, как кислород на дне океана. Юнги горячий. Его кожа обжигает. Руки гуляют везде и нигде одновременно: Чонгуку мало, Чонгук жаден, он хочет коснуться хёна везде, хочет почувствовать его всего, почувствовать в себе. — Сними, — умоляет, цепляясь дрожащими пальцами за края футболки. Мин слушается и стягивает неугодную вещицу. Чонгук под ним извивается в нетерпении. Хватается руками за обнажённые плечи, талию, бёдра. Он кусает покрасневшие от поцелуев губы и нуждающе скулит. Тянется ладонями к лицу и начинает гладить. В свете ночника мокрые от слёз глаза горят тысячами жёлтых лампочек. Юнги опускает ладонь на высоко вздымающуюся грудь. Он чувствует, как в клетке рёбер бьётся сердце, как оно пульсирует под кожей. Сладкий вкус поцелуя на языке портит ядовитая горечь совершаемого предательства. — Хён… — взволнованно бормочет, накрывая жилистую руку своей. Страдания Юнги причиняют Гуку боль. — Пожалуйста, хён. — Чонгук… — Пожалуйста… — Вплетает пальцы в волосы и сжимает прядки на затылке. — Я хочу тебя. Ты мне нужен. Юнги не может. Он не в силах поступить правильно. Он так слаб. Он так сильно влюблён. Губы находят чужие. Чонгук так крепко обнимает, что у мужчины трещат рёбра. Он задыхается. Задыхается от любви, от нежности, от тлеющего в груди тепла, что разрастается до испепеляющего кости жара. Мокрая рубашка Чона летит на пол, следом его джинсы и бельё. Теперь кожа к коже, сердце к сердцу. Рука опускается между ног и скользит в узость упругих ягодиц. Чонгук разводит бёдра шире. Обхватив Юнги за плечи, выгибается, когда липкие прохладные пальцы медленно погружаются в него. От нескончаемых поцелуев горят губы. Волосы липнут к влажной от пота коже. Сбитое тяжёлое дыхание, всхлипы, стоны. Под сплётшимися телами комкаются простыни. Чонгук запрокидывает голову и выгибается в пояснице, когда толстый пульсирующий член оказывается внутри. — Я так хотел этого в наш прошлый раз, — шепчет Мину в шею, впиваясь пальцами в перекатывающиеся мышцы на спине. Размашистый толчок выбивает из груди высокий стон. — Хотел тебя, а не его. — Не надо, прошу… — Почему? — Чонгук заглядывает мужчине в потемневшие от возбуждения глаза. — Почему я не могу говорить о своих чувствах? — Парень касается чужих приоткрытых губ, нежно подсасывает нижнюю и проводит костяшками пальцев по щеке. — Я люблю тебя. Юнги замирает. Его сердце трепыхается в костяной тюрьме рёбер, как птица в клетке. Мужчина хмурит брови, язык проходится по распухшим губам. — Повтори. Он клянётся, что если услышит эти три слова снова, то уже никакой Тэхён и крепкая многолетняя дружба не вырвут у него Чонгука. — Я тебя люблю. Предохранители сорваны. Признание дурманит как опиум, пьянит как виски. Голова кружится, и Юнги утыкается лбом парню в плечо. Чонгук тяжело дышит, его грудь высоко вздымается, а там, под пленом плоти и крови, галопом скачет сердце. — Люблю тебя, — шепчет Мин в разгорячённую кожу и возобновляет толчки. Глубокий и резкий заставляет юношу вскрикнуть. — Люблю тебя, — повторяет на выдохе в губы, а затем снова целует. Чонгук выгибается и обвивает бледный торс ногами. Он подаётся навстречу, руками не переставая трогать хёна везде где только можно. Спёртый воздух спальни густой и плотный. Он липкой патокой оседает на коже. От касаний алеют ожоги. По венам растекается жидкий огонь — яд, которым оба рады травиться. Звонкие шлепки тел, влажные чмоки, надрывные стоны. Чонгук задыхается. Запрокинув голову, он ртом хватает кислород. Шею терзают настойчивые губы, пальцы сжимают талию до синяков. — Пожалуйста, — умоляет, когда набухшая головка в очередной раз мажет по простате. — Пожалуйста, — повторяет и закатывает глаза от удовольствия, когда крупная ладонь хёна ложится на его член. Юнги не может перестать смотреть, не может перестать любоваться. Красота Чонгука его разрушает. Мужчина так сильно влюблён, что готов все звёзды с неба собрать, готов пешком обойти всю землю, готов сердце вырвать из груди и преподнести на блюде. Он хочет, чтобы «сейчас» длилось вечно, хочет, чтобы Чонгук принадлежал ему. Теперь, зная, что хранимые под сердцем чувства взаимны, он не может их сдерживать — в своей любви Юнги захлёбывается. Содрогаясь всем телом в оргазме, Чонгук не смеет глаз закрыть — он смотрит в чужие, тонет в них, сходит с ума. Он счастлив. Впервые за пару лет так искреннее и по-детски безмятежно счастлив, что хочет кричать. Гук касается мужской щеки и проводит большим пальцем по острой скуле. То, как Юнги смотрит, скручивает низ живота в тугой жгут. Лисьи глаза как густой вязкий дёготь. Влажные ресницы слипаются, капля пота плывёт по виску. Щёки румяные, горячие, линия густых бровей в удовольствии изогнута. Длинные пряди спадают вниз и щекочут. Губы Юнги приоткрыты, красные и распухшие, они так и манят — Чон проводит по ним подушечкой большого пальца. Юноша не выдерживает и подаётся ближе, дабы поцеловать. Подмахивая бёдрами, он желает ускорить чужое возбуждение. Мин заходится дрожью. Чонгук слышит его хриплый стон, чувствует, как горячая сперма растекается внутри. Да, Чонгук определённо счастлив, потому что любит, потому что любовь его взаимна. — Не отстраняйся, — просит, когда любимый, уткнувшись ему лбом в плечо, пытается восстановить дыхание. — Мне очень хорошо, Юнги. С тобой хорошо. — Как давно? — хрипит Мин в разгорячённую кожу. Чонгук смаргивает пот и облизывает распухшие губы. Рука гуляет по просторам чужой спины. — С того момента, как Тэхён нас познакомил. Мужчина поднимает голову. — Четыре года? — Да. — Но… Боже мой… — Юнги буквально давится словами. Глаза цвета крепкого кофе широко распахнуты. Мужчина поражён до глубины души. Он удивлён и обескуражен. Он не может поверить. — Как ты… Зачем… Почему молчал столько времени? — А что я мог? Тэхён буквально вырвал меня из лап нищеты, одарил нежностью и любовью. Никто никогда прежде так обо мне не заботился. Я боялся всё это потерять. Боялся потерять впустую: шанс на взаимность был ничтожно мал, а всё испортить и перечеркнуть — максимальный. — Чонгук… — Я знаю, что плохо поступил. Знаю. И я ненавижу себя за все эти годы притворств. Но я не мог допустить, чтобы ты исчез из моей жизни. Я хотел видеть тебя, разговаривать, касаться, даже если и быть нам суждено всего-навсего друзьями. Ты существовал в моей жизни, пока в ней существовал Тэхён. Я не мог тебя потерять. Карие глаза наполняются слезами. — Гуки… — Я конченный эгоист. Мне нет прощения. Я знаю. Знаю. — Соль хлынувших слёз заставляет щёки гореть. Тело сотрясает мелкая дрожь. — Но я правда боялся. Ты бы отвернулся от меня, встал на сторону друга, которого предали. И это справедливо. Я всё это понимал и боялся. Даже если Чонгук и виноват, видеть его разбитым для Юнги невыносимо. Сердце разрывается от горя. Цветы, что раскрыли бутоны и потянулись навстречу теплу, окропила кровяная роса. — Маленький мой, — шепчет в мокрую от слёз кожу и смазывает влагу губами. — Любимый мой. — Поцелуи-бабочки порхают по всему зарёванному лицу. — Если бы я знал, если бы я только знал… — То что? Что бы сделал? Ты не пошёл бы против Тэхёна. Ты любишь его и дорожишь им. Юнги нечего на это сказать, ибо Чонгук прав. Даже сейчас, когда в руках любимый человек, Мина гложет вина. Ядовитая горечь разъедает его душу. — Тэхён не заслуживает боль, что мы с тобой ему причинили. — Он замечательный. — Гук всхлипывает, тычась носом мужчине в плечо. — Я отчаянно пытался полюбить его в ответ, но не смог. А ведь Юнги догадывался, что воспеваемая Тэхёном любовь исходит лишь от него одного. Догадывался, но не предпринял попыток на эту тему поговорить: ни с другом, ни с Чонгуком. — Мне так жаль, Гуки, — шепчет в спутавшиеся на виске волосы. — Так жаль, что всё зашло слишком далеко. — Ты не хотел этого? — Чон заглядывает в чужие глаза с опаской. — Считаешь произошедшее ошибкой? — На последнем слове голос предательски срывается. — Не смей так думать. Я тебя люблю. Ты слышишь? — Поглаживая мокрую от слёз щёку большим пальцем, Мин оставляет на кончике мальчишечьего носа поцелуй. — Я тебя люблю. — Мне страшно, Юнги. — Я поговорю с ним. Тэхён должен знать правду. По крайней мере, услышать её от нас.

***

Дождь не прекращая барабанит по стёклам, ветер завывает раненым зверем — непогода стирает следы свершившегося безумия, укрывая преступников за непроглядной стеной небесной печали. В полумраке спальни горящий ночник измазывает жёлтой красной обнажённые тела. — Знаешь, — начинает Чонгук, указательным пальцем рисуя незамысловатый узор на мужской груди, — а я ведь понял, что ты влюблён в меня куда раньше, чем случилось то, что случилось. — Неужели я был так очевиден? — Это не проявлялось в чём-то конкретном. Ты всегда хорошо ко мне относился. Просто в такие моменты я позволял себе немного больше. Я ненавязчиво пытался раскрыться. Поцеловав парня в макушку, Юнги накрывает на груди его руку своей. — Я боялся думать, что это могло что-то значить. Я отгораживался от подобных мыслей и от тебя. Меньше всего на свете мне хотелось влюбиться в парня лучшего друга. — Что теперь будет? — Чонгук поднимает голову и заглядывает в тёмные лисьи глаза. — А ты чего хочешь? — Быть с тобой. Юнги пытается улыбнуться, да только улыбка эта насквозь пропитана грустью. — Каким бы замечательным Тэхён ни был, не думаю, что он благословит наш союз. — Ты не хочешь его терять? — Не хочу, — честно отвечает, — но тебя я не хочу терять больше. Чонгук подаётся ближе и оставляет на губах влажный поцелуй. — Зачем он устроил эти игры? — Парень отстраняется и поднимает взгляд. — Похоже на очную ставку. Это жестоко. — Я не знаю, Чонгук. Не знаю. Тэхён живёт под масками. Порой я не в силах разобрать, что он чувствует на самом деле. За беззаботностью прячется боль, за солнечной улыбкой — темнота под сердцем. Я люблю его, но не стану искать оправданий этому гадкому поступку. — Мы ведь провалили его проверку? — Шмыгнув носом, Гук утыкается лицом в горячую шею. Рука Юнги крепче сжимает его талию. — Боюсь, что да. — Это всё так сложно. Наверняка Тэхён не преследовал цели свести нас, а его сумасшедшая идея обернулась именно этим. — Чонгук облизывает губы и вдыхает мускусный аромат разгорячённой кожи. — В ту ночь я ведь окончательно понял, что нравлюсь тебе. — Ты поэтому позволял себе вольности? — Нет. Я их позволял, потому что тебя люблю. Юнги вплетается пальцами в густую волнистую копну шоколадных волос и закрывает глаза. — Мы столько дров наломали, Чонгук. Я не знаю, как посмотрю Тэхёну в глаза. — Я не оставлю тебя, мы вместе с ним поговорим. — Он дома? — Ты хочешь прямо сейчас? — Завтра. Точнее уже сегодня. Я не пойду на работу. Я не хочу тянуть. Не хочу больше врать и притворяться. — Мы повздорили, когда я уходил. Тэхён не отпускал. Боюсь, он понял, куда я собираюсь на ночь глядя. К кому. — Мы полагали, что самые умные, а Тэхён давно нас обыграл и уничтожил.

***

Позднее утро. Буря стихла, но небо всё такое же грузное и цвета пыльного асфальта. Туман застилает на горизонте линию гор. Зелень листвы в сумраке непогоды потеряла сочные краски и выглядит выцветшей. Депрессивный фильтр природы накладывает тёмный отпечаток на и без того упадническое настроение. Чёрная хромированная Ауди паркуется во дворе элитного ЖК, но из автомобиля никто не спешит выходить. Чонгук потягивает холодный латте через трубочку, Юнги, приоткрыв окно, курит. — Ты готов? — с затаившейся тревогой в шоколадных глаза Гук смотрит на возлюбленного. — Нет. Не готов. И не думаю, что буду. — Он не писал мне с ночи. Ни одного сообщения или звонка. — Потому что он знает. Чон опускает стаканчик с недопитым кофе. — Давай пойдём сейчас. Если я просижу здесь ещё хотя бы минут пять, страх окончательно возьмёт верх, и я попросту сбегу. Юнги делает последнюю затяжку и тушит истлевшую до фильтра сигарету. Его руки мелко подрагивают. — Да. Ты прав. — Он разворачивается к Чонгуку и пытается приободряюще улыбнуться — выходит из ряда вон плохо. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. — Парень тянется и оставляет на горьких от табака губах нежный поцелуй.

***

Чонгук открывает квартиру своей копией ключей. К нему никто не выходит, дежурного приветствия тоже нет. Тихо. На кухне никого, в спальне — пустая незаправленная постель. Тэхён обнаруживается в гостиной с бутылкой коньяка. Помятый и с синяками под глазами, он своим внешним видом кричит, что всю ночь не спал. — Привет, — несмело начинает Гук, проходя в просторную светлую комнату, стены которой сейчас буквально сдвигаются, заставляя чувствовать себя зверьком, пойманным в клетку. Ким переводит на возлюбленного взгляд — он и бровью не ведёт, когда рядом с Чоном стоит его лучший друг. Тэхён не пьёт, его буквально воротит от спиртного, а сейчас рюмка коньяка заливается в горло одним глотком. У Юнги под рёбрами начинает ныть. Вытерев влажную руку о штанину, мужчина делает шаг вперёд. — Нам надо поговорить. — О чём? — Выгибает в вопросе изящную бровь. — О том, что Чонгук ночевал у тебя? Или о том, что он в тебя влюблён? Тэхён пристально смотрит на друга, на то, как он бледен, как дёргается его кадык и широко раздуваются ноздри. Смотрит в глаза и не видит смятения. — Ты знаешь, — делает вывод, нервно усмехаясь и качая головой. — Как давно? — С той ночи, когда ты решил столкнуть нас с Чонгуком лбами в грязном эксперименте под названием «просто секс». — Юнги не знает, откуда в его голосе берётся вся эта сталь, не знает, почему ещё не плачет, ведь видеть Тэхёна с треснутой маской безмятежности больно. — Но ведь мой «эксперимент» пошёл вам на пользу, не так ли? — Ким салютует рюмкой и делает глоток. — Стоите вон рядышком, сияете влюблённые. Скажите, вы сегодня переспали? Только честно. — Не переходи черту, Тэхён. — Мы уже давно за этой чертой, Юнги. Все мы. Вы с тех пор, как влюбились друг в друга, а я — с момента, когда начал закрывать на это глаза. — Мы не обманывали тебя. Не крутили роман за твоей спиной, — вступается Чонгук. — Я знаю, зайка. Понял это из того, как неловко вы себя вели друг перед другом нагишом. Словно два девственника, — фыркает и подливает ещё коньяка. Чон презрительно морщится. — Значит, показательное шоу ты организовал не с целью проверки наших чувств? Твоей задачей было выявить измену? Тэхён поставленный вопрос будто не слышит. Оторвавшись от спинки кресла, он подаётся вперёд. — Скажи, Чонгук, — печальная улыбка уродует красивые губы, — ты когда-нибудь меня любил? — Не надо, — просит Мин, инстинктивно становясь к парню ближе и закрывая его собой. — Нет, Юнги. Пусть скажет. Пусть скажет, потому что я любил его все эти чёртовы годы. Любил больше жизни и готов был буквально на всё, даже убить. Любил и люблю до сих пор. Побледневший Чонгук почти не дышит. Он нервно мнёт в пальцах края рубашки и пожёвывает щёку изнутри, пока та не начинает кровоточить. Почерневшие глаза Тэхёна режут без ножа, отдирают кусок плоти за куском, оставляют под сердцем укрытую одеялом пепла выжженную пустошь. Больно. Стыдно. Не найдясь со словами, юноша опускает взгляд. — Я так и знал. Опустевшая рюмка уходит на журнальный столик. Тэхён берёт бутылку и делает глоток с горла. — Прекрати. Тебе потом будет плохо, — не выдерживает Юнги. — Заботишься? Серьёзно? Как мило! — Не нужно пытаться укусить. Я не хотел причинять тебе боль. Чонгук тоже не хотел. Так получилось. — Оттого мне и паскудно, Юнги. — Большие карие глаза наполняются слезами. — Я не могу сейчас сорваться, не могу опустошить себя от этой ядовитой черни, что разъедает грудь. Не могу наорать на вас и во всём обвинить. А знаешь, почему? — Мужчина поднимает на друга взгляд полный отчаяния. — Потому что сам виноват. Я мог сразу поговорить с Чонгуком, поговорить с тобой. Мог не мучать себя этими невзаимными чувствами, но я как дурак верил, что обойдётся, что Чонгук перегорит к тебе и у нас всё будет хорошо. Я так его люблю, что простил бы даже измену. Сердце Юнги трещит по швам. В носу щекочет. Сжатые в кулак руки ногтями царапают ладони. — Я знаю, как Чонгук дорог тебе. Именно поэтому парень моего лучшего друга — это последний человек на земле, в которого бы я хотел влюбиться. Ким согласно кивает, поджав губы. Слеза срывается с чёрных ресниц и скатывается по бледной впалой щеке — мужчина тут же утирает её рукавом свитера. — Не держи на него зла, — начинает Чон, бросая взгляд на возлюбленного. — Юнги всегда хотел тебе только добра. Он боялся своих чувств, гасил их, он бы ни за что не раскрыл свой секрет, если бы не я. Во всём виноват я. Я один. Обманывал, притворялся, пользовался. Не прошу меня простить, я этого не заслуживаю, но Юнги ненавидеть ты не должен. — Я никого из вас не ненавижу, Гуки. — Тэхён поднимает блестящий взгляд: застывшие слёзы как острые льдинки — они впиваются в сердце и ранят. — Разве что только себя. — Тэхён… — Чон делает шаг навстречу, но вытянутая в протесте рука заставляет его замереть. — Нет. Не нужно этих неуместных нежностей, жалости не нужно. Просто уходите. — Сделав глоток виски, Ким утирает рот тыльной стороной ладони. — Тэхён… — пытается уже Юнги. — Уходите. Чонгук смотрит на Юнги. Тот, болезненно-зелёный, тяжело дышит и буравит взглядом пушистый ковёр на полу. Юноша хочет взять любимого за руку, но не находит в себе смелости. — Пошли, — легонько касается плеча. — Да. Идём, — отзывается Мин, поднимая голову и показывая искажённое гримасой боли лицо. В дверях Тэхён будто вспоминает такое очевидное: — На этой неделе ты должен забрать свои вещи, Чонгук. Парень не оборачивается. Поджав губы, он опускает дверную ручку. — Я тебя понял.

***

До квартиры Юнги никто не говорит ни слова. Ауди заезжает на подземную парковку и тормозит на отведённых для стоянки квадратах. Фары гаснут, двигатель глохнет, да только уснувший автомобиль всё равно не спешат покидать. Холодный свет флюоресцентных ламп призрачным лучом освещает салон, в котором тишину режет лишь тяжелое дыхание. — Лучше бы он наорал, — первым сдаётся Чонгук. — Он и сам этого хотел, оттого и надеялся разоблачить измену — чтобы хоть какой-то повод был сорваться. — Такая пустота внутри. — Ты ведь всё равно его любишь. Не так, как он хочет, но любишь. Он тебе дорог. — Я плохой человек, Юнги. Я не заслуживаю Тэхёна. Я не заслуживаю тебя. — Не смей. — Мин поворачивается и наклоняется к пассажирскому креслу, чтобы коснуться чужой щеки. — Все мы совершаем ошибки и поступаем не так, как велит совесть. — Я люблю тебя, — шепчет Чонгук и подставляет под ласку, потираясь о ладонь. — Я очень сильно тебя люблю. Мне больно сейчас. Но если только через боль я могу быть с тобой, я выпью её ещё больше. Я ни о чём не жалею. — Иди ко мне. — Юнги раскрывает руки, позволяя укутаться в тёплые объятия. — Нам всем сейчас больно, но это пройдёт, раны затянутся. Я уверен, что и Тэхёну будет лучше. Чонгук жмётся теснее и утыкается носом в горячую шею. В носу щиплет, под веками песок. Парень не может сдержать слёз. — Скажи, что любишь меня. — Я тебя люблю. — Скажи ещё. Мин наклоняется и пальцами убирает завесу волнистых прядей с мальчишечьего лица. Губами касается влажной солёной щёки. — Я тебя люблю, — шепчет на выдохе и позволяет слезе скользнуть с уголка глаза. — Мы со всем справимся, правда? — Обязательно, Чонгук. Мы справимся.